Дарья Салтыкова была внучкой Николая Автономовича Иванова, царедворца петровской поры. Дед оставил в наследство 16 000 душ крепостных и огромное состояние. Девушка по любви вышла замуж за Глеба Салтыкова. После его скоропостижной кончины, 26-летняя вдова с двумя детьми на руках, стала владелицей крупнейшего состояния в Москве.
Казалось, вокруг богатой вдовушки должны были так и виться мужчины, да вот странное дело они избегали ее. Сексуальная неудовлетворенность, вылилась сначала во вспыльчивость, а потом и агрессию, выплескиваемую на бесправных крепостных. Особо люто помещица полюбила издеваться над беременными девушками. В лучшем случае измывательства заканчивались потерей плода, в худшем гибелью несчастной жертвы.
Слухи о ее кровавых развлечениях ползли по Москве, но им мало кто верил. От тел своих жертв барыня приказала подручным избавляться темными ночами. Однажды когда Дарья охотилась в своем личном лесу, она услышала чужие выстрелы. Ее люди задержали «браконьера» им оказался молодой офицер Николай Тютчев, дед великого русского поэта Федора Тютчева. Красивого секунд-майора бросили в подвал, служивший Салтычихе тюрьмой и пыточной.
Когда она спустилась в камеру, чтобы насладится ужасом жертвы, разъяренный Тютчев просто набил ей морду. Вместо того чтобы приказать псарям забить наглеца кнутами, барыня воспылала к столь дерзкому кавалеру любовными чувствами. Роман офицера с Салтыковой продолжался долго. Дарья мечтала о свадьбе, но вместо венчания, офицер, узнавший о ее кровавых увлечениях, сказал, что порывает с ней все отношения.
После столь дерзких слов, его схватили подручные Салтычихи и вновь заперли в подвале. Через три дня он бежал, а в 1762 году женился на очаровательной девице Пелагее Денисовне Панютиной.
В день венчания Салтычиха приказала приспешникам убить молодоженов, но те предупрежденные добрыми людьми поехали другой дорогой. После того как ее людям не удалось поджечь дом новобрачных, Тютчев уехал из Москвы и поселился в своем имении.
После бегства бывшего любовника кровавая барыня, словно с цепи сорвалась. Жалобы на беспредел съехавшей с катушек помещицы, летели в столицу одна за другой, но власть хранила молчание.
Все изменилось после воцарения Екатерины II. Два доведенных до отчаянья крепостных Савелий Мартынов и Ермолай Ильин лично передали челобитную новой императрице. Государыня потрясенная прочитанным решила в назидание другим помещикам превратить дело Салтычихи в показательный процесс.
6 лет длилось следствие. Полагаясь на свои деньги и связи в столице, кровавая барыня вела себя очень вызывающе. Следователи выяснили, сколько взяток от Салтычихи за период ее черных безумств получили начальник полицеймейстерской канцелярии, прокурор Сыскного приказа и другие московские чиновники.
Указ о наказании помещицы Екатерина II составляла лично, согласно ему Салтыкову приговорили: - к лишению дворянского звания; - к пожизненному запрету именоваться родом отца или мужа, также запрещалось указывать своё дворянское происхождение и родственные связи с иными дворянскими фамилиями; - к отбыванию в течение часа особого «поносительного зрелища», в ходе которого осуждённой надлежало простоять на эшафоте прикованной к столбу с надписью над головой «мучительница и душегубица»; - к пожизненному заключению в подземной тюрьме без света и человеческого общения (свет дозволялся только во время приёма пищи, а разговор – только с начальником караула и женщиной-монахиней).
В заточении «людоедка» просидела 33 года. Подкупив молодого стражника, она вступила с ним в плотскую связь и даже умудрилась родить ребенка. По иронии судьбы московские земли кровавой барыни постепенно скупил Николай Тютчев. 27 ноября 1801 года Салтычиха умерла, и была погребена на кладбище Донского монастыря, ее могилу посетители могут увидеть и сегодня.
