***
Дед моей первой жены — имам, ему 100 лет, на лысой голове стали появляться новые волосы. У него все зубы свои, они крупные как жемчуг. Он — оптимист, на его лице непременно улыбка и всё, чему он может научить — это быть хорошим человеком или гражданином. Дед пережил первую супругу, женился вторично, у него одиннадцать детей и сто внуков. В доме хлопочет жена с Балкан и лазает какой-то мелкий пиздюк Юсуф — то ли приёмыш, то ли чей-то внук — я не вдавался в подробности. Дед ходит в мечеть сколько положено раз в день и читает намаз. Я считаю, что эта практика снимает стресс и одновременно тренирует тело на самом близком подобии йоги. Все было бы отлично, но он лет пять назад прооперировал колено. Все знают, что слабое звено выскакивает первым, и в зоне отдыха я слышал как у моего приятеля Мазлума пощелкивают колени при выполнении обряда. По этому я бы добавлял лёгкую разминку перед оным: сгибания разгибания в колене — хоть в положении стоя. Можно также доразогреть бедро вращательными движениями.

В пауэрлифтинге бытует постулат, что тягу делать нужно не чаще раза в месяц, потомучто мышцы- разгибатели спины восстанавливаются дольше всех прочих. Но у меня длинное бедро - оно примерно такое же как и голень, но ноги в целом короткие как у макаки по отношению к корпусу. Короче, становая тяга классикой — мое самое любимое упражнение — его я делаю почти каждый день. Присед мне тоже нравится но его я выполняю всё же реже. Простой вывод в итоге: быть нужно собой, а не слушать чужие мудрости.

В противовес деду есть тесть. Он — крупный предприниматель, гонял как псих, имел жену, содержанок. У него уже пять детей. В свои 70 он въебался на машине в столб, когда набирал смс проститутке. В семье жены он мне нравился больше всех — он самый живой. Но сам я не пойду  по такому пути: у большого человека — зависимости тоже большие. Я выбираю золотую середину между её дедом и отцом — между разумом и страстью, между верой и удачей.

А тэ фортуна нон маркера,
Сон иль фактотум делла чита,
Лалалала

Моросящий октябрьский дождь мерзко размазывался по лобовому стеклу, превращая огни встречных машин в мутные желтые кляксы. Дворники ритмично скрипели, отмеряя секунды моей смены. На часах было начало шестого утра — самое противное время. Город еще не проснулся, но уже перестал спать. В такое время на дорогах встречаются только коллеги-таксисты, сонные работяги, едущие на первые смены на заводы, да поливалки, которые почему-то всегда выезжают именно в дождь, добавляя грязи на асфальт.

Я потер глаза свободной рукой, чувствуя, как под веками перекатывается песок. Обычная усталость человека, который шестой год крутит баранку по 12 часов. На пассажирском сиденье остывал забытый бумажный стаканчик с заправки — пережженный американо, который я купил час назад, чтобы не клевать носом на МКАДе. В салоне пахло этим самым кофе, влажными ковриками и немного — автомобильным ароматизатором «елочка», запах которого давно выветрился, оставив лишь легкий химический след.

Дома мы с Ольгой вчера повздорили. Бытовуха. Заклинило замок в ванной, она просила починить, а я пришел после смены пустой, без сил, просто бросил куртку в коридоре и лег на диван. «Валера, ты здесь как квартирант живешь», — бросила она тогда, вытирая руки полотенцем. Я промолчал. А что тут скажешь? Оправдываться, что план горит, что агрегатор снова срезал доплаты, а ипотека сама себя не закроет? Не стал. Просто уткнулся в телефон и сделал вид, что уснул.

Теперь вот ехал, глотал холодный утренний воздух из приоткрытого окна и злился на себя. Надо было починить этот чертов замок. Пять минут работы отверткой. Зачем довел до ссоры?

Экран смартфона на панели мигнул, прерывая мои мысли. Новый заказ. Точка «А» — старые панельки на окраине Спального района. Точка «Б» — аэропорт Шереметьево. «Кэф» светился приятным фиолетовым цветом. Поездка обещала закрыть половину утреннего плана одним махом.

Я включил правый поворотник, мягко перестроился в крайний ряд и свернул во дворы. Дорога там была разбита еще с прошлого года, машина переваливалась из ямы в яму, подвеска недовольно кряхтела. У подъезда, освещенного тусклым светом фонаря, уже стояла фигура.

Я остановился в трех метрах, не глуша мотор, и стал наблюдать через лобовое стекло.

Обычно в аэропорт едут иначе. Семейные пары вытаскивают из подъезда гигантские пластиковые чемоданы на колесиках, суетятся, кричат на детей. Командировочные выскакивают в легких пальто, держат в руках портфели и бесконечно смотрят на часы.

