ссылка на видео
Проанализировав соотношение опыта советской России и соотнеся это с марксистской ортодоксией, Грамши пришел к очень интересному выводу: в некоторых исторических случаях можно проигнорировать несоответствие базиса революционным условиям – при наличии политического авангарда в лице боевой, агрессивной, смелой, решительной, дерзкой политической силы (партии). Если она достаточно сильна, то может действовать в отрыве от базиса, и, захватив власть, подстроить базис под свои условия.

Частично это предвосхитил Ленин в «Государстве и революции», на этом настаивал Троцкий. Идея: захватить власть в аграрной стране, проводить в ней реформы, приближая ее к индустриальному нормативу, и одновременно начать полноценную социалистическую революцию в западно-европейских странах. Грамши смог возвести это в принцип.

Для Грамши ленинизм – это нечто иное, нежели марксизм. Утверждается немарксистский тезис о том, что политическая авангардная структура может действовать раньше, чем для этого созреют предпосылки в базисе. Собственно, это подтверждено опытом России и Китая.

Грамши продолжает идею: в структуре надстройки есть еще одно измерение, неполитическое – культурное, «интеллигенция». Как политика в некоторых случаях может быть оторвана от экономики, так и интеллигенция (сфера культуры) может быть оторвана и от экономики, и от политики.

Возникает идея: если существует интеллигенция, которая становится на сторону труда, то может сделать это и без экономических предпосылок, и не имея политическое представительство во власти. С точки зрения Грамши, интеллектуал не зависит от политики или экономики – он зависит от исторического пакта. Интеллектуал заключает исторический пакт либо с капиталом (и тогда он работает в интересах капитала), либо с трудом, пролетариатом – все это независимо от происхождения или партийной принадлежности. Выбор труда может быть сделан интеллектуалом, даже если он является представителем высшей буржуазии и является членом центристской партии. Интеллектуал в таком понимании может опережать политические и экономические процессы.

В этой связи Грамши поднял вопрос об ответственности интеллектуала. Каждый человек, согласно Грамши, хоть немного интеллектуал, и когда в нем много интеллектуализма, тогда он становится полноценным человеком. Сколько в человеке интеллекта, столько в нем и человеческого.

Грамши полагает, что у мысли есть свое достоинство, абсолютно оторванное от политики и экономики. Человеческое сознание делает свой выбор. И тогда интеллектуал делает пакт, не зависящий от партии и экономической базы, что является почти что религиозным выбором: если ты выбираешь капитал, ты плотью и духом обслуживаешь его вне зависимости от того, где ты находишься и кто тебя спонсирует; если ты выбираешь труд, то становишься на сторону рабочего класса, и где бы ты ни находился, ты работаешь против капиталистической системы. Это хорошо сработало на Западе (особенно в 60-е годы): как иллюстрация, сотрудники буржуазные газет, получающие деньги от капиталистических магнатов, считали своим долгом ненавидеть капитализм. Это, в частности, привело к 1968-му году.

Ален де Бенуа обратил внимание на эту идею в 1970-е годы и предложил модель «грамшизм справа». Он предложил европейским интеллектуалам заключить исторический пакт с идентичностью – с Францией, с Германией и пр. как с системой ценностей, оппозиционных по отношению к Модерну и Постмодерну. Де Бенуа говорил: неважно, есть ли поддержка и представительство в партии, есть ли деньги, в какой стране находимся – если мы заключаем исторический пакт с Традицией как интеллектуалы, то, работая в журналах, снимая фильмы, творя стихи, мы будем отражать исторический пакт, и через какое-то время добьемся успехов.

Это сейчас и происходит в Европе, в значительной степени за счет избрания Трампа. Часть европейской и американской интеллектуальной элиты нашла в себе достаточно сил, чтобы выйти за пределы гипноза. Они сделали выбор в пользу Традиции и идентичности.