Увидав кровь на сарафане девчушки, мать за голову схватилась: добрался, окаянный. Анна - в слезы, а Дашутка еще и утешала, гладила по голове. Да только какое тут утешение - что может сделать бесправная крестьянка супротив барина?
Художник Анна Виноградова.
В 1766 году в семье полковника Минского воеводства Юлиана-Викентия Горского родился сын. Нарекли мальчика двойным, как у его батюшки, именем - Осип-Юлиан.
С ранних лет Осип-Юлиан был записан на военную службу. В 1787 году в возрасте 21 года служил в войске польского короля Станислава-Августа Понятовского, одного из главных фаворитов Екатерины Великой.
В 1790 году 24-летний Осип-Юлиан женился. Его избранницей стала уроженка Курляндии баронесса Елизавета-Каролина-Фредерика Мирбах. В семье родилось двое детей - Карл Николай и Адольф Адам.
Вскоре после рождения второго сына Горский перешел на русскую службу - сначала во 2-ой конно-артиллерийский батальон, затем - в 9-ю артиллерийскую бригаду. Командование не шибко баловало Осипа-Юлиана новыми званиями - к 1804-му году 38-летний Горский ходил в звании юнкера.
Все изменил трехмесячный поход русской армии через Австрию, Пруссию и Венгрию в сентябре-декабре 1805 года в рамках Войны Третьей коалиции. Несмотря на катастрофические для России итоги краткой войны, разгром от Наполеона в битве при Аустерлице, Осип-Юлиан Горский проявил храбрость, начал получать награды и звания.
В 1807 году Горский был уже подпоручиком и служил в Санкт-Петербургской артиллерийской бригаде. В 1811 году новое повышение - на этот раз в поручики.
В июле 1812 года у местечка Клястицы в кровопролитной схватке с французами Осип-Юлиан получил контузию пушечным ядром, а также три пулевые ранения.
Петер фон Гесс. Сражение под Клястицами.
Горский довольно быстро восстановился, и поступил в лейб-гвардии артиллерийскую бригаду, где получил звание штабс-капитана и впервые был назначен командиром конной роты резервной артиллерийской бригады.
Новые звания и назначения ждали Осипа-Юлиана во время заграничного похода русской армии 1813 года.
Звездным часом Горского стало сражение при Вейсенфельсе. Как вспоминал очевидец, князь С.Г. Волконский, именно Осип-Юлиан навел орудие, после выстрела которого погиб французский маршал Жан-Батист Бессьер. За свою отвагу и находчивость Горский был произведен в капитаны.
Смерть Бессьера.
При Суассоне батарея Горского разбила ворота Суассонской крепости, что позволило кавалеристам ворваться в город. После этой битвы Осип-Юлиан получил звание подполковника.
Службу Горский завершил в 1818 году в возрасте 52 лет. Из армии уволился "за ранами". При увольнении был произведен в полковники с правом ношения мундира и полным жалованием.
Выйдя в отставку, Осип Викентьевич отправился с женой и сыновьями в Санкт-Петербург, где служил в Департаменте разных податей и сборов Министерства финансов.
В 1819 году Горского пожаловали в статские советники с одновременным назначением вице-губернатором на Кавказ. Через два года Осип Викентьевич был уже управляющим по гражданской части всей Кавказской губернии.
На Кавказе Горский овдовел, но завел себе сожительницу из местных женщин.
После того, как в 1822 году Сенат инициировал расследование о недостаче спирта в Кавказской казенной палате, Горский подал заявление об увольнении с должности, и вернулся с сыновьями в столицу.
Поселился Осип Викентьевич в доходном доме Ивана Варварина на Казанской улице.
В доме Варварина Осип Викентьевич и проявил в полной мере свою черту, еще заметную по кавказской "эпопее", а именно, невиданное беспутство. В документах следствия от 1825 года об этом сообщалось следующее:
Одну из "несчастных девок", как позднее выяснилось, звали Дарьей. Осип Викентьевич приобрел ее у помещика из Подольской губернии в возрасте 13 лет вместе с матерью - молодой крестьянкой Анной. Третьей стала 17-летняя крестьянка из села Волковинцы Летичевского уезда.