А этот стоял неподвижно. Молодой парень, лет двадцати пяти на вид. Коротко стриженный, почти под ноль. Одет в плотную куртку цвета хаки, на ногах — тяжелые высокие ботинки, шнуровка плотно обхватывает щиколотку. На плече висел один-единственный рюкзак. Не туристический, с яркими нашивками, а суровый, рейдовый, из грубой кордуры.

Парень докурил, щелчком пальцев отправил окурок в лужу. Он зашипел и потух. Затем клиент подхватил рюкзак — по тому, как вздулись вены на его запястье, было ясно, что внутри не шорты с футболками, — и направился к моей машине.

Щелкнул центральный замок, задняя правая дверь открылась. В салон ворвался влажный уличный холод и резкий запах дешевого табака.

— День добрый. Вам в Шереметьево, терминал С? — спросил я, бросив взгляд в зеркало заднего вида.

Парень тяжело опустил рюкзак на сиденье рядом с собой, устроился поудобнее, застегнул ремень безопасности.

— Доброе, — голос у него был ровный, хрипловатый, без эмоций. — Да, терминал С. Если можно, без музыки.

— Понял.

Я выключил радио, где утренние ведущие неестественно бодрыми голосами обсуждали какие-то пустяки, перевел селектор в режим «Драйв» и мы плавно выкатились со двора на проспект.

В салоне повисла та самая специфическая тишина такси, когда ни водитель, ни пассажир не намерены начинать пустой треп о погоде или пробках. Только шуршание шин по мокрому асфальту да глухой стук капель по крыше.

Мы выехали на скоростную трассу. Дорога была почти свободной, фонари мелькали за окном, оставляя блики на лице моего пассажира. Я изредка поглядывал на него через зеркало.

Парень сидел сжавшись. Не от холода — печка работала исправно, — а от какого-то внутреннего напряжения. Он смотрел в окно, но, казалось, ничего там не видел. Его правая рука лежала на колене, пальцы безостановочно теребили что-то в кармане.

Вдруг салон огласил резкий рингтон смартфона. Звук был настолько громким в этой тишине, что я даже слегка дернул руль. Парень вздрогнул, выхватил телефон из кармана, быстро посмотрел на экран. Лицо его на секунду исказилось, челюстные желваки заходили ходуном.

Он сбросил вызов.

Прошла минута. Снова звонок. Тот же абонент. Парень шумно выдохнул, провел рукой по ежику волос и все-таки нажал на зеленую кнопку.

— Да, Свет.

Динамик его телефона был настроен громко, или в машине было слишком тихо, но я отчетливо слышал взволнованный, чуть срывающийся женский голос:

— Илюша... Ты где? Я проснулась, а тебя нет. И вещи твои... Сумки нет в коридоре.

Парень отвернулся к окну, почти прижавшись лбом к холодному стеклу.

— Свет, я же говорил. Меня дернули внезапно. Бригадир ночью позвонил.

— Куда дернули, Илья? Ты же на следующей неделе должен был ехать! Почему ты не разбудил меня?

— Потому что ты бы начала плакать. А мне собираться надо было. Мы на Север улетаем, Свет. Смена в Тюмени. Вахта на три месяца.

— Три месяца... Ты даже не попрощался нормально.

Я поймал его взгляд в зеркале. Илья на секунду зажмурился, его кадык тяжело дернулся.

— Свет... Солнце. Мне пора идти на регистрацию. Тут связь плохая будет.

— Когда ты позвонишь? Илья, ответь, когда ты позвонишь?

— Как устроимся в балке, так позвоню. Люблю тебя. Все, целую.

Он нажал отбой. Бросил телефон на соседнее сиденье, откинул голову на подголовник и закрыл глаза.

Мы проехали километра три в полном молчании. Мотор монотонно гудел. В голове у меня складывался пазл. Вахта в Тюмени. Три месяца. Рейдовый рюкзак. Высокие уставные ботинки-берцы на толстой подошве. Короткая стрижка. И этот пустой, стеклянный взгляд, который бывает у людей, принявших решение, от которого уже нельзя отступить.

— В Тюмень, значит? — нарушил я тишину. Сказал это негромко, ровно, не отрывая взгляда от дороги.

Парень открыл глаза. Посмотрел на мой затылок, затем в зеркало, прямо мне в глаза.

— Типа того, — сухо бросил он.

— У меня шурин на севера мотался пять лет, — я слегка сбавил скорость, перестраиваясь в средний ряд. — Бурильщиком. Я его сам провожал. У него сумка была спортивная, синяя такая, с рынка. И спальник гражданский.

Илья молчал. Я видел, как напряглась его шея.

— Рюкзак-то у тебя, парень, не для буровой. Да и ботинки такие вахтовики не носят.