Какой можно сделать вывод для русских? Русские мыслящие люди должны заключить исторический пакт с Россией и народом, с нашей идентичностью. Тогда не важно, в каком контексте мы будем находиться, существует ли партия, кому принадлежит СМИ и пр. Исторический пакт с русской идентичностью, переход на сторону русских – вот что принципиально. А как будем доносить его – не принципиально. Журналист напишет статью, госслужащий учтет это при принятии решений, режиссер снимет фильм.

В этом пакте – наше интеллектуальное и духовное достоинство.

Раздел 4. Идеология и практика модели «общенародного государства»
...Усиление идеологического диктата партии и государства коснулось пересмотра отношений с Русской православной церковью. Период относительно «мирного сосуществования», установившийся в послевоенный период, заканчивался, сменяясь политикой воинствующей нетерпимости. Определенную роль в этом сыграли значительные кадровые изменения в партийном руководстве в конце 50-х годов. Хрущев стал опираться на группу «идеологов» — Суслова, Фурцеву, Ильичева, давно выражавших неодобрение существовавшей практикой работы с церковью. Искал поддержку Хрущев и у руководителей, вышедших из комсомола, — Шелепина, Семичастного, желавших начать решительную борьбу с религией за ума и сердца молодого поколения. Спокойное отношение к РПЦ преподносилось ими как сталинское наследие, которое следует ликвидировать, хотя на самом деле именно религиозные организации особенно пострадали от репрессивных кампаний «вождя народов». Но главная причина пересмотра отношений с церковью в сторону ужесточения заключалась в объявлении развернутого строительства коммунизма, где не могло быть места религиозному сознанию как пережитку капитализма. На Всесоюзном совещании по идеологии в декабре 1961 года секретарь ЦК КПСС Ильичев заключал: «Религия, которая всегда была в современных условиях анахронизмом, сейчас становится нетерпимой помехой на нашем пути к коммунизму». Надо заметить, что эта «помеха» была существенной. К примеру, в Литовской ССР в 1959 году было окрещено 80% родившихся детей, в РСФСР, Украине, Молдавии — около 50%. Многие молодожены предпочитали совершать обряд венчания.

В условиях развернутого коммунистического строительства КПСС и Советское государство взяли курс на активизацию борьбы с религией, повсеместно нарушая законодательство о культах. Об этом свидетельствуют многочисленные факты. Так, в селе Горцы Новгородской области без всякого предупреждения верующих местные власти закрыли храм, сняли иконы, выбросив церковную утварь. В Харькове без уведомления верующих был закрыт, а затем взорван крупный храм Александра Невского. В Златоусте городские органы допустили грубые хулиганские действия по закрытию церкви, уничтожив и не разрешив перевезти церковную утварь. Широкий резонанс получил разгон паломников в местечке Коренная пустошь Курской области. Как замечал патриарх Русской православной церкви Алексий на приеме в Совете по делам РПЦ при СМ СССР (11 марта 1960 г.), до 1959 года подобных фактов практически не существовало, все было спокойно.

Гонения на церковь осуществлялись без учета такой важной составляющей религиозной жизни, как культурно-историческое наследие. Именно церковь выступала хранительницей многих культурных традиций, памятников старины, своими корнями уходящими в глубокое прошлое. На это, как и в довоенный период, не обращалось ни малейшего внимания. Например, один из ученых-искусствоведов обратился в ЦК КП Украины с просьбой принять незамедлительные меры по спасению исторических памятников, изложив их перечень с указанием состояния, в котором они находились. У Подгорного письмо вызвало неодобрительную реакцию, о чем он и поделился с пленумом ЦК компартии Украины в июле 1963 года: «...а справка по своему содержанию на 99% направлена на главное — спасите церкви. Конечно, есть церкви, имеющие ценность как памятники архитектуры, и государство их охраняет. Однако нельзя, товарищи, впадать в крайность и сохранять какую-либо церковь только потому, что она построена в XV или в XVIII столетии. Наверное, лучше было бы если бы некоторые из них давно завалились».

