Keep calm and carry on
Марина должна была прийти в семь, сразу же как освободится, но поднялся такой безобразный ветер, что она опоздала. Немыслимо было идти, когда на улице валит телеграфные столбы и деревья, она и не пошла. Задержалась на кафедре, допила отсыревший и в сущности давно испорченный чай, съела оставленный на черный день кусочек шоколадки, заботливо укутанный в серебряную фольгу, дочитала вчерашнюю газету, полную призывов к бдительности и сохранению спокойствия, дождалась, пока ураганные порывы превратятся во что-то более-менее безопасное, и в половине десятого покинула университет.
Она с горечью думала о том, что вряд ли успеет что-то приготовить. Это, конечно, не ее вина, но Алексей останется голодным. Он, наверно, так и сидит на жареном хлебе с яичницей, ему ведь лень делать что-то существенное, а она могла бы сварить суп, если бы пришла вовремя...
Мысли скакали, как белки во время лесного пожара, Марина прятала в карманы пальто замерзшие руки. До Бременской от университета было полчаса ходу.
– Как ты хороша, – сказал он, залюбовавшись, когда она вошла. И Марина закраснелась – Алексей нечасто баловал ее комплиментами. – Как ты хороша... Моя волшебница, мое счастье, моя богиня... Не испугалась погоды, моя храбрая девочка...
Да, такие слова он говорил нечасто. Должно быть, действительно соскучился. Или все же переживал, как она доберется?..
Он начал ласкать ее еще в коридоре. Помог снять пальто, сжал пальцы в своих ладонях – горячих, крепких, какие и должны быть у мужчины в самом расцвете сил. Втайне Марина обожала его руки – внимательные, чуткие, способные на удивительные, чудесные вещи. Руки, которые одинаково хорошо управлялись с инструментами и ее телом – истомившимся, торопящимся сбросить с себя цепи условностей и приличий телом...
Руки забрались под кофточку, накрыли нежные полукружия грудей, сжали мгновенно отреагировавшие, затвердевшие темными пуговками соски. В зеркале, висевшем над обувной тумбочкой, Марина увидела свое лицо - и едва не упала: серые глаза потемнели от страсти, обычно бледное лицо горело, волосы выбились из прически. Она часто и тяжело дышала, словно больная, хватая губами прохладный, спасительный воздух: он был ей так нужен, нужен – как и этот мужчина, чьи губы обычно складывались в ироническую усмешку, тот, который больше не улыбался – ведь и она была ему нужна, так нужна сейчас...
А потом она закрыла глаза и больше не думала. И это было счастье.
Ей было так хорошо. Так хорошо и сладко. И университет, и кафедра с пыльными цветами в старинных глиняных горшках и портретами корифеев на стенах отошли куда-то на задний план, забылись, став неважными, словно придуманными. И будто вовсе несуществующими.
Они провели ночь вместе, бок о бок. Она спала в его объятьях, стараясь прижаться теснее, еще теснее, так тесно насколько возможно, ведь именно так, почти слившись с его жилистым, крепким телом, можно было забыть о тревоге. Когда она спала рядом с ним, казалось, ничто не может ей угрожать: ни ураганы, ни взбесившиеся цены, ни даже война. То была иллюзия, но какая сладкая, какая теплая иллюзия – и такая необходимая. В нее укутывался, словно в тяжелое зимнее одеяло, голова почти отключалась, и можно было спать и видеть сны – сны, а не кошмары.
А утром она ушла. Ей нужно было к восьми на работу – в восемь тридцать уже начинались занятия – и она даже не стала делать завтрак: выпьет кофе на кафедре. Ничего.
Он проводил ее до двери.
– Удачи, девочка.
Она потянулась, чтобы быстро, формально поцеловать его в щеку – и тут же отвернулась, не желая видеть радость и облегчение от ее ухода.
Алексею нравилось быть одному. Он любил, когда она приходила, но быть может, еще больше любил, когда она закрывала за собой дверь.
И Марина, разумеется, знала об этом. Но – умненькая и тактичная – некоторые вещи она предпочитала на обсуждать. Просто не видела в этом смысла.
