0 просмотренных постов скрыто
Л. Дж. Шэн «Если случится чудо» – Серьёзно шоколадный батончик?!
Признаюсь: я читала эту книгу, пряча телефон под подушкой, будто кто-то должен зайти и осуждающе покачать головой. И при этом не могла остановиться!
«Если случится чудо» Л. Дж. Шэн — это когда стыд и «ещё одну главу» живут в одной голове. 18+ тут не просто галочка: это полноценная часть эмоционального аттракциона, где страсть идёт рука об руку с болью, а границы размыты настолько, что иногда хочется сказать: «Ну, это уже слишком… но продолжай».
Всё начинается с той самой ночи и салфетки: «Если судьба сведёт нас снова — мы бросим всё, чтобы быть вместе. Но искать друг друга нельзя. Только ждать чуда». Звучит как клятва из подростковой мечты, а по факту это эмоциональный капкан с очень взрослыми последствиями.
Первая половина — мрачная Ирландия, дождь и Мэлаки, у которого в одном взгляде столько запретного, что мурашки бегут не от холода. Цитата, которая бьёт под дых: «Он смотрел на меня так, будто я — единственное, что держит его на этой земле, и единственное, что может его уничтожить». И вот тут стыд особенный: ты подглядываешь за чем-то настолько личным, что становится неловко, но оторваться невозможно.
А потом резкий переход в Нью‑Йорк: из дождя и старых тайн — в глянец и скандалы. И тут уже стыдно не за себя, а за сюжет: контраст такой, будто книгу писали в два этапа: сначала «мрачная драма для взрослых», потом «реалити-шоу для фанатов страсти».
О и да, та самая сцена с шоколадным батончиком. Если бы у неё был рейтинг, он был бы не 18+, а «вызови терапевта и юриста». Но фанаты уже внесли её в золотой фонд, так что кто я такая, чтобы спорить.
Итог: это книга, за которую немножко стыдно, но которую ты всё равно рекомендуешь шёпотом, оглядываясь по сторонам. Если любишь, когда эмоции бьют по всем кнопкам сразу — бери. Если хочешь спокойной романтики без надрыва — лучше мимо.
А у вас бывает так: стыдно, но дочитываешь? Что сильнее ударило под дых — ирландская тоска или нью‑йоркский глянец? Делитесь в комментариях, обсудим без осуждения (ну, почти без осуждения).
Показать полностью
1
Запах любимого человека
Показать полностью
1
Нейро-комикс "Song Of Past Romance"
Описание: Персонажи вспоминают прошлое под звуки старого пианино, но сладостные воспоминания прерываются осознанием того, что прошлое не вернуть, а между ними пролегла пропасть из боли и взаимной ненависти.
Комикс по фандому квеста-перфоманса "Чистилище". Персонажи: Джонатан Чессапик, Миранда
Показать полностью
1
От первой любви до второго брака: 5 фильмов и сериалов о чувствах
Истории о любви бывают очень разными. Кто-то впервые влюбляется и пытается отстоять свои чувства, кто-то встречает человека из прошлого, а кто-то учится строить отношения заново после неудачного опыта. Собрали фильмы и сериалы, герои которых проходят через расставания, новые знакомства, семейные кризисы и неожиданные повороты судьбы:
Экранизация одноимённого бестселлера Анны Джейн о старшекласснице Полине, которая после переезда оказывается в новой школе и сталкивается с травлей со стороны одноклассников. В поисках поддержки она обращается к соседу-хулигану по прозвищу Барс. Молодой человек соглашается помочь и изображать её парня, но взамен требует выполнять его условия. Со временем эта договорённость перерастает в настоящие чувства, однако отношениям Полины и Барса начинают мешать и сверстники, и взрослые.
Продолжение комедийного сериала о супругах Арине и Боре, которые уже пережили неудачные отношения и теперь стараются построить счастливую семейную жизнь, учитывая ошибки прошлого. Во втором сезоне героям предстоит столкнуться с новыми испытаниями: ремонтом в съёмной квартире, ревностью, выгоранием, отказом от вредных привычек, запуском совместного бизнеса и неожиданным появлением родственников. Пара продолжает искать баланс между работой и личной жизнью, помогать друзьям решать проблемы и доказывать на собственном примере, что здоровые отношения действительно можно построить со второго раза.
