Сразу окунулся в свою "срочку". Первая учебка в России по подготовке командиров отделений оперативных взводов. Располагалась в городе Шахты, Ростовской области на территории бывшей зоны. Или для нас настоящей, как посмотреть. Филиал ада на земле. Только началась первая чеченская. И нас готовили именно туда. Постоянный психологический и физический прессинг. Постоянная физ.подготовка, теория, тренировки и маршброски. Эти 4 с половиной месяца растянулись внутри лет на сто. Кто то не выдерживал и бежал из части. Бежали каждый день. Выпустились и разъехались по своим частям. Больше из парней я не видел никого. Дай бог если вернулись домой живые и здоровые. Я вернулся в декабре 1996 года, после того как нас вывели. Живой и почти здоровый. Всем счастья.
Служил в учебке в Зеленокумске, в ВВ. Потом на Чечню всех отправили. Тоже одуванчики рвали, на полигон бегали, форму ночами стирали, и все за одного косячника отдувались. У нас, конечно, не ВДВ, но тоже было что ни праздник, то спортивный, что ни отдых, то активный. Обнявшись мы тоже и приседали, и прес качали. Братский хват, называется. Только счёт каждый по очереди давал, до 10-и. А потом в обратном порядке. Ясное дело, волна пойдёт, а как волна начнётся, то счёт сначала начинать. Когда бегали, мимо трассы, водители нам сигналили, свистели, подбадривали. Некоторые, пачки сигарет кидали. В общем, в учебке постоянно хотел кушать. В Чечне потом сержантов своих учебковских добром вспоминал. Там уже спали по полтора часа в день. Хотелось только две вещи там: спать и кушать. Ну, домой ещё хотелось.
Из областного сборного пункта в городе Железнодорожном эшелон отправился в Литву, в знаменитую Гайжюнайскую учебку – 44-ю учебную дивизию ВДВ.
Я стал курсантом 226-го учебного парашютно-десантного полка 3-й роты первого батальона. На армейском жаргоне таких как мы называли «курок».
"Лишь недавно учились мы в классе десятом..." Курсант Кузнецов, конец мая 1980 года.
Нашим комбатом был гвардии капитан Павел Сергеевич Грачёв, ставший впоследствии командующим ВДВ СССР, а затем и министром обороны осколка той империи, которой когда-то присягал. Через несколько недель после нашего прибытия в полк капитан Грачёв уехал на учёбу в академию, а на его место был назначен гвардии старший лейтенант Рыбкин. Это дало повод для шуток курсантам – попали в зоопарк: комбаты Грачёв, Рыбкин, начштаба Галкин.
Комбат первого учебного парашютно-десантного батальона 226-го полка 44-й учебной дивизии ВДВ капитан П.С. Грачёв. С парашютисткой полка: готовятся показательные выступления к дню ВДВ.
Батальон готовил сержантов по специальности «Командир боевой машины воздушно-десантных войск» и «Командир отделения». Капитан Артёмов, выпускник факультета специальной разведки Рязанского училища ВДВ, командовал ротой. Командира взвода не было. Его обязанности исполнял старший сержант Сергей Савин из Ворошиловграда. Месяца через два из Тульской дивизии прибыл лейтенант Кочубей. Он и возглавил наш второй взвод.
Капитан Виктор Артёмов и старший сержант Сергей Савин.
226-й полк, или в/ч 11929, был широко известен в воздушно-десантных войсках как кузница кадров ВДВ. Обучение было очень напряжённым, но и продуктивным. От подъёма до отбоя шли плановые занятия по общефизической, тактической, огневой, воздушно-десантной, военно-медицинской подготовке, оружию массового поражения. Кроме этого, парашютисты-десантники изучали связь, укладку парашюта и вождение БМД (Боевой машины десанта), в том числе ночное. И, конечно же, прыжки с парашютом.
Еженедельно проходили учебные стрельбы на полигоне. Стрельба велась из пистолетов Марголина и Макарова, автоматов и пулемётов Калашникова, гранатомёта РПГ-16, орудия «Гром 2А28» и спаренного с ним пулемёта, РПГ-18 «Муха». Также курсанты метали боевые гранаты Ф-1. И это далеко не полный список занятий.
Большое значение уделялось и физическому развитию. В ВДВ культ спорта был всегда. В учебном полку особой «популярностью» пользовались бег и отжимания. За любую провинность – упор лёжа принять!
Упор лёжа принять!
Если же виновата вся рота, то бег до седьмого пота.
Ровно в 6 часов подъём. Утро начиналось с зарядки. Вначале был кросс: каждый день мы пробегали по дороге за территорией парка, преодолевая трёхкилометровую дистанцию.
Место, знакомое всем курсантам Гайжюнайской учебки.
Это была не просто дорога. Это была знаменитая еб@н гора – место, знакомое всем курсантам Гайжюнайской школы. Не гора, а испытательный полигон! Трасса начиналась со спуска по асфальтовой дороге, а затем сразу же следовал подъём, на первый взгляд, небольшой. Но это только на первый взгляд. Рота бежала вниз, затем на подъём, после чего мы сразу же поворачивали и снова спускались. Такие повторы чередовались один за другим. Иногда, чтобы разнообразить тренировку, сержанты меняли нам бег на ходьбу гусиным шагом. Такой тренинг на горе вносил необходимое разнообразие в нашу утреннюю пробежку. Несмотря на его сложность, мы прекрасно осознавали, что это была необходимая часть подготовки, которая помогала нам стать сильнее и выносливее.
После этого рота бежала на спортивный городок, где выполнялись различные комплексы гимнастических упражнений: подтягивания, подъёмы переворотом, выход силой на турниках, отжимания на брусьях, качание пресса на скамейках. Отводилось время и на отработку приёмов боевого самбо. Учились защищаться от удара ножом сверху и снизу, снимать часового, а также обезоруживать нападающего с пистолетом или другими видами оружия.
