Посвящается моему деду

Внимание: спойлеры!

В тексте подробно обсуждаются сюжеты и концовки нескольких произведений братьев Стругацких, а именно цикл о Мире Полудня. Если хотите избежать спойлеров, лучше вернуться к статье после знакомства с книгами.

Для меня Стругацкие почему-то пахнут дешевыми папиросами "Прима".

В детстве у моего дедушки был кабинет, до отказа забитый самыми разными инструментами. Он был инженером из того довольно удивительного советского поколения "физиков и лириков", которое днем могло проектировать что-нибудь на заводе, вечером читать фантастику, а на выходных зачем-то самостоятельно собирать телескоп. В его кабинете можно было найти всё - от осциллографа до лобзика для резьбы по дереву. Там бывало что-нибудь паялось, пилилось, разбиралось или собиралось обратно, причем иногда даже начинало после этого работать.

Сам кабинет был намертво прокурен "Примой". Сейчас этот запах показался бы мне, наверное, отвратительным, но тогда он был почти родным.

Я садился рядом с дедом, и дальше разговор мог пойти вообще куда угодно. Иногда мы обсуждали совершенно практические вещи - например, почему сделанный мной электродвигатель дергается вместо того, чтобы нормально вращаться, или какое топливо лучше запихнуть в очередную ракету, которую я пытался построить. Ни одна из них так и не взлетела.

А иногда разговор уходил куда-то совсем далеко.

"Дед, а у Вселенной есть граница?"

"Конечно есть. Там зеленый забор стоит. Я видел".

Дед самостоятельно сделал очень неплохой телескоп. Кажется, увеличение там доходило раз примерно до четырехсот. Детали и линзы он делал на оборудовании завода, где тогда работал. Поверхность Луны в него было видно достаточно хорошо, а сам дед рассказывал, что видел спутники Юпитера.

Именно дед заразил фантастикой сначала всю нашу семью, а потом и меня. Поэтому Стругацкие для меня до сих пор не существуют отдельно от всей этой атмосферы - шкафа с книгами, инструментов, запаха папирос и разговоров о том, что находится за зеленым забором на краю Вселенной.

Наверное, поэтому особенно забавно, что книги Стругацких в каком-то смысле сначала помогли сформировать мое мировоззрение, а потом сами же помогли его разрушить.

Потому что довольно долго в детстве я был коммунистом.

Причем достаточно непробиваемым. В моей собственной семье были и кулаки, и люди, погибшие во время Голодомора, но и это я умудрялся укладывать в привычный набор оправданий. Ну да, были чудовищные перегибы на местах, но без такой индустриализации мы, может быть, не подготовились бы к войне. Ну да, в первый раз получилось страшновато, зато в следующий раз построим правильно. В общем, тот самый вечный аргумент про самолет, который не взлетел с первого раза.

Причем не в смысле "мне нравился Советский Союз" или "прикольные красные флаги". Мне действительно нравилась сама идея коммунизма. Представление о том, что человечество когда-нибудь избавится от всей этой мелочной борьбы за деньги и власть, люди смогут заниматься наукой, исследовать космос, творить и вообще наконец переключиться с вопроса "как выжить" на вопрос "что интересного мы можем сделать".

И если вы хотите показать ребенку именно такой коммунизм, то лучшей пропаганды, чем ранние Стругацкие, придумать довольно сложно.

Когда коммунизм был сверкающим

"Страна багровых туч" происходит еще задолго до самого Полудня, но это уже тот же мир и даже буквально те же люди. Быков, Крутиков, Дауге и Юрковский потом летят в "Пути на Амальтею" и "Стажерах", а молодой бортинженер Иван Жилин из этой же компании много лет спустя окажется главным героем "Хищных вещей века". То есть Мир Полудня не возникает у Стругацких внезапно из воздуха - он постепенно вырастает из мира вот этих инженеров, ученых и космонавтов.

Настроение там совершенно узнаваемое. Люди лезут туда, куда нормальный человек вообще полез бы только после очень серьезного разговора с психиатром, потому что Венеру надо исследовать, задача должна быть решена, уран нужен трудовому народу, человечество должно двигаться дальше. Потом появляется "Путь на Амальтею", "Стажеры", а затем уже собственно "Полдень, XXII век".

И вот в "Полдне" эта идея наконец раскрывается полностью.

