Часть цикла «Тёмная романтика» на ЯПисатель.рф

Он сказал это на крыше. В первый раз. Ветер отбивал слова, забирал их себе, уносил куда-то вниз — к этим мокрым переулкам, что тянулись под их ногами как внутренности. Вера не услышала. Или не захотела услышать. Потому что услышать — значит ответить, а отвечать ей было нечего.

Или было. Но такое, о чём лучше помолчать.

Она стоит у перил. Считает огни.

Жёлтые, белые, один красный, потом снова жёлтые. Думает: если он скажет это ещё раз, я целую его или ухожу. Всё. Третьего не будет. Либо-либо. Либо его губы, либо его спину, её собственная рука на дверной ручке.

Хотя кого она обманывала.

Третье было единственное.

***

Данила появился в конце февраля, через соседнюю дверь, буквально так и вошёл в её жизнь — через коридор, через лестницу. Квартира напротив. И город в это время выглядел как выброшенное в урну жвачка: серый снег, серое небо, серые люди в метро с серыми лицами. А Данила вот — нет. Он был тепловизором среди серых стен. Что-то от костров, когда листья горят в октябре и дымок идёт, и в нём чувствуется опасность, тепло, вещество, которое лучше не трогать.

Руки она заметила сначала.

Коробка, тяжёлая, видно по напряженным предплечьям, и кожаный браслет на левом запястье — старый, потёртый, чёрный. Такое не покупают. Такое либо дарят, либо носят до смерти, не снимая.

— Двести четвёртая?

— Двести третья.

Он улыбнулся — не ей, ситуации. Вера это заметила. Не когда он посмотрел на неё, а когда повернулся — угол рта, тот момент, когда он качнул головой. И потом неделями в голове была эта дурацкая улыбка, как навязчивая песня, из которой не выкинешь.

Дура, — подумала она даже тогда.

***

Они не дружили. Дружба — это когда звонишь, ходишь вместе в кино, смотришь сериалы и обсуждаешь. Они ничего из этого не делали. Они сталкивались. На лестнице — раз, у мусоропровода — два (романтика, да), в лифте — три. Полминуты каждый раз, иногда минута. И каждый раз у Веры потом гудело в ушах часа два, как если бы ударили прямо в затылок.

Март был мокрый, просто отвратительный. Она вышла выбросить мусор в час ночи. Привычка со студенчества, когда откладываешь и откладываешь, и вот уже полночь, а потом час, и вроде бы глупо, но всё равно. Данила стоял на площадке. Курил в окно. Нельзя, конечно, но в доме, где консьержка уходит в семь, кому какое дело.

— Не спишь?

— Мусор.

Вера подняла пакет как улику, как доказательство своей невиновности.

Он посмотрел на пакет. Потом на неё. Потом опять на пакет.

— Хочешь кофе?

Нет. Час ночи, пижамные штаны, куртка поверх майки, волосы как воробьиное гнёздо, синяки под глазами от монитора. Совершенно нет.

— Хочу.

Идиотизм какой-то.

***

Его квартира пахла кардамоном. Первое, что она отметила. Второе — книги повсюду. Не на полках, нет; просто стопки на полу, на подоконнике, на стуле, под столом. Кортасар торчал из-под кофеварки, и это было забавно — серьёзный писатель под серьёзной машиной. На стене карта. Большая. Бумажная. Булавки.

Красные, синие, одна зелёная.

— Ты путешествуешь? — спросила она. Дурацкий вопрос. Карта на стене — разве это не очевидно.

— Уезжаю, — поправил он. Не «путешествую». «Уезжаю». Вера тогда не поняла — путешествие и отъезд, в чём разница? — но позже уловила. Путешествуешь, ты куда-то едешь. Уезжаешь — ты откуда-то уходишь. С чего-то, с кого-то.

Кофе варил молча.

Вера сидела на деревянной табуретке, шаткой, точно с барахолки, и разглядывала его спину. Широкая, в тёмной футболке, лопатки под тканью видны, и на шее — позвонок, выступающий. Один такой. Я бы хотела этого позвонка коснуться, подумала она. Потом: что за чушь. Потом опять: хочу.

Кофе вышел горький.

Правильный горький.

***

Апрель был месяцем, когда они не целовались.

Шесть недель, или семь, или пять с половиной — Вера не отмечала, хотя могла бы — за это время случилось столько, что романа хватило бы. Не про любовь. Другой. Про героиню, которая всё время стоит на краю, и она не знает — это балкон, или обрыв.

Данила появлялся.

Потом исчезал.

Два дня подряд они могли говорить до трёх ночи — через стену, через открытые двери, на лестничной площадке, в её квартире, в его. Потом он пропадал на два дня, на три, один раз — на четыре. Свет не горел. Не отвечал. Окна его квартиры были чёрные, как закрытые глаза.