— Батя, рули давай. Твое какое дело? — огрызнулся Илья. Голос его стал колючим, злым.

— Да никакого, — я пожал плечами. — Просто не люблю, когда бабам так грубо врут. Она ж потом изведется вся, когда от тебя из твоей "Тюмени" ни ответа, ни привета не будет.

Парень подался вперед. Мне показалось, что он сейчас скажет мне остановить машину прямо на трассе и выйдет под дождь. Я уже приготовился жать на тормоз и сбрасывать заказ, но вдруг он откинулся обратно на спинку.

Воздух со свистом вышел сквозь его стиснутые зубы.

— А что я ей должен был сказать? — тихо, почти шепотом спросил он. — Светка, я подписал бумаги? Светка, я сегодня лечу в учебку, а потом за ленточку, добровольцем? Да она бы мне с вечера паспорт порвала, ключи спрятала и на двери бы легла. Ты ее не знаешь. Она дурная. Она бы в военкомат со мной пошла скандалить.

Он запустил руку в нагрудный карман куртки и вытащил то, что теребил всю дорогу. Это была маленькая фотография. Из тех, что печатают в уличных автоматах. Две полоски снимков.

Он протянул руку вперед, между передними сиденьями. Я скосил глаза. На фото дурачились двое: он, смеющийся, и девушка с темными растрепанными волосами, которая показывала в камеру язык.

— Ей двадцать два, — сказал Илья, убирая фото обратно в карман, ближе к сердцу. — Мы год назад только расписаться решили. Кольца смотрели. Квартиру снимаем тут, в Химках. Я на складе работал, она в салоне красоты. Нормально же жили.

— А чего тогда? — спросил я. Вопрос повис в воздухе тяжелой гирей. Я не стал добавлять «полез», «сунулся» или что-то осуждающее. Я просто спросил «чего».

Илья отвернулся к окну. За стеклом тянулись бесконечные бетонные заборы промзоны, мелькали огни заправок. Дождь усилился, переходя в мелкую крупу, которая со стуком била по крыше.

— У меня в сентябре брата младшего не стало, — произнес он деревянным голосом. — Сводного. От первого брака отца. Там был... прилет. По расположению.

Я сжал оплетку руля. Скрипнула кожа.

— Я на похоронах был, — продолжал Илья, глядя на пролетающие мимо фонари. — Мать его... ты не представляешь, как она выла. Просто страшно. А отец стоял как каменный. Он постарел лет на десять за тот день. А я смотрел на закрытый гроб и думал: Лехе было девятнадцать. Он жизни не видел. А я тут, на складе коробки с телефонами перекладываю.

— Месть? — коротко спросил я.

— Нет, — Илья покачал головой. — Не месть. Просто... понимаешь, если я сейчас не поеду, кто вместо меня поедет? Опять какой-нибудь Леха девятнадцатилетний? Я здоровый лоб, служил срочку, в технике соображаю.

Он замолчал, подбирая слова. В машине было темно, только тусклый свет от навигатора выхватывал профиль его лица. Лица совсем еще мальчишки, несмотря на суровые складки у губ.

— А Светка... — голос Ильи дрогнул. — Она же как ребенок. Она верит, что все будет хорошо. Что мы накопим на первый взнос, собаку заведем. Как ей сказать, что ее мужик едет туда, откуда может в цинке приехать? Пусть лучше думает, что я на вахте. Первые две недели в учебке буду, там телефон разрешат изредка. Буду писать, что на скважине работаю. А потом... потом видно будет. Если... если что, к ней из военкомата придут. Хоть не будет эти месяцы каждый день седеть.

Я слушал его ровный, обреченный голос, и перед глазами всплыло лицо моей Ольги. Вспомнил, как мы ругались из-за этого проклятого крана. Как я злился на усталость, на план по агрегатору, на несправедливость тарифов. Какая же это все, по сути, мелочная, ничего не значащая пыль.

— Глупость ты сделал, Илюха, — сказал я хрипло. — Большую мужскую глупость.

— Это почему же? — ощетинился он, его спина напряглась.

— Потому что ты у нее выбор отобрал, — я посмотрел на него через зеркало. Строго, по-отцовски. — Ты за нее решил, как ей лучше страдать. Понимаешь? Если ты ей сейчас не скажешь правду, она тебе потом не то что простить не сможет — она себе не простит. Она всю жизнь будет вспоминать то утро, когда она спала, а ты ушел. Будет думать: если бы проснулась вовремя, удержала бы, не пустила. Она с этой виной потом свихнется.

Илья молчал. Он опустил голову, уставившись на свои берцы.

— Ты, может, герой, парень. Смелый мужик. Бросить всё, за брата, за пацанов поехать — это сильно, — я перестроился в правый ряд, увидев вдалеке подсвеченный указатель «Шереметьево. Терминалы В, С». — Но от своей бабы ты сейчас трусливо сбежал. Спрятался за легендой про вахту. Это не честно.