Человечество победило голод, нищету и большую часть болезней. Деньги практически потеряли смысл. Люди занимаются тем, что им интересно. Кто-то исследует другие планеты, кто-то воспитывает детей, кто-то занимается фундаментальной наукой. Самые почетные профессии - врач и педагог. Мир огромен, безопасен и практически бесконечно интересен.

Главное ощущение - человечество наконец сконцентрировалось на главном. На науке, творчестве, исследовании мира и развитии самого человека.

В начале 60-х примерно так на этот мир смотрели и сами Стругацкие. Борис Натанович много лет спустя писал, что слова "коммунизм", "коммунист", "коммунары" тогда означали для них прежде всего светлую цель и чистоту помыслов. Само слово "коммунизм" он вспоминал как "прозрачное, сверкающее, АБСОЛЮТНОЕ" - то есть просто обозначение мира, в котором хотелось бы жить и работать.

Позже Борис сформулирует это еще точнее. Когда они начинали "Полдень", писал он в 1999 году, они уже не были сталинистами, XX съезд и Венгрия остались позади, но всё еще считали коммунизм неизбежным будущим человечества.

Когда я читал ранних Стругацких, мне не требовалось себя в этом убеждать.

Я тоже хотел в Мир Полудня.

Наверное, мне особенно легко было в него поверить именно потому, что я вырос рядом с людьми, которые довольно неплохо соответствовали его жителям. Например, мой дед не летал к другим планетам, но мог после работы прийти домой и возиться с линзами для телескопа просто потому, что ему было интересно посмотреть на звёзды. Мир, населенный такими людьми, не казался мне чем-то принципиально невозможным.

Проблема заключалась в том, что примерно в тот же момент, когда Стругацкие построили свой идеальный мир, они сами начали в нем сомневаться.

Факты сильнее веры

В "Комментариях к пройденному" Борис Стругацкий рассказывает весьма показательную историю о "Стажерах".

На одной из встреч со школьниками мальчик спросил его: почему рабочие из капиталистических стран в книге не переезжают в Советский Союз? Ведь если у нас хорошо, а у них плохо, почему они все еще там?

Совершенно детский вопрос внезапно поставил взрослого писателя в тупик.

Борис потом сформулировал вывод довольно жестко: мировоззрение стоит на вере и фактах. Вера важнее, но факты сильнее. Если факты начинают разрушать веру, остается либо менять мировоззрение, либо становиться фанатиком. И дальше он пишет почти программную фразу: "В "Стажерах" Стругацкие меняют, а сразу же после - ломают свое мировоззрение".

Это особенно интересно читать, зная, какие книги появились буквально сразу после.

В ноябре 1962 года Аркадий Стругацкий записывает в дневнике про "Далекую Радугу": "наша последняя повесть о 'далеком' коммунизме". Борис, обнаружив эту запись через десятилетия, пишет, что даже вздрогнул - потому что действительно примерно тогда они решили: хватит писать о выдуманном прекрасном мире, главное происходит здесь, на Земле.

И "Далекая Радуга" уже совсем не похожа на безоблачный "Полдень".

Коммунизм там никуда не исчез. Люди всё еще хорошие. Общество всё еще прекрасное. Но впервые оказывается, что хорошего общества недостаточно для хорошего исхода. Научный эксперимент заканчивается катастрофой, планета обречена, мест на корабле не хватает, и прекрасным людям будущего приходится принимать решения, от которых никакая правильная общественная система их не спасает.

Причем дело доходит не только до абстрактного совета, решающего, спасать детей или результаты научных исследований. Роберт Скляров оказывается перед куда более человеческим выбором: его маленький флаер не может вывезти всех детей, зато он может спасти любимую женщину. И Роберт обманом увозит Таню, оставляя остальных детей ждать практически неизбежной смерти. Он не пытается спасти самого себя - от этого ситуация становится только неприятнее. Просто внезапно выясняется, что даже прекрасно воспитанный человек коммунистического будущего может оказаться перед выбором, в котором никакого безусловно правильного решения уже нет.

А потом появляется "Трудно быть богом".

И вот здесь начинается, как мне кажется, самая интересная часть всей эволюции Стругацких.

Потому что люди Мира Полудня уже знают, как выглядит хорошее общество. Более того, они сами в нем живут. И вот они прилетают на планету, где существует фашизм, религиозный фанатизм, пытки, массовые убийства и средневековая грязь.

Казалось бы - ну чего сложного?

Вы же буквально люди из будущего. У вас наука, знания истории и правильные моральные принципы. Возьмите несчастных жителей Арканара за руку и проведите их к свету.