Романтическая комедия с Полиной Максимовой и Романом Курцыным. Стюардесса Даша приезжает в деревню, чтобы продать доставшийся ей в наследство бабушкин дом и купить квартиру в городе. Чтобы повысить стоимость недвижимости, она берётся за ремонт и благоустройство участка. В давно забытой деревне Даша встречает свою первую любовь — сыровара Мишу, который вместе с племянником Петровичем помогает с ремонтными работами. Пока подготовка к продаже идёт совсем не так, как ожидалось, героиня всё больше привязывается к родным местам и начинает задумываться, действительно ли хочет расстаться с семейным домом.
Мелодрама с Виктором Добронравовым в главной роли. Художнице Лиза не различает цвета, но пишет яркие картины и помогает детям с особенностями развития в интернате. После расставания с молодым человеком она знакомится с Марком — успешным бизнесменом, который каждый год в один и тот же день прыгает с моста в холодную воду, пытаясь вернуть себе способность испытывать сильные эмоции. Их знакомство круто меняет жизнь обоих, и постепенно между Лизой и Марком возникают чувства.
Романтическая комедия с атмосферой лёгких и беззаботных 2010-х годов. Девушке Даша мечтает встретить свою любовь, но постоянно сталкивается с неудачами в личной жизни. После болезненного расставания она находит в интернете необычный совет: за месяц сходить на 30 свиданий, после чего обязательно встретится мужчина её мечты. Даша решает проверить эту теорию на себе и погружается в мир знакомств, где её ждут десятки самых разных кавалеров и множество неожиданных ситуаций.
ООО «ПРЕМЬЕР», ИНН 9702011190, erid 2VtzqwEM16F
Показать полностью
4
Тёмная романтика: Я тебя не люблю, я тебя обожаю
Я тебя не люблю, я тебя обожаю
Часть цикла «Тёмная романтика» на ЯПисатель.рф
Он сказал это на крыше. В первый раз. Ветер отбивал слова, забирал их себе, уносил куда-то вниз — к этим мокрым переулкам, что тянулись под их ногами как внутренности. Вера не услышала. Или не захотела услышать. Потому что услышать — значит ответить, а отвечать ей было нечего.
Или было. Но такое, о чём лучше помолчать.
Она стоит у перил. Считает огни.
Жёлтые, белые, один красный, потом снова жёлтые. Думает: если он скажет это ещё раз, я целую его или ухожу. Всё. Третьего не будет. Либо-либо. Либо его губы, либо его спину, её собственная рука на дверной ручке.
Хотя кого она обманывала.
Третье было единственное.
***
Данила появился в конце февраля, через соседнюю дверь, буквально так и вошёл в её жизнь — через коридор, через лестницу. Квартира напротив. И город в это время выглядел как выброшенное в урну жвачка: серый снег, серое небо, серые люди в метро с серыми лицами. А Данила вот — нет. Он был тепловизором среди серых стен. Что-то от костров, когда листья горят в октябре и дымок идёт, и в нём чувствуется опасность, тепло, вещество, которое лучше не трогать.
Руки она заметила сначала.
Коробка, тяжёлая, видно по напряженным предплечьям, и кожаный браслет на левом запястье — старый, потёртый, чёрный. Такое не покупают. Такое либо дарят, либо носят до смерти, не снимая.
— Двести четвёртая?
— Двести третья.
Он улыбнулся — не ей, ситуации. Вера это заметила. Не когда он посмотрел на неё, а когда повернулся — угол рта, тот момент, когда он качнул головой. И потом неделями в голове была эта дурацкая улыбка, как навязчивая песня, из которой не выкинешь.
Дура, — подумала она даже тогда.
***
Они не дружили. Дружба — это когда звонишь, ходишь вместе в кино, смотришь сериалы и обсуждаешь. Они ничего из этого не делали. Они сталкивались. На лестнице — раз, у мусоропровода — два (романтика, да), в лифте — три. Полминуты каждый раз, иногда минута. И каждый раз у Веры потом гудело в ушах часа два, как если бы ударили прямо в затылок.
Март был мокрый, просто отвратительный. Она вышла выбросить мусор в час ночи. Привычка со студенчества, когда откладываешь и откладываешь, и вот уже полночь, а потом час, и вроде бы глупо, но всё равно. Данила стоял на площадке. Курил в окно. Нельзя, конечно, но в доме, где консьержка уходит в семь, кому какое дело.