Женщину и девочек Горский увез в Петербург и поселил в стоявшем во дворе флигеле. Заложницы сераля были вынуждены исполнять все прихоти барина, зачастую весьма дурного свойства.
Анна умоляла Осипа Викентьевича хотя бы Дарью не трогать, но все было напрасно - Горский добрался и до самой младшей наложницы своего крепостного гарема.
Сбежали крестьянки незадолго до восстания декабристов. К тому времени Дарья родила от барина двух дочерей - Софью и Ольгу. Крестьянки долго жили в Петербурге и худо-бедно ориентировались в столице. Они смогли дойти до канцелярии графа Михаила Андреевича Милорадовича, санкт-петербургского военного генерал-губернатора.
Милорадович счел дело несущественным и хода ему не дал. Как вскоре выяснилось, граф совершил опрометчивый поступок.
Граф М.А. Милорадович.
Осипу Горскому в 1825 году исполнилось 59 лет. Герой войны, неоднократно раненый, он думал только о покупке крестьянских девушек, создании нового сераля. Как тогда говорили, "такая жизнь сделала его совершенно чувственным, ни к чему другому не способным".
Тем удивительнее, что 14 декабря 1825 года Осип Викентьевич был замечен на Сенатской площади в рядах восставших декабристов.
Как рассказывали очевидцы, Горский "в сильном возбуждении находился среди восставших в парадом мундире при орденах и с пистолетом".
В 11.30 Николай Павлович написал брату Константину, что на площади замечен "некий вице-губернатор, уволенный с Кавказа; мы надеемся разыскать его".
15 декабря 1825 года в два часа ночи Осип Горский был арестован в своем доме. Как рассказывали, полковника взяли прямо в постели, вместе с ним находились две крестьянские девушки.
Восстание декабристов.
Допрос Горского проводил генерал В.В. Левашов. После прочтения протокола, Николай Павлович велел заключить Осипа Викентьевича в Алексеевский равелин Петропавловской крепости.
К тому моменту Горский считался одним из ключевых заговорщиков, но вскоре выяснилось, что его роль была совсем не так важна. Были проведены аресты основателей и видных членов тайных обществ, к которым, как выяснилось, полковник отношения не имел и в них не состоял.
После ареста генерала Михаила Федоровича Орлова, Николай I распорядился перевести Горского из Алексеевского равелина в четвертый каземат Никольской куртины, а Орлова посадить на его место.
Михаил Федорович Орлов. Генерал, декабрист.
В крепости у Горского начались приступы "падучей болезни", после чего царь разрешил снять с него кандалы и перевести в Военно-сухопутный госпиталь.
В госпитале Осип Викентьевич и ждал решения своей судьбы.
Следствие пыталось доказать активную роль Горского в восстании. Важным свидетельством стал рассказ декабриста Ивана Пущина:
«В то время подходили многие незнакомые… между коими более всех для меня был заметен высокий мужчина с плюмажем на шляпе, Георгиевским крестом и подвязанной рукой. Сей последний спрашивал у меня пороха, говоря, что у него есть пистолет».
Кроме того, А.А. Бестужев рассказал следователям, что Осип Викентьевич кричал "Ура!" со всеми собравшимися на площади. Также в показаниях Бестужева содержалось следующее:
«О том, принадлежал ли статский советник Горский обществу, никогда не слыхал, …я увидел его на площади, где он, со слезами меня обнимая, говорил, что он рад душу свою положить за Константина Павловича. Иван Пущин предлагал ему принять команду, но он отказался, говоря, что фрунтом никогда не командовал, и я долго видел его, ходящего около каре».
Декабрист Каховский убивает губернатора Милорадовича - того самого, что недавно не стал наказывать полковника Горского за беспутство с крестьянками.
Декабрист Каховский убивает губернатора Милорадовича - того самого, что недавно не стал наказывать полковника Горского за беспутство с крестьянками.