Такая позиция развивалась рядом ученых, ставших штатными атеистами при руководстве КПСС. Один из них — Ф. Олещук, в статье «Атеистическое завещание В. И. Ленина» излагал свое видение борьбы с церковью: «По требованию масс, порывающих с религией, закрываются дома молитвы. Есть немало городов и районов, в которых нет уже ни одного дома молитвы и ни одного служителя культа». Останавливаться на этом признавалось неправильным и опасным, поэтому особо актуально звучало предостережение о том, что «нельзя вести борьбу против религии от случая к случаю, как это делалось большей частью до сих пор». Невольно задаешься вопросом, к чему должна привести эта политика, в чем состоял замысел ее авторов? На наш взгляд, здесь налицо последовательные попытки и усилия заменить духовную жизнь человека — суд совести — иными постулатами, навязываемыми партийной идеологией. Это стремление хорошо прослеживается в словах, прозвучавших на одном из пленумов ЦК ВЛКСМ: «Только соприкосновение с общественной жизнью, восприятие всего богатства ее красок — знание о трудовых успехах народа, о росте уровня его жизни сегодня, о планах на будущее — может пробудить в заблудившемся молодом человеке самый сильный суд — суд совести». Чем закончилась эта грандиозная эпопея, сегодня хорошо известно.

...На июньском (1963 г.) пленуме ЦК КПСС Н. С. Хрущев прямо говорил, что литературные критики и искусствоведы не оправдали доверия партии, оказались не на высоте, нередко подходили к оценке произведений литературы и искусства не с принципиальных, а с групповых позиций. Он поставил задачу привлечь к идеологической работе в партийных комитетах квалифицированных людей, которые бы «внимательно читали произведения литературы, знакомились с творчеством композиторов, кинорежиссеров, постановками театров, правильно оценивали явления литературы и искусства». Другими словами, партия должна была усилить контроль за литературой и искусством, помимо цензуры вмешиваться в творческий процесс художественной интеллигенции. Более того, Н. С. Хрущев отметил, что, видимо, виноваты и партийные комитеты, которые «вовремя не заметили некоторых нездоровых явлений в искусстве и не приняли необходимых мер».

Июньский (1963 г.) пленум ЦК КПСС все отступления литературы и искусства от «линии партии», от «социалистического реализма» списал на «правящие круги империалистических стран». В постановлении пленума «Об очередных задачах идеологической работы партии» говорилось: «Под прикрытием лозунга мирного сосуществования идеологии они пытаются протащить в наше общество лживые концепции «беспартийности» искусства, «абсолютной свободы творчества»». Эти же самые формулировки в качестве ярлыков навешивались нашим литераторам, работникам искусства, которые несли слово партии. Таким образом, идейные позиции советских граждан вновь сводились к вражеской идеологии, идеологической диверсии, антикоммунизму.

...Картину дополняет известный кинодраматург М. И. Ромм: «Когда Вознесенский прочитал свою поэму «Ленин», Хрущев махнул рукой: «Так вот, пока вы, товарищ Вознесенский, не поймете, что вы — ничто, вы только один из этих трех с половиной миллионов (число родившихся за год. — А.ЕП.), ничто из вас не выйдет. Вы это себе на носу зарубите: вы — ничто»».

М. И. Ромм говорил, что его поразила старательность, с которой Хрущев разговаривал об искусстве, ничего в нем не понимая: «...ну ничего решительно. И так он старался объяснить, что такое красиво и что такое некрасиво; что такое понятно для народа и непонятно для народа. И что такое художник, который стремится к «коммунизму», и художник, который не помогает «коммунизму». И какой Эрнст Неизвестный плохой. Долго он искал, как бы это пообиднее, пояснее объяснить, что такое Эрнст Неизвестный. И наконец нашел, нашел и очень обрадовался этому, говорит: «Ваше искусство похоже вот на что: вот если бы человек забрался в уборную, залез бы внутрь стульчака и оттуда, из стульчака, взирал бы на то, что над ним, ежели на стульчак кто-то сядет. На эту часть тела смотрит изнутри, из стульчака. Вот это такое ваше искусство. И вот ваше назначение, товарищ Неизвестный, вы в стульчаке сидите»». М. И. Ромм замечал: «Говорил он под хохот и одобрение интеллигенции творческой постарше, художников, скульпторов, да писателей некоторых».

