Колобок слез с подоконника и прошёлся по кухне. Походка у него, в силу анатомии, была однообразная, но в ней появилась новая интонация.

— Я хочу жениться, — сказал он.

— На ком?

— На гейше.

Бабка перестала мешать в кастрюле и обернулась.

— У нас тут до ближайшей гейши примерно девять тысяч километров, — сказала она. — Ты собираешься катиться?

— Если потребуется.

— Ты до магазина не докатываешься, тебя кошка перехватывает.

Колобок посмотрел на бабку с лёгким превосходством.

— Кошка — это было один раз. И я был молод.

— Это было во вторник.

В углу кухни сидела соседка Зинаида Павловна, которая зашла за солью полтора часа назад и забыла уйти. Зинаиде Павловне было шестьдесят два года, она носила халат в цветочек и считалась в посёлке старой девой с такой непререкаемостью, что это было уже почти научное звание.

Бабка посмотрела на Зинаиду Павловну.

Зинаида Павловна посмотрела на бабку.

Произошёл тот особенный женский обмен взглядами, после которого обычно кто-то выходит замуж против своей воли.

— Зина, — сказала бабка медленно. — А у тебя ведь дома есть шёлковое покрывало.

— Есть.

— И веер от комаров.

— Есть.

— И ты в школе танцевала вальс.

— Один раз. В седьмом классе.

— Достаточно, — сказала бабка.

Колобок насторожился, но из вежливости промолчал.

Через сорок минут на кухню вышла гейша.

Гейша была ростом метр шестьдесят два, имела на лице слой пудры толщиной с хороший наст, два кружка свёклы на щеках и чёрные нарисованные брови, расположенные с разной степенью энтузиазма. На голове у гейши было намотано полотенце, скреплённое двумя вилками. Шёлковое покрывало было подпоясано бабкиным фартуком.

— Конничива, — сказала гейша голосом Зинаиды Павловны.

Колобок прищурился.

— А почему у гейши голос Зинаиды Павловны?

— Это диалект, — быстро сказала бабка. — Северный.

— Северный диалект японского?

— У них там тоже север есть, — сказала бабка с раздражением. — Ты что, географию не учил?

Колобок задумался. География у него действительно хромала, потому что он был круглый и карты с него сползали.

— Ладно, — сказал он осторожно. — А почему у неё на щеках свёкла?

— Это сакура, — сказала бабка.

— Сакура — это дерево.

— А свёкла — это её цветение, — невозмутимо ответила бабка. — В обрезке.

Гейша тем временем поклонилась. Поклон получился скрипучий, потому что у Зинаиды Павловны был остеохондроз.

— Меня зовут Юкико-сан, — сказала гейша.

— А по паспорту?

— У гейш нет паспортов, — сказала бабка. — Они живут вне государства. Это известный факт.

Колобок снова задумался. С одной стороны, всё это было крайне подозрительно. С другой — Юкико-сан смотрела на него так, как на него последние тридцать лет не смотрел никто, включая участкового. У неё были добрые морщинистые глаза и неподдельный интерес к его круглости.

— Колобок-сан, — сказала гейша, опускаясь на табурет с осторожностью человека, у которого одно колено хуже другого. — Расскажите мне о себе. Я слышала, вы укатились от многих.

— От четверых, — скромно сказал Колобок. — И от кошки. Но кошка не считается.

— Это смелость, — сказала гейша. — В Японии так бы сложили хокку.

— Сложите.

Гейша задумалась. Брови её поползли в разные стороны.

— Круглый герой, — продекламировала она. — Катится мимо беды. Свёкла цветёт.

Бабка за её спиной показала большой палец.

Колобок медленно повернулся к деду.

— Дед.

— Что?

— У гейши под покрывалом виден край халата в цветочек.

— Это кимоно, — твёрдо сказал дед, не отрываясь от газеты.

— На кимоно написано «Зинаида».

— Это иероглиф.

— Кириллицей?

— Адаптированный.

Колобок снова посмотрел на гейшу. Гейша смотрела на него с надеждой человека, которому в шестьдесят два года впервые за долгое время предложили быть кем-то, кроме старой девы. У неё чуть дрожали нарисованные брови.

И вот тут произошло самое главное.

В Колобке проснулось мужское.

До этого момента Колобок жил жизнью преимущественно созерцательной. Он катился, его пытались съесть, он укатывался. Это был полный цикл его эмоциональной жизни. Но сейчас, глядя на свёклу, цветущую на щеках Юкико-сан, он почувствовал, как внутри у него что-то забродило, как тесто, из которого его в своё время и сделали.

— Юкико-сан, — сказал Колобок низким голосом, какого у него раньше не было. — А правда, что гейши умеют разное?

— Разное — это что? — настороженно спросила бабка.

— Не вам адресовано, — сказал Колобок, не оборачиваясь.

Бабка села.

Гейша поправила полотенце на голове.

— Гейша владеет искусством беседы, — осторожно сказала она. — Чайной церемонии. Игры на сямисэне.

— А что такое сямисэн?

— Это инструмент, — сказала гейша.

— Покажите, — сказал Колобок и посмотрел на неё так, что дед впервые за двадцать минут поднял глаза от газеты.

— Так, — сказал дед.

— Что — так? — спросил Колобок.

— Ничего, — сказал дед и снова уткнулся в газету, но газету теперь держал вверх ногами.

Колобок придвинулся к гейше ближе. Покатился, точнее. Покатился с намерением.

— Юкико-сан, — сказал он. — А вот если я, допустим, закатился бы к вам под кимоно, это было бы по-японски прилично?

