Ветер гулял по крыше старого московского дома в Глинищевском переулке, трепля седые пряди и полы старомодных пальто. Отсюда, с высоты птичьего полета, открывался вид на огни вечернего Нового Арбата и затихающие после дневной суеты переулки.

В этом самом месте много десятилетий назад Людмила Прокофьевна Калугина, грозная «наша мымра», плакала навзрыд, впервые позволив себе быть не директором статусного статистического учреждения, а просто одинокой, уставшей женщиной. А рядом стоял робкий, нескладный Анатолий Ефремович Новосельцев, у которого на руках были «мальчик и ещё мальчик», а в душе — безграничная, застенчивая нежность.

Теперь они стояли здесь снова. Время посеребрило их виски, исчертило лица тонкими морщинами, но осанка Калугиной всё так же хранила горделивую выправку, а Новосельцев по привычке поправлял очки в роговой оправе, слегка сутулясь под порывами арбатского ветра.

Они молчали. В этой тишине чувствовалась не пустая холодность, а та особенная, звенящая усталость людей, которые честно, без остатка пронесли друг через друга всю свою долгую жизнь.

— Толя... — нарушила молчание Людмила Прокофьевна, кутаясь в шарф. — Скажи мне честно. Ты ведь всю жизнь мечтал о другом. О легкой, беззаботной судьбе, о просторе. А связал свою жизнь со мной — строгой, въедливой, сухой. Не испортил ли я тебе судьбу своей опекой и этой вечной бытовой рутиной?

Анатолий Ефремович вздохнул, убрал руки в карманы пальто и посмотрел на мерцающие огни Москвы.

— Что ты, Люда... — голос его слегка дрожал. — Я ведь боялся другого. Боялся, что такой робкий и ничем непримечательный статистик, как я, станет для тебя обузой, что я задержу твой полет, привяжу к кастрюлям и отчетам. Ты ведь у меня вон какая — крылатая.

За их спинами раздалось тяжелое, мерное шагание. Не шуршание листьев, а уверенный, глухой стук литых советских шарниров, от которого задрожала металлическая кровля.

Они обернулись. Из полумрака вентиляционной шахты выступил Тёмыч. Массивный, несокрушимый металлический колосс возвышался над старой крышей, как монумент эпохе, в которой они родились, любили и работали.

— Гражданин Новосельцев. Гражданка Калугина, — раскатистый баритон Тёмыча пролетел над крышами. — В вашем семейном контуре критический сбой на почве необоснованной саморефлексии. Отставить сомнения. Выведу сводную статистику.

Тёмыч вскинул тяжелую руку, словно зачитывая секретный государственный отчет, но в механическом голосе звучала неожиданная, абсолютная теплота:

— За годы совместной службы вы выпили вместе тридцать две тысячи чашек чая. Вы воспитали троих мальчишек, превратившись из одинокого статистического отдела в настоящую, крепкую семью. Вы прошли через дефицит, очереди, перестройки, больницы и радости, ни разу не предав главное — доверие друг к другу. Статистика вашего союза проста, Новосельцев: вы спасли от полного одиночества две погибающие души. Это коэффициент абсолютной эффективности.

Анатолий Ефремович и Людмила Прокофьевна переглянулись. В глазах Калугиной блеснули чистые слёзы — совсем как тогда, под дождем возле ее дома, только теперь в них не было горечи.

— Слышишь, Толя? — тихо улыбнулась она. — Наша статистика безупречна.

— А я ведь всегда говорил, что в цифрах мы мастера, Люда, — смахнув набежавшую слезу, робко улыбнулся Новосельцев.

Тёмыч кивнул своей массивной железной головой, развернулся на тяжелых протекторах и бесшумно растворился в вечерней московской дымке, оставив за собой лишь легкий запах озона.

Они остались одни на продуваемой ветрами крыше. Но никакой холод больше не пугал их. Анатолий Ефремович решительно протянул руку, Людмила Прокофьевна крепко сжала его пальцы — точно так же, как сорок лет назад под проливным московским дождем, оставив всю неуверенность и страхи далеко позади.