— Не спишь?
— Мусор.
Вера подняла пакет как улику, как доказательство своей невиновности.
Он посмотрел на пакет. Потом на неё. Потом опять на пакет.
— Хочешь кофе?
Нет. Час ночи, пижамные штаны, куртка поверх майки, волосы как воробьиное гнёздо, синяки под глазами от монитора. Совершенно нет.
— Хочу.
Идиотизм какой-то.
***
Его квартира пахла кардамоном. Первое, что она отметила. Второе — книги повсюду. Не на полках, нет; просто стопки на полу, на подоконнике, на стуле, под столом. Кортасар торчал из-под кофеварки, и это было забавно — серьёзный писатель под серьёзной машиной. На стене карта. Большая. Бумажная. Булавки.
Красные, синие, одна зелёная.
— Ты путешествуешь? — спросила она. Дурацкий вопрос. Карта на стене — разве это не очевидно.
— Уезжаю, — поправил он. Не «путешествую». «Уезжаю». Вера тогда не поняла — путешествие и отъезд, в чём разница? — но позже уловила. Путешествуешь, ты куда-то едешь. Уезжаешь — ты откуда-то уходишь. С чего-то, с кого-то.
Кофе варил молча.
Вера сидела на деревянной табуретке, шаткой, точно с барахолки, и разглядывала его спину. Широкая, в тёмной футболке, лопатки под тканью видны, и на шее — позвонок, выступающий. Один такой. Я бы хотела этого позвонка коснуться, подумала она. Потом: что за чушь. Потом опять: хочу.
Кофе вышел горький.
Правильный горький.
***
Апрель был месяцем, когда они не целовались.
Шесть недель, или семь, или пять с половиной — Вера не отмечала, хотя могла бы — за это время случилось столько, что романа хватило бы. Не про любовь. Другой. Про героиню, которая всё время стоит на краю, и она не знает — это балкон, или обрыв.
Данила появлялся.
Потом исчезал.
Два дня подряд они могли говорить до трёх ночи — через стену, через открытые двери, на лестничной площадке, в её квартире, в его. Потом он пропадал на два дня, на три, один раз — на четыре. Свет не горел. Не отвечал. Окна его квартиры были чёрные, как закрытые глаза.
Вера не спрашивала.
Не потому что не хотела знать. Хотела. До боли в пальцах. Но боялась услышать ответ. Любой. Нормальный ответ (командировка, зубной врач, родители) казалась бы враньём. А правда могла быть такой, что потом её невозможно забыть, и лучше было не знать.
Придумывала версии.
Ночами, конечно. Днём — работа, таблицы, звонки, начальник с голосом как помятый клаксон. Днём было некогда. Ночью — целый театр в голове. Женат. В розыске. Просто мудак. И третий вариант был самый страшный, почему-то.
***
В апреле он её поцеловал в коридоре.
Общем коридоре. Между дверями. Она несла пакет из магазина, в нём был арбуз (зачем в апреле арбуз, что она вообще думала), и он вышел из лифта, и они столкнулись, пакет порвался, арбуз покатился, и Данила его поймал, выпрямился, и они стали очень близко.
Очень.
Он пах дождём. И кардамоном. И чем-то — тёплым, кожаным, чужим.
— Я тебя не люблю, — сказал он.
Вера отпрянула, но стена. Стена была позади.
— Я тебя не люблю. Любовь, когда можешь уйти. Когда есть выбор. Выбираешь — люблю. Не выбираешь — нет. Понимаешь?
Не понимала.
— Я тебя обожаю. Это другое. Это когда выбора нет. Когда ты есть, и всё. Как гравитация. Падают — не выбирают. Я упал.
И поцеловал.
Арбуз на полу. Она про него забыла на целые сутки.
***
Потом неделя.
Самая странная из всех неделей в её жизни.
Он приходил каждый вечер, варил кофе, всё такой же горький, всё правильный, говорил мало. Смотрел много. У него была манера — когда Вера рассказывала что-то, он наклонял голову влево, щурился, разглядывал не её, а что-то позади, или внутри, не разберёшь. Жутко было. И привлекательно, чёрт побери.
Трогал её волосы.
Не гладил — перебирал, как чётки, медленно. Одну прядь, другую. Вера забывала дышать в такие моменты, буквально забывала, потом вспоминала: вдох-выдох, не помирай тут на кухне, не веди себя как дура.