Только почему-то не получается.

Румата может убить дона Рэбу. Может перебить сотню штурмовиков. Может даже физически захватить власть. Но он не знает, как превратить средневековое общество в Мир Полудня. А главное - не знает, имеет ли он вообще право это делать.

Так в книгах Стругацких появляется тема, которая потом будет преследовать их десятилетиями: если ты знаешь, как сделать мир лучше, дает ли это тебе право делать его лучше насильно?

Для коммунистической утопии это довольно неприятный вопрос.

Особенно если начать задавать его всерьез.

Хищные вещи века

Есть еще одна книга примерно этого же периода, которую мне хочется вынести отдельно, потому что я, наверное, перечитывал ее чаще большинства остальных произведений Стругацких.

"Хищные вещи века" для меня всегда были чем-то вроде нашего собственного "О дивный новый мир" Олдоса Хаксли.

Жилин приезжает в чрезвычайно богатое общество, где практически решена проблема материального дефицита. Работать почти не обязательно, развлечений сколько угодно, еда дешевая, технологии прекрасные. И вместо Мира Полудня получается общество, которое значительную часть свободного времени употребляет на то, чтобы максимально эффективно себя развлекать.

Когда я впервые это читал, я был почти идеальным читателем для авторской морали. Я не пил, не курил, в свободное время нередко заниматься физикой или математикой. Помню, как пытался самостоятельно вывести метрику Шварцшильда, постоянно путаясь в индексах и начиная заново. Мог в час ночи вскочить с кровати, потому что внезапно придумал, как доказать формулу Эйлера без рядов.

То есть если Стругацкие хотели создать человека, который посмотрит на бесконечные развлечения и скажет: "Господи, какая бессмысленная трата человеческого потенциала", - вот он я.

Но даже мне финал казался слегка натянутым.

Главная опасность книги - наркотик слег. И самое неприятное в нем то, что его толкает не какая-то наркомафия, которую можно арестовать. Нету и тайной лаборатории. Нет даже какого-то специального вещества, производство которого можно запретить. Слег получается из обычной детали бытового прибора, стандартной химии, горячей воды и еще нескольких совершенно легальных вещей. Как только идея распространилась, репрессиями ее уже практически невозможно уничтожить.

Жилин в конце выкладывает начальству все карты на стол и понимает: они вообще искали не там. Можно сколько угодно ловить спекулянтов, но спекулянт возникает там, где есть спрос. Можно изолировать людей, уже подсевших на слег. Можно запретить конкретную деталь - пока кто-нибудь не соберет то же самое из другой.

Но это всё не решает главную проблему.

Нужно сделать так, чтобы человеку слег был не нужен.

И вот под этой частью вывода я готов подписаться даже сейчас, когда от коммунизма в моем мировоззрении осталось довольно мало. Не втаптывать человека с зависимостью или предрасположенностью к ней еще глубже, а пытаться вытянуть его наверх - образованием, культурой, нормальными институтами, возможностью заниматься чем-то, что имеет для него смысл.

Просто теперь я бы значительно меньше надеялся на некую Высокую теорию воспитания и значительно больше - на множество институтов, сообществ, просвещение и благотворительность.

Что интересно, сам Борис Стругацкий много лет спустя перечитал "Хищные вещи" уже совсем другими глазами. Мир, который когда-то казался ему почти карикатурой на общество потребления, внезапно оказался миром, где человеку хотя бы оставлена свобода выбора: хочешь деградировать - пожалуйста; хочешь читать, учиться, самосовершенствоваться или менять общество - тебе тоже никто не мешает. В конце этого позднего комментария он формулирует почти совсем не по-коммунистически: "Выбор за тобой. Действуй."

Мне кажется, это важная промежуточная точка. Стругацкие еще не отказываются от идеи, что человека можно и нужно развивать. Но проблема уже перестает сводиться к тому, чтобы правильно устроить экономическую систему.

Материальное изобилие само по себе человека не спасает.

Очень хорошие люди тоже ошибаются

Потом появляется Максим Каммерер.

В начале "Обитаемого острова" он почти идеально воплощает раннего героя Стругацких. Молодой, сильный, умный человек из прекрасного будущего оказывается в чудовищном мире и практически сразу начинает его исправлять.

И довольно быстро выясняется, что одного желания творить добро недостаточно.