На допросе у Горского спросили:
"Для чего просили вы пороха у коллежского асессора Пущина, говоря, что у вас есть пистолет?".
Горский ответил, что с Пущиным он знаком около трех лет, но на площади с ним не разговаривал, пороху не просил, в толпе его не узнал. Осип Викентьевич выразил недоумение, почему Пущин "учинил сей извет" на него.
Свое появление на Сенатской площади в парадном мундире полковник Горский объяснил тем, что он шел во дворец для заседания "печальной комиссии", увидел войска на площади и из любопытства пошел посмотреть, что намечается. Что происходит попытка переворота, Горский, по его словам, в тот момент не понимал.
Верховный уголовный суд не смог определиться с наказанием для Горского и передал дело полковника "на благоусмотрение его императорскому величеству".
Николай I велел пока держать Горского под стражей.
5 марта 1827 года было издано высочайшее распоряжение - Осип Горский, в то время находившийся на лечении в госпитале, был приговорен к ссылке в Березов Тобольской губернии.
В Сибири Горский проявил себя как жалобщик и доносчик. Он регулярно писал в Петербург, просил послаблений и возврата имущества. Кроме того, сообщал, что ссыльные декабристы Черкасов, Ентальцев и Фохт "обнаруживают злобление и ненависть к правительству".
Декабристы в Сибири.
Было проведено расследование, выявившее вздорность обвинений Горского. Напротив, сообщали, что Осип Викентьевич "при разговорах насчет российского правления иногда бывает дерзок, отлично привержен к полякам, коих прежние права защищает с жаром и вступается в дела, ему не принадлежащие".
Дважды Горский отправлял царю "доклад" с изложением своей версии событий 14 декабря и своего в них участия. Настаивал на несправедливости наказания.
В конце концов полковника-декабриста перевели в ссылку в Омск, где он и скончался 7 июля 1849 года в возрасте 83 лет.
Во время скитаний своих от разных женщин Горский прижил четырех внебрачных сыновей - Ярослава, Владимира, Владислава, Святослава. Матерями были крестьянки, с которыми Осип Викентьевич продолжал вступать в связи даже в ссылке.
Как сложились судьбы этих отпрысков Горского, неизвестно.
Не знаем мы и того, как жили после пребывания в серале полковника-декабриста и три крестьянские пленницы, в том числе, бедная Дарья.
Дорогие читатели! В издательстве АСТ вышла моя вторая книга. Называется она "Узницы любви: "От гарема до монастыря. Женщина в Средние века на Западе и на Востоке".
Должен предупредить: это жесткая книга, в которой встречается насилие, инцест и другие извращения. Я отказался от присущей многим авторам романтизации Средних веков и постарался показать их такими, какими они были на самом деле: миром, где насилие было нормой жизни. Миру насилия противостоят вечные ценности - дружба, благородство и, конечно же, Любовь. В конечном итоге, это книга о Любви.
Тем временем, моя книга о русских женщинах в истории получила дополнительный тираж, что очень радует!
Прошу Вас подписаться на мой телеграм, там много интересных рассказов об истории, мои размышления о жизни, искусстве, книгах https://t.me/istoriazhen
Всегда ваш.
Василий Грусть.
ПС: Буду благодарен за донат, работы у меня сейчас нет, а донат, чего греха таить, очень радует и мотивирует писать.
В 2012 году везли нас с ж-д вокзала через Москву за город на корпоративное собрание.
И на всю запомнилось: справа толпа огромная кучками жителей Средней Азии и иных, может быть, восточных стран. На лицах у них Томка, печаль, обречённость, словно перед убоем...
Я спрашиваю у водителя, мол, что за собрание.
А это, говорит, рынок гастеров. Они тут собираются, приезжают местные, забирают на работы.
Я спросил, это же все официально и права соблюдают.
На меня так посмотрели...
И так гадко на душе стало, что мы скатились до такого отношения к людям... Что все знают и всех устраивает, особенно тех, кто должен это пресекать в первые дни.