Вера не спрашивала.

Не потому что не хотела знать. Хотела. До боли в пальцах. Но боялась услышать ответ. Любой. Нормальный ответ (командировка, зубной врач, родители) казалась бы враньём. А правда могла быть такой, что потом её невозможно забыть, и лучше было не знать.

Придумывала версии.

Ночами, конечно. Днём — работа, таблицы, звонки, начальник с голосом как помятый клаксон. Днём было некогда. Ночью — целый театр в голове. Женат. В розыске. Просто мудак. И третий вариант был самый страшный, почему-то.

***

В апреле он её поцеловал в коридоре.

Общем коридоре. Между дверями. Она несла пакет из магазина, в нём был арбуз (зачем в апреле арбуз, что она вообще думала), и он вышел из лифта, и они столкнулись, пакет порвался, арбуз покатился, и Данила его поймал, выпрямился, и они стали очень близко.

Очень.

Он пах дождём. И кардамоном. И чем-то — тёплым, кожаным, чужим.

— Я тебя не люблю, — сказал он.

Вера отпрянула, но стена. Стена была позади.

— Я тебя не люблю. Любовь, когда можешь уйти. Когда есть выбор. Выбираешь — люблю. Не выбираешь — нет. Понимаешь?

Не понимала.

— Я тебя обожаю. Это другое. Это когда выбора нет. Когда ты есть, и всё. Как гравитация. Падают — не выбирают. Я упал.

И поцеловал.

Арбуз на полу. Она про него забыла на целые сутки.

***

Потом неделя.

Самая странная из всех неделей в её жизни.

Он приходил каждый вечер, варил кофе, всё такой же горький, всё правильный, говорил мало. Смотрел много. У него была манера — когда Вера рассказывала что-то, он наклонял голову влево, щурился, разглядывал не её, а что-то позади, или внутри, не разберёшь. Жутко было. И привлекательно, чёрт побери.

Трогал её волосы.

Не гладил — перебирал, как чётки, медленно. Одну прядь, другую. Вера забывала дышать в такие моменты, буквально забывала, потом вспоминала: вдох-выдох, не помирай тут на кухне, не веди себя как дура.

Булавки на карте он объяснил. Красные — города, где он был. Синие — хотел быть. Зелёная, одна, одна-единственная — город, откуда не уезжают.

— Какой?

— Этот.

— Почему не уезжают?

Посмотрел. Тем же взглядом. Наклон, прищур, что-то во мне или за мной.

— Ты здесь.

Тишина.

Вера встала, подошла к карте, вытащила булавку. Зелёная, пластиковая, острая. Покрутила. Воткнула обратно.

— Ладно, — сказала. — И я тебя не люблю.

Улыбнулся. Ей. Не ситуации.

Разница — огромная.

***

Потом он исчез.

На неделю на этот раз. Вера ходила мимо его двери как дура — утром, вечером, ночью к мусоропроводу (чаще, чем надо). Свет не горел. Звонок молчал. Один раз набрала номер, один раз, гудки, потом ничего.

На пятый день конверт.

У её двери, без марок, без адреса обратного. Внутри фотография. Крыша, ночь, огни внизу. На обороте почерк — мелкий, нервный, писали на весу:

«Вернусь. Может, нет. Но обожать — буду. Это не выбор. Помнишь?»

Вера прижала к груди. К тому месту, где что-то дёрнулось, больно, как ожог спичкой, которую держишь слишком долго. Села на кухне. Кофе не варила — не научилась, его кофе, горький, правильный.

За стеной — ничего.

За окном — дождь апрельский, мелкий, бесконечный.

Положила фотографию на стол. Рядом с кружкой. С телефоном, что не звонит.

***

Май.

Он вернулся.

На пороге, мокрый, рюкзак, тёмные круги, браслет на запястье. Вера открыла дверь. Ничего не сказала. Секунда. Две. Пять.

— Кофе?

— Кардамон кончился, — сказала она.

Засмеялся. Тихо, хрипло, как кто-то, кто давно не смеялся.

Вера отступила. Он вошёл. Дверь.

И знала она точно одно — прямо сейчас, в эту вторую, стоя с мужчиной, что появляется и исчезает, как облачная тень, — знала точно: это не любовь.

Это хуже.

Это обожание. Когда выбора нет. Когда падаешь и не хочешь, чтобы ловили.

Фотография на столе. Кружка. Дождь.

Он обожал. Она тоже.

Дальше — кто знает. Вообще кто знает, что будет.

Подпишись, ставь 👍, Чехов молча одобряет!