Максим уничтожает Центр, уверенный, что освобождает людей от власти Неизвестных Отцов, а затем узнает, что система была сложнее, чем ему казалось, последствия его действий он толком не просчитал, а Рудольф Сикорски уже много лет пытался решить ту же задачу, только обладая куда большим количеством информации.

Еще молодой Максим считает, что достаточно понять, где добро, где зло, после чего надо просто достаточно энергично вломить злу по ебалу.

С возрастом всё становится сложнее.

И это особенно хорошо видно в "Жуке в муравейнике".

Там Мир Полудня уже давно построен. Все те проблемы, от которых человечество страдало тысячелетиями, вроде бы решены. Но у этого мира есть собственная спецслужба КОМКОН-2, противодействующая в том числе возможному вмешательству Странников.

И есть Лев Абалкин.

Мы не знаем, является ли он опасностью для человечества. Максим не знает. Сикорски не знает. Более того, по замыслу самих Стругацких Абалкин никаким автоматом Странников не является - это просто человек с чудовищно изуродованной судьбой.

Но Сикорски не может позволить себе ошибиться:

"И если в нашем доме вдруг завоняло серой, мы просто не имеем права пускаться в рассуждения о молекулярных флюктуациях — мы обязаны предположить, что где-то рядом объявился черт с рогами, и принять соответствующие меры, вплоть до организации производства святой воды в промышленных масштабах"

И поэтому убивает его.

Борис Стругацкий потом совершенно прямо объяснял, о чем они писали: даже в самом светлом и справедливом мире появление тайной полиции приводит к тому, что невиновные люди начинают страдать и погибать, какими бы благородными ни были цели этой полиции и какими бы порядочными людьми она ни была укомплектована.

По-моему, расстояние от "Страны багровых туч" до этой мысли довольно хорошо измеряет путь, который прошли авторы.

В ранних книгах правильные люди строят правильный мир.

В "Жуке" правильный мир создает ситуацию, где один хороший человек убивает другого хорошего человека, потому что никто не знает правильного решения.

И вот примерно здесь книги Стругацких начали делать со мной то же самое, что реальность когда-то сделала с ними.

Я всё еще хотел жить в Мире Полудня.

Но вера в то, что достаточно придумать прекрасное общество, а потом каким-нибудь образом построить его, начала разваливаться.

Это довольно неприятное ощущение. Особенно когда идея была частью твоего мировоззрения с детства. Ты сначала пытаешься чинить отдельные детали. Хорошо, здесь система ошиблась. Здесь люди неправильно ее реализовали. Здесь не хватило информации. Здесь просто исторические условия были не те.

Но в какой-то момент вопросов становится слишком много.

А Стругацкие, вместо того чтобы помочь, продолжали их добавлять.

Когда волны начинают гасить ветер

Последней написанной книгой Мира Полудня стали "Волны гасят ветер".

Мир, к которому когда-то должно было прийти всё человечество, оказывается не конечной точкой истории.

Внутри человечества рождаются людены - существа, которые когда-то были обычными людьми, но постепенно превращаются во что-то другое. Они умнее, сложнее, обладают возможностями, которых Homo sapiens практически не понимает, и в конце концов уходят своей дорогой.

Причем ранние рабочие записи Стругацких были даже жестче опубликованного текста. В дневнике 7 января 1983 года появляется формулировка: "человечество при коммунизме умирает в эволюционном тупике". В окончательной книге Стругацкие от этой прямолинейной идеи ушли, и "Волны" устроены гораздо интереснее, но направление мысли видно прекрасно.

Даже коммунизм оказался не концом истории.

Даже идеальное человеческое общество не решает проблему самого человека.

И даже если человечество построит Мир Полудня, однажды может оказаться, что следующий шаг требует вообще перестать быть человечеством в привычном смысле.

К моменту, когда я дошел до поздних книг Стругацких, коммунистом я уже практически перестал быть. Не потому, что обнаружил у авторов тайный трактат о преимуществах капитализма - ничего подобного там нет. И сами Стругацкие прошли совсем не тот политический путь, который позже прошел я.

Это важно.

Они не разлюбили Мир Полудня.

В 1999 году Борис Стругацкий всё еще называл его миром, в котором хотел бы жить. Просто теперь это был уже не "Мир-который-Неизбежен", а "Мир-в-котором-Мы-Хотели-бы-Жить". Он говорил еще жестче: реализовать такой мир, возможно, удастся локально - в отдельном институте или дачном поселке, - но в масштабах государства и тем более человечества он кажется ему нереализуемым.