...Политическая концепция в отношении литературы и искусства исходила не от отдельных руководителей, а от системы, хотя в немалой степени нагнеталась, обострялась эта обстановка конкретными лидерами коммунистической партии. В этом отношении необходимо заметить, что И. В. Сталин уделял большое внимание вопросам литературы, следил за выходом произведений, давал личную оценку, зачастую со знанием дела. Эту традицию воспринял Хрущев, но он уже не читал художественные произведения, элементарно не разбирался в литературных вопросах, вопросах искусства и был лишь рупором у своих помощников, которые формировали взгляды руководителя партии, поддакивали его грубейшим просчетам.

...После оскорбительных заявлений Н. С. Хрущева в свой адрес скульптор Э. И. Неизвестный направил руководителю партии письмо в декабре 1962 года, в котором писал: «Я благодарен Вам за отеческую критику. Она помогла мне. Да, действительно пора кончать с чисто формальными поисками и перейти к работе над содержательными монументальными произведениями, стараясь их делать так, чтобы они были понятны и любимы народом». В конце письма Э. И. Неизвестный писал: «Клянусь Вам (Н. С. Хрущеву. — А. П.) и в Вашем лице партии, что буду трудиться, не покладая рук, чтобы внести свой посильный вклад в общее дело на благо народа». Е. А. Евтушенко после того, как был подвергнут суровой критике за свои произведения на заседании Идеологической комиссии при ЦК КПСС в декабре 1962 года, говорил: «И сейчас я, как никогда, понимаю, что мы отвечаем за завоевания революции, за каждую ниточку нашей революции. И на наших плечах сейчас, как никогда, лежит большая ответственность перед ленинскими идеями, перед завоеваниями революции, как никогда!»

...Провозглашение развернутого коммунистического строительства привело к усилению идеологического диктата властей во всех сферах общественной жизни. В этом заключалось своеобразие эпохи «оттепели». С одной стороны, наблюдалось раскрепощение духовной жизни, призывы к демократизации, требования вовлекать трудящихся в управление государством, с другой — эти инициативы были помещены в жесткие рамки системы, освобожденной от культовых наслоений, но скованной идеологией броска в коммунизм, навязанной КПСС. Более того, задача формирования нового человека, гражданина будущего общества привела к усилению борьбы за влияние над духовной жизнью людей. На эту сферу распространялось монопольное господство КПСС, исключавшее любую «конкуренцию». Именно это стало основой пересмотра отношений с Русской православной церковью, началом новой волны гонений на религию. Под жестким контролем оставались литература и искусство, где начавшийся после XX съезда партии процесс раскрепощения был особенно ощутим. Любое проявление самостоятельности в этой сфере, не связанное с целями и задачами, выработанными КПСС, незамедлительно пресекалось, и беспощадно подавлялось.

непонятно
"оттепель" с усилением диктата во всех сферах общественной жизни...
гонения на религию...
незамедлительно пресекалось и беспощадно подавлялось...
деятели культуры в нужнике...
усилился "сталинский террор" что ли?

Философия конца. Кн. Евгений Трубецкой. Миросозерцание Вл. С. Соловьева т. I—II. — Котляревский Сергей Андреевич (1873–1939)
...В своем заключении Е. Н. чрезвычайно ярко изображает ту перспективу, в которой нам приходится брать Соловьева: „Его учение принадлежит к другой, уже закончившей свое течение, исторической эпохе. При всей своей хронологической к нам близости он отделен от нас резкой исторической гранью, так, что кажется нам далеким прошлым! Грань эта есть катастрофа, начало того катастрофического периода истории, который провидел Соловьев – гроза с востока, несчастная война, приведшая к неудачной революции, одна из тех бурь, которые не только ставят все вверх дном в жизни народов, но сдвигают с места самую мысль, переворачивают миросозерцание. Много из пережитого за последние годы имело для нас значение личного откровения“. – Грань эта отнюдь не выражает только перемены в политическом быте России; она имеет глубокое идейное значение. Сколько мыслей, обычно обращавшихся и принятых за очевидные истины еще десяток лет тому назад потеряли для нас всякую убедительность. Сколько чувств и надежд, к которым наше поколение, пережившее 1905—1906 г.г. уже не может вернуться. Но современный идейный инвентарь обогатился не только запасом скептицизма и разочарования; в него вошел драгоценный запас духовной зрелости, который остается после великих потрясений в жизни и отдельного человека, и целого народа.