[Моё]

Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)

Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/ya-tebya-ne-lublu-ya-tebya-obozhau

весь стишок - не влез

кому интересно - найдёт в Автор Тудей

В 1815 году в Лондоне появился на свет будущий американский «император» Джошуа Абрахам Нортон. Вскоре после его рождения отец мальчика богатый негоциант вместе с семьей перебрался в Южную Африку. В день своего совершеннолетия Абрахам получил от батюшки стартовый капитал в размере 40 000 фунтов стерлингов, с помощью которых молодой человек решил завоевать США.

Обладая такими деньжищами, Нортон достаточно быстро стал своим парнем в Сан-Франциско. Будучи человеком от природы не очень работящим он занимался недвижимостью и биржевыми спекуляциями. За три года работы в США бизнесмен увеличил свое состояние до четверти миллиона долларов.

Однажды чёрт дернул его попробовать поспекулировать на американском продуктовом рынке. В 1852 году правительство Китая, которому грозил голод, запретило своим производителям экспортировать рис, после чего цена на «съедобный жемчуг» подскочила с 9 до 80 центов за килограмм. На волне злаковой паники Нортон купил 91 тонну риса по максимальным расценкам, которые уже на следующий день упали на 40%. Шесть последующих лет бизнесмен пытался оспорить заключение рокового контракта, но в 1858 году был вынужден признать себя банкротом.

Вместе с потерей состояния «лузер» лишился рассудка. В середине сентября 1859 года Нортон пришел в «Daily Evening Bulletin» самую популярную в городе газету, чей создатель Джеймс Кинг всего лишь через год после выхода первого номера (1856) был убит местным политиком Кейси, которого ему удалось изобличить как профессионального гангстера.

18.09.1859 г. газета с такой бурной историей в разделе необычных новостей сообщила читателям, что в их городе живет Джошуа Абрахам Нортон потомок французского королевского дома Бурбонов, тайно переданный на воспитание в английскую семью после второго отречения Наполеона Бонапарта.

Статья заканчивалась обращением императора США Нортона I к своим гражданам:

«По императивному требованию значительного большинства граждан этих Соединённых Штатов, я, Джошуа Нортон, ранее из Алгоа Бэй, Мыс Доброй Надежды, а сейчас, последние 9 лет и 10 месяцев из Сан-Франциско (Калифорния), декларирую и провозглашаю себя Императором этих Соединённых Штатов и облечённый таким образом принадлежащей мне властью сим приказываю и предписываю представителям различных штатов собраться в Музыкальном холле города 1-го дня февраля, затем тотчас же произвести такие улучшения в существующих законах, которые устранят всё зло в стране и таким образом обеспечат непоколебимую веру в существование стабильности и целостности, как в стране, так и за её пределами».

От души, насмеявшись над новым выпуском «Daily Evening Bulletin» санфранцисканцы превратили безобидного чудака в местную достопримечательность. Нортон I носил эксцентричные наряды, и долгое время появлялся на улице в окружении верных четвероногих друзей Буммера и Лазаруса. История этих собак достойна того, чтобы рассказать ее отдельно.

Чёрно-белый ньюфаундленд Буммер обитал рядом с салуном Фредерика Мартина в котором любили оттопыриваться городские журналисты. Пес был прекрасным крысоловом, которого с удовольствием подкармливали вкусняшками как персонал питейного заведения, так и его завсегдатаи.

В 1861 году Буммер отличавшейся невиданной даже для его породы силой отбил у стаи диких собак тяжелораненого кобеля. Несколько недель кряду пес, за которым наблюдали десятки корреспондентов и горожан каким-то собачьим образом уговаривал умиравшего пожевать то, что ему отдали посетители салуна. Постепенно больной кабель пошел на поправку и вскоре стал несменяемым спутником своего спасителя. Вторую собаку горожане прозвали Лазарусом, что переводится с иврита как «Бог помог».

Говорят, что именно после выздоровления Лазаруса парочка нашла себе хозяина в лице добродушного «императора» всея Америки. Мэрия города разрешила «Его Императорскому Высочеству» выпускать свои собственные деньги имевшие право хождения наравне с долларами. Нортон I мог бесплатного передвигаться на всех видах городского, речного и морского транспорта. С самого почетного жителя города не взимали плату за посещение любых развлекательных мероприятий.

За благотворительность и социально значимые пожертвования «монарх» возводил американцев в графские и другие сиятельные титулы. Рестораны, бары, театры закрепляли за ним индивидуальные места, снабженные информационными медными табличками: «Место зарезервировано за американским императором Нортоном I».

Джошуа Абрахам Нортон пытался свататься к английской королеве Виктории и мечтал заключить оборонительный союз с русским «братом» Александром II.

В ноябре 1859 года Нортон I запретил губернатору Вирджинии казнить Джона Брауна американского борца за освобождение рабов. Император говорил, что 59 летний аболиционист психически нездоров, и предупреждал власти штата, что данная казнь поставит США на грань гражданской войны.