Булавки на карте он объяснил. Красные — города, где он был. Синие — хотел быть. Зелёная, одна, одна-единственная — город, откуда не уезжают.
— Какой?
— Этот.
— Почему не уезжают?
Посмотрел. Тем же взглядом. Наклон, прищур, что-то во мне или за мной.
— Ты здесь.
Тишина.
Вера встала, подошла к карте, вытащила булавку. Зелёная, пластиковая, острая. Покрутила. Воткнула обратно.
— Ладно, — сказала. — И я тебя не люблю.
Улыбнулся. Ей. Не ситуации.
Разница — огромная.
***
Потом он исчез.
На неделю на этот раз. Вера ходила мимо его двери как дура — утром, вечером, ночью к мусоропроводу (чаще, чем надо). Свет не горел. Звонок молчал. Один раз набрала номер, один раз, гудки, потом ничего.
На пятый день конверт.
У её двери, без марок, без адреса обратного. Внутри фотография. Крыша, ночь, огни внизу. На обороте почерк — мелкий, нервный, писали на весу:
«Вернусь. Может, нет. Но обожать — буду. Это не выбор. Помнишь?»
Вера прижала к груди. К тому месту, где что-то дёрнулось, больно, как ожог спичкой, которую держишь слишком долго. Села на кухне. Кофе не варила — не научилась, его кофе, горький, правильный.
За стеной — ничего.
За окном — дождь апрельский, мелкий, бесконечный.
Положила фотографию на стол. Рядом с кружкой. С телефоном, что не звонит.
***
Май.
Он вернулся.
На пороге, мокрый, рюкзак, тёмные круги, браслет на запястье. Вера открыла дверь. Ничего не сказала. Секунда. Две. Пять.
— Кофе?
— Кардамон кончился, — сказала она.
Засмеялся. Тихо, хрипло, как кто-то, кто давно не смеялся.
Вера отступила. Он вошёл. Дверь.
И знала она точно одно — прямо сейчас, в эту вторую, стоя с мужчиной, что появляется и исчезает, как облачная тень, — знала точно: это не любовь.
Это хуже.
Это обожание. Когда выбора нет. Когда падаешь и не хочешь, чтобы ловили.
Фотография на столе. Кружка. Дождь.
Он обожал. Она тоже.
Дальше — кто знает. Вообще кто знает, что будет.
Подпишись, ставь 👍, Чехов молча одобряет!
[Моё]
Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)
Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/ya-tebya-ne-lublu-ya-tebya-obozhau
Показать полностью
Тёмная романтика: Мел на паркете
Мел на паркете
Часть цикла «Тёмная романтика» на ЯПисатель.рф
Инна рисовала круг мелом. Обычным, школьным — белым, который крошится и пачкает пальцы. Гримуар. Вот так просто, на антресолях, среди забытого барахла, среди коробок с чем-то ненужным, — там он лежал, когда она лезла искать зимние сапоги. Кожаная обложка, страницы хрупкие, совсем как сухие листья, которые ломаются в пальцах. На третьей странице — пентаграмма. На седьмой — список. Свечи. Полынь. Капля крови.
В общем, Инна в это не верила. Ни в демонов, ни в гороскопы, ни даже в понедельник как в какой-то там проклятый день. Но была пятница, был март, и вот парень ушёл — две недели назад, забрал кофеварку, забрал что-то главное, что называют реальностью, и оставил только пустой холодильник. Книга пахла чужим табаком. И ещё чем-то: сладким, но неприятным, как засохшая ваниль в шкафу. Инна подержала её, понюхала, подумала: почему нет. Какая, собственно, разница.
Паркет скрипел.
Она начертила круг. Кривой, честно говоря; геометрия — это было не её, даже в школе, даже теперь, спустя столько лет, когда уже забыла половину учёбы. Поставила свечи: пять штук, чайные, из IKEA, потому что гримуар не указал, откуда их брать. Полынь купила в аптеке, у той фармацевтки, которая смотрит странно на любой запрос, но всё равно молчит и отпускает. Кровь — уколола палец иголкой, выдавила каплю на край мелового контура, и вот тогда поймала себя на мысли: выглядит это довольно жалко. Совсем печально.
Потом прочитала слова.
Не латынь. Или латынь? Кто знает. Что-то шершавое, совсем не для человеческого языка; слоги цепляются за нёбо, путаются. Инна запиналась, возвращалась, начинала сначала. Свечи горели ровно, занудно. Ничего. Разумеется, ничего.
