Нас вообще четверо друзей было изначально.

Тот, который умер от дырок в пищеводе, был самым молодым из нас. Моложе меня на год.

Потом шёл я по возрасту.

Потом ещё дружище — на год старше меня.

И самый старший — меня на пять лет старше.

Употребляли вместе.

Потом тот, который на год старше меня, употребил в церкви и попал в больницу на полгода. Бог наказал. Перестал употреблять, стал нюхать.

Младший стал бухать как не в себя.

Старший тоже стал квасить. Получил инсульт — он грузный сам по себе был, плюс бухалово. Ходил с тростью после инсульта, потом восстановился, снял инвалидность, вышел на работу на завод. Опять забухал — второй инсульт. Слёг. Два года пролежал парализованный, похудел как кощей стал. Отец смотрел за ним. А потом помер.

Осталось нас двое.

Я ничего не прекратил, даже наоборот — сторчался как последняя мразь.

Корефанчик стал москвичом. Отсидел там в России, женился, сейчас дочери уже лет за двадцать. Последнее, что слышал — опять какие-то неприятности у него, и он якобы в Ташкенте. Не знаю, на связь не выходит. Значит, не считает нужным.

Жизнь развела нас. Всех четверых — в разные стороны. Кого куда.

https://t.me/djugi_bogi

Приятель у меня был близкий, ныне покойный. Страшный пьяница был, пропил всю свою жизнь. Такой весельчак, что только не вытворял. Человек-праздник.

Выпивал запросто в одно жало литр водки. Закуску брал маленькую, 100-граммовую бутылочку детского морковного пюре и ржал: «О здоровье тоже думать надо!» Мол, он за здоровое питание.

Нашёл себе в Москве пару церквей и ходил туда с наглой рожей жрать. Меня водил туда пару раз. Сидим, жрём в трапезной под жития святых. Причём это были не благотворительные обеды, а для своих. Ещё пирожков набирал с собой.

У него располагающая внешность была — высокий, ярко выраженный славянин. Бороды только и рясы не хватало. Крест тоже у него большой был нательный.

Взяли с ним ремонт квартиры. В первый же день залили квартиру снизу. Поднялся дедок к нам, говорит: «Вы меня заливаете». Приятель говорит: «Не может такого быть». Пошёл с ним смотреть — и пропал. Часа через два пришёл пьяный, говорит: «Это оказывается мой дед!» И сам настолько в это поверил, что уже и мне иногда чесал, что это его родной дед московский.

Я днём один работал. Он просыпался в пять вечера, собирался и молча уходил — как он говорил, «на район потусоваться». И каждую ночь пьяный тащил демонстрантов всяких. Каждую ночь — разных. То каких-то скейтбордистов притащит, то шалав каких-то местных, то какого-то вора из Абхазии. Каждая ночь — новый персонаж.

Спал он в шифоньере. На пол его положил: придёт, залезет в него, кое-как дверь закроет и храпит там.

А дед этот хотел ему на Останкино хату однокомнатную переписать, да не успел — помер.

Он как Есенин был — везде свой. Даже собаки его в натуре на районе все знали и коты бездомные. Постоянно им покупал всякие колбасы финдибоберные.

То будёновку на башку нацепит, то фуражку железнодорожника — и ходит пьяный, угорает.

Пищевод сжёг себе спиртом аптечным. Лежал в последнее время в больницах. Говорит: «У меня десятки тысяч микроскопических дырок в пищеводе». Последний раз из больницы выписался — и на следующий день помер.

Человек-праздник.

Мне подарил книжку Есенина на день рождения. Он мне устроил праздник на день рождения — единственный день рождения в моей жизни, когда я праздновал. А я ему подарил флягу из нержавейки, на лагере сделали с его погонялом. Прикольная фляга. Специально ездил в область из Москвы, чтоб ему подарить. Понравилась ему сильно — постоянно с ней ходил. Ровно стакан водки помещалось.

Вот такой у меня был корефан.

https://t.me/djugi_bogi

Lust