Ясно, что эта катастрофическая эпоха ознаменовалась разрушением ряда утопий – политических и социальных, национальных и культурных. Несостоятельной оказалась мысль, что Россия может перейти от полного отрицания политической свободы к ее абсолютно-последовательному осуществлению, от своей глубокой хозяйственной отсталости к социальному порядку, недоступному для современной передовой демократии, от своего еще не так давно приобретенного места в семье европейских народов к первенству среди них, от глубокого культурного отчуждения между ее образованными классами и народными массами к полному взаимному пониманию и единству. Но важнее, что поражен был самый дух утопизма. Сущность его заключается не столько в том, что человек хочет достигнуть своей цели при помощи невыполнимых средств, и даже не столько в том, что самая цель выбирается невыполнимая, сколько в признании за цель того, что есть простое средство. Утопичен взгляд на всеобщее избирательное право, когда оно признается осуществлением совершенной справедливости; утопичен взгляд на обобществление орудий производства, когда к нему приурочивается конец господства социальной необходимости и начало царства социальной свободы. Такой утопизм отражает одну из самых распространенных слабостей человеческого ума – утрату чувства перспективы, при которой так легко относительное принимается за абсолютное. В известном смысле, можно сказать, утопичен монизм Геккеля, ибо здесь методы всегда относительного научного знания принимаются за пути к раскрытию цельной. Утопичны бывают обыкновенно притязания исторических исповеданий, когда свои особенности догматические и бытовые, они рассматривают, как единое подлинное откровение. Всюду утопизму свойственно сосредоточивать исключительное внимание к внешней оболочке предмета, к тому, что можно видеть на поверхности окружающего нас мира, к тому, что схватывается без усилий, как-то даром.

Много было причин, почему в нашем недавнем прошлом так сильно чувствовался этот дух утопизма. Восприимчивость к отвлеченным идеям не находила достаточного противовеса в опыте ежедневной работы над устроительством жизни; между „созерцанием“ и „действованием“ образовалась как бы непроходимая пропасть. Отсюда это чувство идейной безответственности, которое так пагубно сказалось в годы государственного и общественного кризиса; отсюда еще более пагубный максимализм, художественным воплощением коего может являться „Бранд“ Ибсена, столь близкий, как на это указывал кн. Е. Н. Трубецкой, русской интеллигентской психологии. Русское общество как будто так долго готовилось к минуте, когда окончится его вынужденное бездействие – и все-таки оказалось совершенно неподготовленным – не в смысле даже отдельных пробелов в своем воспитании, наивностей и иллюзий, а в смысле коренных навыков ума и чувства. Когда эта минута действительно оказалась такой кратковременной, когда так болезненно почувствовалось противоречие между огромностью пережитого и скудостью достигнутого – перед русским обществом с необычайной силой стала задача самосознания, т.-е. самооценки.