Дочитала. Выдохнула. Села на пол — и тогда почувствовала.
Сквозняк.
Окна были закрыты, конечно. Сквозняк шёл снизу, из-под паркета, откуда старые перекрытия и столетняя пыль, и холодок — нет, не совсем холодок. Тепловатый, как если бы кто-то стоял рядом и дышал ей в лицо, вот так, слишком близко.
Свечи погасли. Все пять. Одновременно, словно кто-то защипал каждый фитиль пальцами. Темнота навалилась, плотная-плотная, и Инна успела подумать две вещи: что верхний свет не включила, и что с воздухом что-то не то. Воздух стал иным — гуще, плотнее. У воздуха появился вес.
— Криво начертила, — сказал голос.
Не из темноты. Откуда-то изнутри — из под рёбер, из того места, где обычно ломит от страха. Но Инна не боялась. Вот это было странно, правда. Тело должно было ответить — адреналин, дрожь, всё как положено. Вместо этого — разливающееся тепло, медленное, как глинтвейн на пустой желудок, как что-то, что можно пить, глоток за глотком.
— Кто здесь?
Глупый вопрос. Она же знала.
Свечи вспыхнули. Но пламя было другим — багровым, тяжелым; не горело, а тлело, как если бы каждый огонёк решил медленно умереть. В этом красном свете она увидела.
Он стоял в круге. Высокий — нелепо, абсурдно высокий для квартиры с потолками два шестьдесят. Волосы чёрные, глаза чёрные, костюм чёрный — всё чёрное, кроме лица, бледного, как белая бумага, на которую забыли напечатать текст. Лицо. Она не смогла подобрать слово. Красивое? Нет. Правильное? Ближе, но нет. Лицо, от которого невозможно отвести глаз, хотя понимаешь, что надо бы, надо просто отвести и готово.
Надо бы.
— Ты демон, — сказала Инна. Не спросила — констатировала, как факт. Голос не дрогнул, и сама она удивилась.
— А ты не ведьма, — ответил он. Голос обычный, человеческий; низкий, хрипловатый немного, как у того, кто редко разговаривает. — Мел школьный. Свечи ароматизированные. Полынь аптечная, в пакетике. Ты вообще понимаешь, что произнесла?
— Нет.
Он наклонил голову. Совсем чуть-чуть, может, на пять градусов — и этот жест, такой ничтожный, такой просто механический, прошёлся по позвоночнику Инны, как ноготь по стеклу. Приятно-неприятно, невыносимо-приятно одновременно.
— Контракт, — сказал он. — Ты прочитала контракт. Условия, обязательства, сроки. Всё как у вас, у людей. Бюрократия везде, даже там, внизу.
— Я не подписывала никакой контракт.
— Кровь. — Он кивнул на высохшую каплю. — Это подпись. Надо было читать внимательнее. Впрочем, кто читает.
Инна встала. Ноги держали, и это было неправильно. Она стоит в двух метрах от того, что не должно существовать, но чувствует не испуг — а что-то другое. Любопытство. И ещё что-то горячее, неуместное, почти постыдное.
— Что в контракте?
— Тринадцать ночей. — Он поднял руку, пальцы его длинные, совсем не человеческие; она заметила это только сейчас, и, заметив, сразу забыла, потому что он улыбнулся, и улыбка была намного хуже пальцев. — Я здесь тринадцать ночей. Потом — ты решаешь.
— Что решаю?
— Остаюсь или ухожу.
Тишина. Не квартирная, с холодильником и соседями — а другая. Первобытная. Та, которая была до всяких звуков.
— А если я прямо сейчас хочу, чтобы ты ушёл?
Он шагнул. Из круга — просто так, легко, как будто мел ничего не значил. (Наверное, не значил. Никогда не значил, вероятно.) Инна не отступила. Хотела — нет, хотела отступить, но не отступила.
— Хочешь?
Он стоял слишком близко. Пахло дождём и горьким. Не серой, не дымом — горькие травы, которые растут вдоль забытых дорог. Она заметила, что зрачков у него нет — только радужка, тёмно-карая, почти чёрная, сплошь. И когда заметила — почувствовала, как от живота поднимается тепло, медленно, неотвратимо, как лихорадка поднимается ночью.