Бабка поперхнулась.

— Колобок!

— А что?

— Ты что себе позволяешь?

— Я свататься пришёл, — с достоинством сказал Колобок. — На Востоке так положено. Сначала намёк, потом помолвка.

— Это какой намёк, ты что?

— Тонкий, — сказал Колобок. — Восточный.

Гейша молчала. Под пудрой у неё происходили процессы, которые в её шестьдесят два года происходили в последний раз примерно при Брежневе. Один кружок свёклы съехал ниже положенного, что придало ей выражение лукавое и не вполне приличное для старой девы.

— А ещё, — продолжал Колобок, входя во вкус, — я слышал, что у гейш есть пояс. И этот пояс, говорят, развязывается.

— Это оби, — машинально сказала гейша.

— Вот про оби я и говорю, — сказал Колобок. — Расскажите мне про оби подробно.

— Так, — сказала бабка и встала. — Хватит.

— Что — хватит?

— Хватит про оби.

— Бабка, не лезь, — сказал Колобок. — У нас тут восточная культура.

— У вас тут не восточная культура, у вас тут безобразие.

— Ничего ты не понимаешь в утончённом.

Бабка взяла полотенце и положила его рядом с собой, демонстративно. Это был знак. В этом доме так клали полотенце перед тем, как им что-нибудь накрыть, чтобы оно не катилось.

Колобок намёк проигнорировал.

— Юкико-сан, — сказал он, заглядывая ей в глаза снизу вверх, что при его росте было единственной возможной траекторией. — А вот если бы я был, допустим, не круглый, а продолговатый, вы бы как к этому отнеслись?

— Это от чего зависит, — задумчиво сказала гейша.

— ЗИНА! — крикнула бабка.

— Что — Зина? — невозмутимо сказала гейша. — Я Юкико-сан. Я с гостем беседую.

— Ты с гостем добеседуешься.

— У нас на Востоке, — сказала гейша, входя в роль с энтузиазмом, которого никто от Зинаиды Павловны не ожидал, — мужчина имеет право задавать вопросы. А женщина имеет право отвечать уклончиво.

— Уклоняйся уже, — простонала бабка.

— Я и уклоняюсь, — с достоинством сказала гейша. — Просто медленно.

Дед в углу свернул газету и положил её на колени.

— Колобок, — сказал он строго. — Подкатись сюда.

— Зачем?

— Мужской разговор.

Колобок неохотно подкатился. Дед наклонился к нему и сказал что-то на ухо. Колобок слушал внимательно. Что именно сказал дед, никто не услышал, но через минуту Колобок порозовел в тех местах, где у него вообще была способность розоветь, то есть весь.

— Понял, — сказал Колобок.

— Точно понял?

— Точно.

— Тогда сватайся прилично.

Колобок откатился обратно к гейше, прокашлялся и сказал:

— Юкико-сан. Прошу вашей руки.

— У меня обе заняты, — сказала гейша. — Веером.

— Тогда хотя бы веер.

— Веер согласен, — сказала гейша.

На этом помолвка была признана состоявшейся.

Свадьбу сыграли в субботу.

Зинаида Павловна не стала смывать пудру, потому что привыкла. Колобка положили на бархатную подушечку, потому что иначе он скатывался с праздничного стола. Дед произнёс тост на «северном диалекте», который состоял из слов «саке», «суши» и «здоровья молодым». Бабка плакала, потому что сообразила, что теперь Зинаида Павловна — её родственница и будет ходить за солью без стука и навсегда.

Через год у Колобка и Юкико-сан появились дети.

Их было пятеро.

Они были разного размера, разной степени круглости и с разной интенсивностью присыпаны мукой. Старший был чуть приплюснут, младшая получилась почти идеальной сферы, средние — кто как.

Соседи приходили посмотреть и спрашивали Зинаиду Павловну прямо:

— Зина, а как?

Зинаида Павловна краснела под пудрой, отворачивалась к окну и говорила:

— По-японски.

— А по-японски это как?

— Это, — говорила Зинаида Павловна и замолкала. — Это, в общем. Через оби.

— Через что?

— Не приставайте, — говорила Зинаида Павловна и уходила в дом.

Бабка, которая стала к этому моменту бабкой уже в квадрате, объяснила соседям иначе:

— Зина их в тесте катает.

— А Колобок тогда чем занят?

Бабка стыдливо прикрывала рот углом косынки и поспешно заходила в дом.

— То-то же!

Больше моих рассказов на дзен.

Я в Киото — город, который в прошлый раз недосмотрел и который теперь будто снова звал меня к себе.

Я поселился в любимом «Iconic Kyoto», вышел в город и сразу ощутил ту самую тишину японских улочек, где старинные кварталы будто обнимают тебя. Киото — это другой темп, другой воздух и особенное ощущение покоя.

Меня тянуло в Гион — главный квартал гейш, место, где реальность становится мягче, а время течёт иначе. Киото кормил меня жирнейшим тунцом, за который я благодарил вселенную каждый раз, пока он растворялся под языком.

Пару дней хватило чтобы снова пройтись по любимым местам, восстановить свои прошлые впечатления и почувствовать, что впереди меня ждёт новый японский город — Кобэ, но это совсем другая история.

Приятного просмотра!

Предыдущие части:

• Осака лучше Токио? Гастрономическая столица Японии — первый вечер, первый шок

• Осака. Велосипед мечты, японский спортзал и iPhone 17, который не впечатлил

• Осака — Киото на синкансэне. Замок, тунец и ощущение идеального порядка