Мы въезжали на территорию аэропорта. Огромные стеклянные фасады терминалов светились в утренних сумерках холодным синим светом. Машин было мало. Я остановился у шлагбаума, взял парковочный талон, автомат сухо выплюнул бумажку. Выехали на пандус второго этажа, к зоне вылета.

Я прижался к обочине у входа. Перевел рычаг в паркинг. Мотор тихо урчал на холостых.

Илья достал телефон. Приложение агрегатора пискнуло — оплата по безналу прошла. Он взялся за ручку двери, но не спешил ее открывать.

— Слушай, батя... — он не смотрел на меня. Голос был глухим. — Я ведь ей в глаза не смог бы смотреть. Я когда форму в рюкзак паковал, она во сне так тяжело дышала... Я у двери постоял, посмотрел на нее. Не смог.

— Я знаю, — кивнул я. — Тяжело это.

Он подхватил свой тяжеленный рейдовый рюкзак, закинул его на плечо так, что скрипнули ремни. Открыл дверь. В салон снова ворвался холодный уличный ветер, принеся с собой запах авиационного керосина и мокрого асфальта.

Илья уже выставил ногу на тротуар, но вдруг замер. Повернул голову.

— Спасибо, батя, — бросил он.

— Удачи тебе там, — я смотрел прямо на него. — И это... как регистрацию пройдешь — набери ей. Слышишь? Позвони и скажи всё как есть. Мужик ты или кто?

Илья ничего не ответил. Только коротко, рвано кивнул. Хлопнула дверь.

Я не стал сразу уезжать. Включил аварийку и смотрел, как этот худой, прямой парень в куртке хаки идет к раздвижным дверям терминала. Вот он остановился у урны. Достал сигарету. Прикурил, закрывая огонек ладонью от ветра. Вытащил из кармана телефон.

С такого расстояния я не мог видеть, кому он звонит. Но я видел, как опустились его плечи, как он прижал трубку к уху и начал что-то быстро, эмоционально говорить, глядя на серое, тяжелое небо.

Я выдохнул. Взял с сиденья свой остывший, горький американо и сделал большой глоток. В горле першило.

Я выехал с территории аэропорта и остановился на первой же бесплатной парковке возле заправки. Глушить двигатель не стал, печка продолжала нагнетать в салон теплый воздух. За окном полностью рассвело. Небо стало пепельным, дождь наконец-то прекратился.

Приложение светилось красным, требуя подтвердить выход на линию. Висели два жирных заказа обратно в город, но я просто свайпнул экран и нажал кнопку «Уйти с линии».

Тишина в машине казалась теперь другой. Не пустой, а какой-то плотной, значимой.

Я достал телефон, нашел в списке контактов номер «Жена». Гудки шли долго. Наконец трубку сняли.

— Да, Валер. Что-то случилось? — голос Ольги был сонным, с легкой ноткой настороженности. Мы ведь так и не помирились со вчерашнего вечера.

— Оль, — я прокашлялся. Голос предательски дрожал. — Привет.

— Привет. Ты же на смене. Что-то с машиной?

— Нет. Все в порядке. — Я замолчал, глядя на капли на стекле. — Я... это... Оля, прости меня за вчерашнее. Я приеду после обеда, заеду в строительный, куплю этот чертов кран. И поменяю. И вечером... давай пиццу закажем или роллы? Посидим.

На том конце повисла пауза. Я слышал, как она там, на кухне нашей тесной двушки, выдыхает, и как этот выдох снимает всё то напряжение, которое висело между нами.

— Ты дурак, Валер, — мягко, уже без обиды, сказала она. — Приезжай. Суп разогрею.

— Скоро буду.

Я сбросил вызов. Положил телефон на панель. Включил поворотник и медленно вырулил на трассу, ведущую к городу.

Ехал и думал об этом Илье. О его маленькой помятой фотографии в кармане куртки. О его Свете, которая сейчас, наверное, плачет в пустой квартире в Химках. О том, позвонил ли он ей в итоге? Сказал ли правду?

Они молодые, глупые, горячие. Но именно на таких держится то равновесие, о котором мы, уставшие сорокалетние таксисты, предпочитаем не думать в своих уютных салонах.

Я ударил по рулю. Просто так. От избытка чувств. И тихо сказал в пустоту: «Только вернись, пацан. Обязательно вернись».

Сегодня читают:

• Сбежавший зэк попросил меня подождать пять минут у подъезда - и я не уехал

• — Муж не приедет, — тихо сказала она у дверей роддома. В квартиру сумки заносил я

• — Мечтами сыта не будешь, — кричала пассажирка дочери в трубку. А я слушал этот спор и понимал обеих