— Нет, — сказала она. И сама не поняла, на какой вопрос ответила.
Он протянул руку. Не к ней — мимо, к полке, где остывший чай в чашке. Взял, сделал глоток; посмотрел с таким видом, что Инна подумала бы — разочарование, если бы он был человеком.
— Чай без сахара, — сказал он. — Серьёзно?
Инна фыркнула. Просто так, некстати, нелепо — и вот эта нелепость, эта чушь вдруг что-то сломала между ними. Какой-то невидимый барьер рассыпался, как пепел.
— Сахар в шкафу, — ответила она.
Он нашёл сахар. Положил три ложки; размешал пальцем — длинным, странным пальцем — и Инна смотрела и думала: я ненормальная. Совершенно. Или сплю. Или сошла с ума, да.
Но чай был настоящий. И квартира. И мел на паркете.
— Тринадцать ночей, — повторила она. — А днём что?
— Днём меня нет. Не прячусь, не сплю — просто не существую. Растворяюсь, как... — Он помедлил. — Как сахар в чае. Только в обратную сторону.
— Это бессмыслица.
— Всё бессмыслица.
Он поставил чашку. Повернулся. В багровом свете умирающих свечей его лицо выглядело иначе — мягче, похоже на человеческое; или, может, Инна просто привыкала. Люди ко всему привыкают, она читала об этом где-то, но сейчас не помнит где, потому что думать рядом с ним невозможно. Мысли наползают, склеиваются, становятся бесполезными.
— Первая ночь, — сказал он. — Обычно самая скучная. Вопросы, недоверие, попытка изгнать. Ты пропустила третий пункт.
— Я не пытаюсь тебя изгнать.
— Я заметил.
Он смотрел. Без зрачков, без дна, без того, за что можно зацепиться взглядом — и вот тогда она поняла: так тонут. Не в воде. В чужих глазах, в присутствии, в запахе трав и дождя. Тонут и не зовут помощь, потому что на дне — тоже можно дышать. Наверное. Она не проверяла.
Свечи кончились.
Темнота. Мягкая на этот раз, домашняя — и в этой темноте его рука нашла её руку. Тёплые пальцы. Длинные. Неправильные.
— Тринадцать ночей, — прошептала Инна. — А потом?
— Потом ты узнаешь.
— Что узнаю?
— Хочешь ли ты, чтобы я остался.
Она сжала его пальцы. Крепко, до побелевших костяшек; и внутри, там, где должен быть страх, вместо него — другое. Голодное. Тёмное. Похоже на то багровое пламя. Горящее.
Мел на паркете стёрся — она наступила на линию, когда подошла к нему; и круг, кривой, неумелый, перестал быть кругом. Стал просто белой пылью на досках.
Дождь. За окном он начался как-то сразу, без предупреждения. Петербург, март — чего ещё ждать. Капли стучали по подоконнику, и этот звук был единственным нормальным в комнате, где пахло полынью, ванилью, мокрой землёй.
— Я даже не знаю твоего имени, — сказала Инна.
— Имени у меня нет. Были — но я их отдал. Все. Давно.
— Кому?
— Тем, кто хотел остаться.
Пауза. Дождь. Его дыхание, которого не должно быть.
— Тогда я дам тебе имя, — сказала она. — Потом. Когда пойму.
Он наклонился. Близко — так, что она видела прожилки в радужках, тёмно-золотые, как трещины в старой иконе. Губы рядом, почти касаются; и запах — дождь, полынь, что-то, чему нет названия.
— Осторожно, — шепнул он. — Имя — это привязка. Дашь мне имя — и я стану реальнее.
— Реальнее чем что?
— Чем ты готова.
Он отстранился. Резко, как обожжёшься; и Инна ощутила отсутствие физически — холод, там, где было тепло. Пустоту.
Двенадцать ночей.
Остаток.
Она подобрала мел. Повертела в пальцах. Белая крошка осыпалась. Завтра вечером начерчу ровнее, подумала она.
Потом подумала: зачем.
Он стоял у окна, спиной, и дождь рисовал на его силуэте линии — такие же кривые, как её круг, как этот вечер, как всё, что будет следующие двенадцать ночей.
Инна улыбнулась.
Впервые за две недели — настоящей улыбкой.
Подпишись, ставь 👍, Чехов молча одобряет!
[Моё]
Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)
Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/mel-na-parkete
Показать полностью