50 лет художественному фильму "Табор уходит в небо"
О, я помню… Лето тогда стояло знойное, душное, комары так и вились над головой, а мы, мальчишки, целыми днями по лугам носились, будто бесы. И вот в ту пору, аккурат у нашей деревни, да на берегу Тисы, кино снимали — "Табор уходит в небо" называлось.
Сначала мы и не поняли, что за суматоха: грузовики понаехали, палатки поставили, провода какие-то тянут, лампы огромные привезли — страсть, а не штуки, тяжёлые, будто чугунные. А потом и артисты появились. И сразу видно было: не наши, не деревенские. В них какая-то особая стать была, будто они и ходят-то не по земле, а по воздуху. Особенно та актриса, что Раду играла, — Светлана Тома, как её звали. В жизни она тихая была, скромная, всё больше молчала, но стоило ей в кадр шагнуть — и будто молния пробегала: глаза горят, волосы развеваются, и вся она — как пламя.
А лошадей-то сколько пригнали! Целый табун. Мы, мальчишки, сперва к ним кинулись — уж больно хотелось погладить, за гриву подержаться. Да только не подпускали нас: кони были горячие, норовистые, фыркали, копытом били, будто сердились, что их с привычных пастбищ сорвали. Потом уж узнали, что актёров специально учили с ними управляться: полтора месяца в манеже крутились, привыкали к норову. Видели мы, как один артист, высокий такой, черноволосый (Лойко Зобара играл), к жеребцу подходил: не кричал, не хлестал, а тихо так что-то шептал, ладонью по шее гладил — и конь, хоть и дрожал весь, но голову наклонял, будто слушал. Вот это, думаю, и есть настоящее мастерство: не силой брать, а словом, сердцем.
Но больше всего мне запомнилась та сцена — про которую теперь и говорить-то неловко, а тогда мы, мальчишки, глаз не могли оторвать. Купание Рады в реке. Снимали её чуть ли не на рассвете, когда туман над водой стелется, словно молоко, и воздух ещё прохладный, зябкий. Актриса вошла в воду медленно, осторожно, будто прислушиваясь к каждому шороху, к каждому всплеску. А режиссёр, Лотяну, всё кричал: "Ещё шаг! Ещё! Чувствуй воду, чувствуй воздух!" — и сам, бедный, дрожал от напряжения, будто это он в ледяной воде стоял.
Дублей было много. Мы, мальчишки, прятались за кустами, боялись, что прогонят, да и стыдно было немного, а всё равно смотрели. И знаете, что поразительно: в каждом дубле она была другая. То будто испуганная, то свободная, то будто сама с рекой разговаривала. И вода, казалось, тоже менялась: то тёмная, почти чёрная, то вдруг вспыхивала золотом от первых лучей солнца.
Помню, как после очередного дубля она вышла на берег, вся дрожащая, губы посинели, а на лице — такая усталость, будто не сцену снимала, а целую жизнь прожила. Ассистенты тут как тут — одеяло накинули, гусиным жиром намазали, чтобы согрелась. А она только улыбалась слабо и всё повторяла: "Ничего, ничего, ещё раз…" И снова шла в воду.
И вот ведь что странно: сколько лет прошло, а я до сих пор помню тот рассвет, тот туман над речкой, дрожь актрисы и тихий шёпот артиста, уговаривающего норовистого жеребца. Будто всё это было не кино, а настоящая жизнь, которую мне посчастливилось увидеть одним глазком. И теперь, когда вспоминаю, сердце сжимается от какой-то светлой грусти — оттого, что такие мгновения не повторяются, они уходят, как тот самый табор, растворяясь в дымке, оставляя после себя лишь тихий отзвук, который живёт в памяти до самого конца.