Потом, выяснилось, что такая точка и в моем городе была
Речь идет о «работном доме». Аферисты искали людей, которые попали в трудное положение, в том числе иностранцев. Предлагали им работу – с койко-местом и питанием.
А после – когда те соглашались – забирали у них документы и, угрожая оружием и электрошокером, заставляли работать без документов. Деньги у людей отнимали. Одному из мужчин удалось сбежать – он и сообщил полиции о случившемся. Задержаны пять человек. Подозреваемые могут быть причастны к организации целой сети таких «работных домов», действующих в Подмосковье.
Через двадцать лет. – Юрий Константинович Рапопорт (1893—1972) ...В старой России был только один институт, в котором двойственность преодолевалась, сводилась к высшему единству: армия. Согласно со всем складом жизни, она была строго построена из двух половин: господской и простонародной*. Но в армии барин переставал быть непонятным и лишним существом, потому что он выполнял свое историческое назначение, ту должность, для которой был веками вскормлен и выняньчен простым народом. Он приказывал и принуждал ради общей цели, всем одинаково понятной и близкой.
Совершенно естественно, что в момент разложения, когда рухнуло сознание этой общей цели, армия распалась на свои две составные части, и что из них родились две армии: белая и красная. Хоть в первой, наверное, добрая половина была крестьян, а второй командовало немало родовитых генералов, по своему существу, и даже по внешнему складу, одна была офицерской и господской, а вторая солдатской и простонародной. Этим и определился исход их столкновения.
Корень двойственности, который теперь представляется очевидным, вовсе не казался таким четверть века назад. Люди моего поколения, слушая в детстве старческие воспоминания бывших крепостных или рабовладельцев, думали, что перед ними повесть о давно исчезнувшем и забытом, таком же далеком и страшном, как татарское иго. Только когда в революции зазвучали ноты запоздавшего на шестьдесят лет крепостного бунта, тогда стало видно, что между крепостной Россией и Россией революционной — едва заметная хронологическая расщелина. Оказалось, что аргументы «наших дедов на щенят меняли», «господам Екатерина земли даром дарила», свежими долежали среди скудного запаса крестьянских идей, сохранили всю остроту современности, способны вызывать искренний пафос и на весах истории весят в тысячу раз больше доводов разума и логики.
Да что-ж, в декабре 1934 года, т.-е. на 18-ом году социальной революции, покойный Е. Е. Лазарев писал по поводу смерти Е. К. Брешко-Брешковской: «С гордостью вспоминаю, что я, бывший крепостной, одновременно с Катериной Брешковской, кающейся дворянкой, ходил в народ»; при этом он считал нужным пояснить, что «в нашем общении, дворянки и крестьянина, нет ничего удивительного».
Вот где подлинно чувствуется «связь времен»: то, что нам представлялось долгой исторической эпохой, уходящей чуть не в древность — в сущности, короче одной человеческой жизни. Несмотря на грандиозный материальный прогресс, по своей социальной и идейной структуре Россия, вступая в революцию, все еще была корнями в крепостном праве.
* Что, конечно, вовсе не препятствовало Кутеповым, Корниловым, Ивановым, Макаровым и тысячам других солдатских детей быть в господской половине. Ссылка
Письма без адреса (1862) ...А теперь покончу несколькими замечаниями речь о предмете, наполнившем собою все нынешнее мое письмо,— о характере бюрократического порядка. Припомните, м. г., какие странные факты видели мы засвидетельствованными в журналах Редакционных комиссий. Созываются люди, чтобы рассмотреть дело, но с первого же раза им предлагают заключения, которыми уже решается все дело; а ведь оно еще не рассмотрено ни ими, ни лицом, предлагающим эти решения. И эти лица принимают предлагаемые им решения. Что же после того они будут делать? Они будут не рассматривать дело, а только будут заниматься подбиранием и прилаживанием мелких подробностей, то есть их работа будет работа каменщиков, смазывающих кирпичи один к другому, хотя и предполагали те, которые созывали их, что созывают их обсудить план здания. Как произошла такая перемена в их назначении? — Этого никто не знает. По чьей воле произошла она? — Ни по чьей, потому что никто этого не хотел. Она произведена силою бюрократического порядка, против которой ничего не в силах сделать никто, хотя бы стоял и в самой главе всего управления. Вы хотите только спросить,— ваш вопрос принимают за решение; вы хотите посоветоваться — ваши слова принимают за приказание; вы ищете опоры,— все, до чего вы касаетесь, гнется перед вами. Так уже заведено в бюрократическом порядке, и ничего иного не добьетесь вы от него.