Поэтому я не думаю, что историю Стругацких правильно описывать словами "они были коммунистами, а потом поняли, что коммунизм плох".

С ними произошло нечто более интересное.

Они придумали утопию, которую искренне любили.

А потом тридцать лет пытались проверить ее на прочность.

Они ставили людей Полудня во всё более неприятные ситуации, сталкивали их с диктатурами, прогрессорством, неизвестностью, спецслужбами, угрозой человечеству, новым видом разумных существ - и каждый раз спрашивали: а теперь ваш прекрасный мир выдержит?

Иногда выдерживал.

Иногда уже не очень.

И постепенно обнаружилась еще одна неприятная вещь: сам Полдень почему-то оставался довольно локальным явлением.

На Земле люди могли жить в коммунистическом раю, заниматься наукой и летать к звездам. А где-то рядом существовал Саракш - планета после ядерной войны, с радиоактивными зонами и настолько плотной и странно преломляющей свет атмосферой, что ее жители даже не видели звезд и считали собственный мир вывернутым наизнанку. На Гиганде продолжались войны. На Арканаре людей пытали и убивали.

Земляне не сидели сложа руки - именно для этого в Мире Полудня в конце концов появились прогрессоры. Но сама идея прогрессорства у Стругацких быстро превратилась в отдельную моральную проблему: можно ли изменить чужую историю, имеешь ли ты право это делать и не принесет ли твое вмешательство еще больше несчастий? Борис потом именно так и объяснял происхождение этой темы.

То есть рай построить удалось.

А вот как сделать так, чтобы рай перестал быть островом, Стругацкие так и не придумали.

Но последний удар они так и не успели нанести.

Белый ферзь

После "Волн гасят ветер" должен был появиться еще один роман о Максиме Каммерере. Его рабочими названиями были "Белый ферзь" и "Операция ВИРУС".

Важно: этого романа не существует. Стругацкие его даже не начали писать. Остался план разной степени подробности и одна практически готовая сцена в самом конце. Борис потом специально подчеркивал, что рассказы о якобы существующей половине рукописи - легенда. Но именно этот ненаписанный роман братья снова обсуждали во время своей последней встречи в январе 1991 года.

Максим должен был проникнуть в Островную Империю.

Из предыдущих книг она кажется одним из самых отвратительных мест на Саракше - агрессивная закрытая держава, чьи белые субмарины бороздят мировой океан, которыми пугают жителей Страны Отцов. Они обстреливают побережье, высаживают десанты, и где-то там когда-то пропал земной прогрессор.

Максим проникает внутрь Островной Империи.

И обнаруживает там довольно неожиданное устройство общества.

Островная Империя состоит как бы из трех кругов. Во внешнем живут убийцы, садисты, агрессивные преступники и вообще худшее, что способен произвести человек. Это тот самый ад, который видят враги Империи.

Дальше находится обычный мир обычных людей.

А в самом центре Максим обнаруживает рай.

Свободные, умные, добрые люди. Наука. Творчество. Безопасность. Дружелюбие. Практически тот самый Мир Полудня, который Земля строила столетиями.

Только механизм совершенно другой.

Островная Империя не пытается сделать хорошими всех. Она сортирует людей. Каждый постепенно вытесняется в тот круг, которому соответствует его характер. Борис описывал это буквально как Ад, Чистилище и Рай, поддерживаемые в том числе своеобразной "полицией нравов".

И Максим, разумеется, приходит в ужас.

Он начинает объяснять одному из жителей внутреннего круга, что на Земле всё устроено иначе. Что людей никто не сортирует. Что есть Высокая теория воспитания, Учителя, которые работают с каждым ребенком, и именно поэтому из обычных человеческих детей вырастают свободные, умные и нравственные люди Полудня.

И вот тут происходит финал, ради которого, по словам Бориса, они до последнего хотели написать весь роман.

Островитянин внимательно выслушивает Максима.

А затем говорит ему, что теория очень красивая, но практически неосуществимая.

Максим не понимает.

И тогда человек, который живет внутри чудовищной Островной Империи, смотрит на пришельца из прекрасного коммунистического будущего и произносит:

"Мир не может быть построен так, как вы мне сейчас рассказали. Такой мир может быть только придуман."

Занавес

Остальные мои тексты и мемы про физику, науку и прочее лежат здесь: https://t.me/+RI-yAhLx2DkyYzFi