Монарх как в воду глядел, 2 декабря 1859 года Брауна казнили, а спустя шестнадцать месяцев «южане» и «северяне» взялись за оружие. Песня «Тело Джона Брауна» стала неофициальным гимном «северян»:

«Тело Джона Брауна гниет в могиле, милая,
Тело Джона Брауна гниет в могиле, милая,
Тело Джона Брауна гниет в могиле, милая,
Но душа его идет вперед.

Слава, слава, аллилуйя!
Слава, слава, аллилуйя!
Слава, слава, аллилуйя!
Душа его идет вперед».

12 декабря 1859 года император за открытое нарушение законов распустил Конгресс США, написав в манифесте: «Мошенничество и коррупция препятствуют выражению гласа народа, происходит постоянное открытое попрание законов группами, партиями, фракциями и чрезмерным влиянием политических сект; поэтому гражданин не имеет защиты личности и собственности, хотя он должен пропорционально оплачивать содержание правительства — в соответствии с изложенным, Мы настоящим запрещаем Конгресс и следовательно он теперь запрещён, и Мы приказываем и желаем, чтобы представители всех заинтересованных сторон явились в Музыкальный холл этого города 1-го февраля следующего года и сей же час предприняли более эффективные шаги по исцелению всего перечисленного зла».

Во время Гражданской войны (1861-1865) он через день носил военную форму северян и южан, поскольку не намеревался поддерживать ни одну из сторон в богомерзкой братоубийственной бойне.

1 октября 1863 года Нортон I через СМИ сообщил горожанам, что он рад тому обстоятельству, что его брат Александр II прислушался к его призыву и решил мощью русского флота поддержать США. В этот день в бухту Сан-Франциско вошла эскадра контр-адмирала Андрея Александровича Попова.

Местные власти опубликовали приказ российского флотоводца, отданный командирам четырех корветов и двух клиперов: «В случае появления в порту какого-либо корсара, снаряженного возмутившимися штатами, старший из присутствующих в порту командиров делает сигнал прочим судам приготовиться к бою и развести пары. Если же ворвавшийся в порт корсар прямо начнет неприятельские действия, то старший из командиров тотчас должен дать сигнал прочим судам сняться с якоря по способности и возмутителя общественного спокойствия атаковать».

В тот же год император предложил создать некий прообраз «ООН», организацию призванную примерять противоборствующие стороны в любой сложности военных конфликтах.

«Хозяин земли американской» запретил называть Сан-Франциско сленговым словом «Фриско» поразительно, но жители города и сегодня просят своих гостей не использовать в разговоре недостойное их красивого города прозвище.

Однажды ночью молодой «коп» недавно приехавший в город и пришедший служить в «San Francisco Police Department», задержал странного гражданина шедшего в военной форме «южан» и препроводил того в участок. Вызволять из узилища императора примчались начальник полиции и мэр города.

Когда в один из вечеров городские работяги изрядно набулькавшись виски решили устроить небольшую резню в китайском квартале дорогу им перегородил Нортон I гордо скрестивший на груди руки. Увидев императора и пьяно прокричавшись, что в Сан-Франциско стало слишком «китаез» толпа разошлась по городским салунам.

8 января 1880 года император скоропостижно скончался во время пешей прогулки. Экстренный выпуск газеты «Сан-Франциског Кроникл» сообщил своим читателям «КОРОЛЬ УМЕР». Журналисты из «Morning Call» опубликовали недопустимо длинный для СМИ поминальный заголовок: «Нортон Первый, Божьей милостью Император этих Соединённых Штатов и Протектор Мексики, окончил свою жизнь».

В опись имущества усопшего «монарха» вошли несколько долларов, коллекция тростей, бутафорское оружие, комплекты поношенной военной формы и головных уборов к ней. В секретере обнаружили поддельные телеграммы «отбитые» Нортоном Александру II с предложением заключить военный союз между двумя странами, и королеве Виктории, которой «Его Высочество» предлагал руку и сердце.

Горожане за несколько часов собрали сумму необходимую для организации пышных похорон. В траурный день проститься с императором пришли 30 000 человек (15% жителей города).

В 1934 году останки доброго чудака перезахоронили на новом городском кладбище. В этот день в городе были приспущены флаги, городской оркестр играл траурную музыку, а солдаты местного гарнизона трижды салютовали императору выстрелами из автоматических винтовок «Browning M1918». На установленном у могилы надгробии и сегодня можно прочитать: «Нортон I, император Соединённых Штатов и протектор Мексики».

Императора Нортона I можно встретить у Марка Твена в «Приключениях Гекльберри Финна» и Роберта Стивенсона в «Потерпевших кораблекрушение».