И посмотрите же, м. г., какая удивительная вещь произведена натурою бюрократического порядка. Думал ли кто-нибудь в высшем правительстве, что крепостное право должно быть сохранено при провозглашении его отмены? Конечно, никто этого не хотел в высшем правительстве. Хотел ли того председатель Редакционных комиссий? — Конечно, нет, вам известно это. Хотели ли того члены Редакционных комиссий? — Нет, это всем известно. Что же вы видели, м. г., в самой же первой выписке, приведенной мною из журналов Редакционных комиссий? Вы видели, что Редакционные комиссии начали свои работы принятием принципа: при провозглашении освобождения крестьян крепостное право должно быть сохранено. Припомните подлинные слова журнала «Заседания» 5 марта: «обязательные барщинные повинности и при срочно-обязанном положении будут составлять все-таки вид крепостного права». Это говорит председатель Комиссий. «По выслушании сего члены Комиссий единогласно изъявили полное сочувствие» к этим словам председателя и внесли их в журнал «для непременного руководства» себе. Снова спрашиваю, как могло это случиться, что в основание дела кладется решение, не согласное ни с убеждением членов Комиссий, ни с желанием их председателя, ни с намерением высшего правительства? Случилось это но неизбежному характеру бюрократического порядка: председателю Комиссий показалось но какой-то догадке, что хотят этого какие-то лица, которым необходимо угождать; членам Комиссий показалось, что слова председателя должны служить выражением неизменной решимости высшего правительства, а высшее правительство, увидев такое решение Комиссий, убедилось, что нельзя [уничтожить] крепостного права, если уже специалисты, и притом известные противники крепостного права, решают, что надобно сохранить его.
Точно так же определились и все другие черты дела: выкуп земель не обязательный, а по добровольному соглашению, размер надела, величина повинностей и платежей крестьянских и т. д. Никто не может принять на себя ответственности за устройство дела в таком виде — ни высшее правительство, ни Редакционные комиссии, решительно никто, потому что никто не желал устроить дело так; его так устроил собственно бюрократический порядок, независимо от воли и убеждения лиц, чем бы то ни было — работами ли своими, желаниями ли своими, подписями ли своими,— участвовавших в ведении этого дела.
Но посмотрите же, м. г., что из этого вышло? Я открою вам тайну, которая до сих пор оставалась неизвестною не только вам,— от которого укрывается столь многое,— неизвестною даже лицам, составлявшим Положение об освобождении крестьян,— открою тайну, которая удивит как неожиданная новость всякого, кроме освобожденных крестьян, с первой же минуты почувствовавших на своих карманах действие этого секрета. Ссылка
Письма без адреса (1862) ...Вы говорите народу: ты должен итти вот как; мы говорим ему: ты должен итти вот так. Но в народе почти все дремлют, а те немногие, которые проснулись, отвечают: давно уж раздаются призывы к народу, чтобы он шел так или иначе, и много раз пробовал он слушать призывов, но пользы от них не было. Звали народ выручать Москву от поляков*,— народ пошел, выручил, и оставлен был в положении, хуже которого не было прежде и не могло бы быть при поляках. Потом ему сказали: выручай Малороссию; он выручил, но ни ему, ни самой Малороссии не стало от этого лучше**. Ему сказали: завоюй себе связь с Европой,— он победил шведов и завоевал себе вместе с балтийскими гаванями только рекрутчину и подтверждение крепостного права***. Потом, по новым призывам, он много раз побеждал турок, захватил Литву, разрушил Польшу и опять-таки не получил себе никакой пользы. Двинули его против Наполеона: он завоевал своему государству первенство в Европе, а сам был оставлен все в прежнем положении. Такую же пользу он получал себе и от призывов, которые были после. Зачем же ему увлекаться теперь какими бы то ни было новыми призывами? Он не ждет себе от них другой пользы, как и от прежних.