попутная инфа
"Бранд — один из самых мощных и пугающих персонажей мировой литературы, заглавный герой драматической поэмы Генрика Ибсена. Это человек, который воплощает в себе абсолютный радикализм духа. Бранд — это предупреждение о том, что происходит, когда это преодоление становится беспощадным фанатизмом.
Ключевые черты Бранда:Девиз «Всё или ничего» (Intet eller alt):
Бранд — священник, который презирает компромиссы. Для него вера — это не утешение, а титаническое усилие воли. Он требует от себя и окружающих полной самоотдачи. Средний путь для него — это путь дьявола.
Бог как Воля, а не Любовь:
Его Бог — не «добрый дедушка», а грозный судия, требующий жертв. Бранд считает, что человек должен быть «скалой», а не «тряпкой».
Жертвенность и жестокость:
Ради своего идеала он приносит в жертву всё:
Свою мать (отказывая ей в причастии, пока она не раздаст всё имущество).
Своего маленького сына (оставаясь в суровом климате фьордов ради долга, что убивает ребенка).
Свою жену Агнес (заставляя её отдать последние реликвии — одежду умершего сына — нищенке).
Трагедия одиночества: Бранд пытается построить «Ледяную церковь» на вершине горы — символ чистого, но безжизненного идеала. В финале он остается один, отвергнутый толпой, которую он пытался вести за собой."

День двадцать девятый
Вторник, 8 января 1946

Максвелл-Файф: … Документ показывает, как четко Риббентроп воспринял установку Гитлера и как складывалось такое мнение, а именно: как подсудимый Риббентроп занял ту же точку зрения, что и Гитлер. Об этом говорится во вступлении к дневнику графа Чиано, документ PS-2987, USA-166. Я не думаю, чтобы эта часть дневника «вступительная часть» уже оглашалась перед трибуналом. Это документ PS-2987 и он следует после документа L-79 «Малая папка Шмундта». Этот документ включен в наше досье, как в этом может убедиться трибунал. Граф Чиано говорит: «Летом 1939 года Германия выставила требование по отношению к Польше, естественно, без нашего ведома. Фактически Риббентроп несколько раз отрицал в беседах с нашим послом, что Германия имела какие-либо намерения довести противоречия до крайности. Несмотря на эти опровержения я продолжал сомневаться. Я хотел выяснить этот вопрос для себя. 11 августа я поехал в Зальцбург. В своей резиденции в Фушле Риббентроп сообщил мне перед тем, как сесть за стол, о решении начать игру с огнем. Он сообщил мне об этом точно так же, как если бы он говорил о самом маловажном и общем вопросе административного характера. "Но, — спросил я Риббентропа, когда мы прогуливались по саду, — что вы хотите, коридор или Данциг?" — "Нет, больше мы этого не хотим, — ответил он и взглянул на меня своими холодными глазами. — Мы хотим войны"».

День тридцатый
Среда, 9 января 1946
Максвелл-Файф: ... Затем в апреле 1941 года, на совещании с Мацуока, который представлял Японию, в присутствии подсудимого Гитлер обещал, что Германия объявит Соединенным Штатам войну в случае, если в результате японской агрессии на Тихом океане начнется война между Японией и США. Это показано в документе PS-1881, USA-33, который уже был оглашен и который я не намереваюсь вновь цитировать.
Следующий документ, подтверждающий эту мысль, значится под номером PS-1882, USA-153. Я хотел бы зачитать только два коротких абзаца, так как они отражают изменение психологического состояния подсудимого и его взгляды в то время. Я цитирую первые два абзаца документа, которые имеются на первой странице документа.

«Мацуока затем говорил об общем высоком моральном духе в Германии и упомянул о счастливых лицах рабочих в Германии, которые он видел во время недавнего посещения завода Borsig. Он высказал сожаление по поводу того, что ход событий в Японии еще не достиг той же точки, что в Германии, и что в его стране интеллигенция все еще имеет значительное влияние.
Рейхсминистр иностранных дел ответил, что в лучшем случае только страна, которая достигла своих целей, может позволить себе роскошь существования интеллигенции, которые отчасти — паразиты».
Председатель: В моём документе «большинство».
Максвелл-Файф: О, «большинство», прошу прощения вашей светлости, это полностью моя вина, должно быть «большинство», «большинство которой – паразиты». «Однако страна, которая борется за место под солнцем, должна отбросить интеллигенцию. Интеллигенты погубили Францию. В Германии они уже начали свою коварную деятельность, но нацисты прекратили ее. Интеллигенты, несомненно, послужат причиной падения Великобритании, которого с уверенностью следует ожидать».
Продолжается в том же тоне. Этот последний документ датирован 5 апреля 1941 года.