Виноваты ли в этом недоверии народа вы или мы, нынешние люди? Нынешнее расположение народных мыслей устроилось долгим ходом событий, бывших раньше вас и нас. Постараемся понять это.
Истина одинаково горька для вас и нас. Народ не думает, чтобы из чьих-нибудь забот о нем выходило что-нибудь действительно полезное для него. Мы все, отделяющие себя от народа какими-нибудь именами,— именем ли власти, именем ли того или другого привилегированного сословия,— мы все, предполагающие у себя какие-нибудь особенные интересы, различные от предметов народного желания,— интересы ли дипломатического и военного могущества, или интересы распоряжения внутренними делами, или интересы личного нашего богатства, или интересы просвещения,— мы все смутно чувствуем, какая развязка вытекает из этого расположения народных мыслей. Когда люди дойдут до мысли: «ни от кого другого не могу я ждать пользы для своих дел», они непременно и скоро сделают вывод, что им самим надобно взяться за ведение своих дел. Все лица и общественные слои, отдельные от народа, трепещут этой ожидаемой развязки. Не вы одни, а также и мы желали бы избежать ее. Ведь между нами также распространена мысль, что и наши интересы пострадали бы от нее, даже тот из наших интересов, который мы любим выставлять как единственный предмет наших желаний, потому что он совершенно чист и бескорыстен,— интерес просвещения. Мы думаем: народ невежествен, исполнен грубых предрассудков и слепой ненависти ко всем отказавшимся от его диких привычек. Он не делает никакой разницы между людьми, носящими немецкое платье; с ними со всеми он стал бы поступать одинаково. Он не пощадит и нашей науки, нашей поэзии, наших искусств; он станет уничтожать всю нашу цивилизацию.
...Необходимость заняться крестьянским вопросом наложена была на Россию ходом последней нашей войны. В народе ходил слух, что император французов требовал уничтожения крепостного права и согласился подписать мир лишь тогда, когда внесена была в договор тайная статья, постановлявшая, что крепостным крестьянам дается воля. Не знаю, мил. гос., известна ли вам эта молва, принимавшаяся за истину всем нашим народом; но если она достигала вас, вы, конечно, еще лучше моего знали совершенную несправедливость столь странного мнения. Напрасно было бы, однакоже, приписывать его только невежеству и легковерию простолюдинов; от этих качеств произошло только то, что инстинктивное предчувствие неизбежной связи событий вылилось у народа в грубую форму, нелепость которой очевидна не только для вас, мил. гос., но и для каждого, имеющего понятие о международных отношениях. А предчувствие, выразившееся в столь смешном для нас виде, было верно; оно говорило народу, что Крымская война сделала необходимостью освобождение крестьян. Связь этих двух фактов такова: военные неудачи обнаружили для всех слоев общества несостоятельность того порядка вещей, в котором оно жило до войны. Я не имею надобности перечислять вам, мил. гос., те силы, которые могуществом своим должны были, по-видимому, обеспечить торжество русского оружия; вам лучше, нежели мне, известна громадность средств, которыми располагала тогда Россия. Многочисленность наших войск была безмерна; храбрость их несомненна. При тогдашнем непоколебимом и, смею сказать, беспечном до слепоты доверии к нашей денежной системе и к нашим кредитным учреждениям и при нашем порядке установления налогов не могло, по-видимому, быть недостатка в денежных средствах. Потому русское общество нимало не превосходило меру возможного, когда ожидало в начале войны, что мы возьмем Константинополь и разрушим Турецкую империю. Когда война получила совершенно иной ход, этого разочарования нельзя было приписать ничему, кроме непригодности механизма, располагавшего нашими силами. Открылась надобность изменить неудовлетворительное устройство. Самою заметною чертою его считалось тогда крепостное право. Конечно, оно было только одним частным приложением принципов, на которых был устроен весь прежний порядок; но внутренней связи этого частного факта с общими принципами большинство нашего общества тогда еще не понимало. Потому общие принципы прежнего порядка были оставлены в покое и вся реформационная сила общества обратилась против самого осязательного из его внешних применений.
...Крепостное право было создано и распространено властью; всегдашним правилом власти было опираться на дворянство, которое и образовалось у нас не само собою и не в борьбе с властью, как во многих других странах, а покровительством со стороны власти, добровольно дававшей ему привилегии. Почему же власть принималась за отменение той из установленных ею самой привилегий, которою наиболее дорожило дворянство? Ответ уже дан во втором моем письме. Неудачная политика, подвергнувшая страну несчастной войне, доставила силу так называемой либеральной партии, требовавшей уничтожения крепостного права. Таким образом, власть принимала на себя исполнение чужой программы, основанной на принципах, не согласных с характером самой власти.
Из этого разноречия сущности предпринимаемого дела с качествами элемента, бравшегося за его исполнение, должно было произойти то, что дело будет исполнено неудовлетворительно. Источником неизбежной неудовлетворительности был привычный, произвольный способ ведения дела. Власть не замечала того, что берется за дело, не ею придуманное, и хотела остаться полною хозяйкою его ведения. А при таком способе ведения дела оно должно было совершаться под влиянием двух основных привычек власти. Первая привычка состояла в бюрократическом характере действий, вторая — в пристрастии к дворянству.
Дело было начато с желанием требовать как можно менее пожертвований от дворянства. А бюрократия по самой сущности своей всего более занимается формалистикою. Потому и результат оказался такой, что изменены были формы отношений между помещиками и крестьянами с очень малым, почти незаметным изменением существа прежних отношений. Этим думают удовлетворить помещиков.
Но тотчас же оказалось, что решение сделано было неудобоисполнимое. Предполагалось сохранить сущность крепостного права, отменив его формы. Но без форм нельзя сохранить и сущности. И что же вышло? Помещики увидели себя не в состоянии пользоваться выгодами, которые были оставляемы за ними; выгоды эти исчезали без всякого вознаграждения для них, потому что власть и не предполагала, чтобы выгоды эти на самом деле исчезали.
А между тем дворянство видело, что власть старалась сделать для него все, что могла. Из этого естественно следовал вывод: итак, власть не в состоянии ничего сделать для сохранения собственности помещиков или для их вознаграждения. А из этого вывода еще легче следовал другой: итак, помещики должны сами позаботиться о сохранении той части собственности, какая может остаться за ними, и о получении вознаграждения за ту часть, которую теряют. А из этого вывода неизбежно следовал третий: но до сих пор помещики держались не собственною силою, а постороннею опорою; теперь, когда прежняя опора оказывается слишком слаба, надобно им отыскать для себя новые опоры. Выбор тут был незатруднителен.
* Имеются в виду события Смутного времени 1612 — 1613 гг. ** Речь идет о борьбе украинского народа против польского порабощения, которая завершилась в 1654 г. воссоединением Украины с Россией; с конца XVII в. начался процесс закрепощении ранее свободного крестьянства, окончательно завершившийся в царствование Екатерины II. *** Ср.: «Я смотрю на дело исключительно с точки зрения существенных интересов русского населения тогдашнего государства. Оно было бедно и невежественно. Ему было нужно облегчение лежавших на нем тяжестей. Петр увеличил их». И далее: «Россия была бедна; Петр разорил ее... Русский народ имел уже влечение учиться; Петр, насколько мог, внушил ему ненависть к просвещению» (15, 613, 614).
примечание Статья была написана Чернышевским в начале 1862 г. и предназначалась для № 2 «Современника» за 1862 г. Однако цензорское разрешение на публикацию не было получено. Впервые была напечатана в журнале «Вперед!» (1874. № 2), издававшемся в Женеве П. Л. Лавровым.