На перекладине мы делали необычные подтягивания. Сержанты использовали особый счёт: раз – все подтянулись, два – опустились. Ещё было полтора – это когда висишь на руках, согнутых под углом девяносто градусов.
Отжимания на брусьях проходили аналогично. Качание пресса на скамейке было таким же «удовольствием»: отделение из десяти человек садилось на скамейку, обнимали друг друга за плечи, и на счёт «раз» вся шеренга откидывалась назад. Мы висели в такой позиции до тех пор, пока не поступала команда «два». Поскольку каждый из нас имел разный уровень физической подготовки, кто-то мог и упасть. Тем, кто сильнее, приходилось держаться самим и удерживать доходяг. Но таких было немного. В основном призывники того времени обладали великолепной физической подготовкой: подтягивались по 15–20 раз, подъём переворотом делали совершенно спокойно. Многие имели разряды по различным видам спорта. В армию, тем более в ВДВ, приходили исключительно спортивные ребята.
Однако спустя несколько недель занятий мы заметили, что на перекладинах и брусьях заниматься стало трудно. Подтягиваться уже было не так легко, как раньше. В нас закралось подозрение, что сержанты просто-напросто измываются над нами таким подходом к спорту.
Однажды командир роты капитан Артёмов услышал эти разговоры. Вечером на построении он решил объяснить нам принципы тренировки курсантов воздушно-десантных войск. Спрашивает:
– Вы, наверное, думаете, что командиры отделений над вами попросту издеваются, выжимают из вас все силы? Однако это не так. Все тренировки направлены на развитие выносливости. Не силы богатырской или мышц. Именно высокой выносливости.
Позднее тем курсантам, которым пришлось выполнять боевые задачи в Афганистане, стало понятно, насколько важна выносливость. Им приходилось совершать долгие пешие переходы в горах в условиях кислородной недостаточности, в полной экипировке, которая могла весить до 30 килограммов и больше, да ещё и с дополнительным весом в виде взрывчатки или боеприпасов для миномёта. В таких ситуациях требуются не качки́, а верблюды, способные не только продолжать действовать даже при большом физическом напряжении, но и быстро восстанавливаться, когда наступило утомление.
Благодаря интенсивной физической активности бойцы становились похожими на гончих псов – худощавыми и мускулистыми. В нашем взводе был курсант Витя Коломойцев, родом из Ворошиловграда. Работал он в пожарной части своего города. График его работы – сутки через трое – способствовал сытости и полудрёме, как он сам признавался. Если нет пожаров, то на работе спишь, а дома отдыхаешь. Внешне Витя напоминал Винни-Пуха: он был плотный и полноватый. После того, как нас распределили в войска, обоим выпало служить в одном батальоне 350-го полка Витебской дивизии.
И вот к концу учебного периода Коломойцев претерпел невероятные изменения. Он превратился в истинного спортсмена с прекрасно развитой мускулатурой и минимальным объемом жирового слоя. У него даже появились выделенные кубики пресса. Невероятная трансформация всего за полгода интенсивных тренировок!
Все передвижения в учебке тоже были, как правило, бегом. Бегом из казармы! Бегом в казарму! Бегом на стрельбище! Бегом со стрельбища! Бегом на спортгородок! Бегом со спортгородка! Бегом! Бегом, бегом... Бешеные темпы. Особенно трудно было добираться до стрельбища – несколько километров по песку. Ноги утопали в мягком грунте. Чтобы двигаться, приходилось задействовать бо́льшую силу, чем при беге по асфальту. При этом всё, что было необходимо для занятий, мы несли с собой. Точнее, на себе. На наших плечах лежали пулеметы Калашникова – танковые ПКТ весом в 10,5 килограммов.
Пулемёт Калашникова танковый (ПКТ)
Гладкоствольное орудие – пусковую установку «Гром 2А28» весом 115 кг – переносили четыре курсанта.
Гладкоствольное орудие "Гром 2А28"
Кроме этого, с собой у нас были наглядные пособия и макеты. Машинами доставлялись только боеприпасы. Для этих задач выделялись мощные «Уралы», в которые курсанты загружали ящики с патронами, гранатами, выстрелами для орудия «Гром» и гранатомётов. Машины уезжали, а мы догоняли их бегом.
Но случались и непредвиденные ситуации, когда вся колёсная техника оказывалась задействованной, к примеру, в подшефном колхозе. И что же, «курки» отдыхали? Нет. Взваливали все эти ящики на себя и выдвигались пешком вдоль железной дороги. Всего-то 12 километров по этому маршруту. Помимо дополнительного груза на нас была ещё и своя обязательная экипировка: автомат, пулемёт или гранатомёт, противогаз, рюкзак РД-54, набитый под завязку, фляжка с водой, штык-нож на ремне.
Шли цепочкой вдоль железной дороги. Литовские машинисты, видя нас, выглядывали из своего электровоза и забавлялись, делая руками движения, словно птица крыльями машет. Веселились…
Однажды стрельбы прошли неудачно. Оценка: неудовлетворительно. Ближе к полуночи пришли машины. Можно загружать в них пустые ящики, макеты и т. д. Но отстрелялись-то плохо. Конечно, кто-то получил и хорошую оценку, но в армии действует принцип воспитания через коллектив. Командир роты капитан Артёмов приказал отправить технику назад, пустые ящики взвалить на плечи, и бегом в расположение полка, но уже по другому маршруту – через лес, мимо сосен.
Периодически звучали команды: «Вспышка слева!», «Вспышка справа!». Рота падала то в одну сторону, то в другую, и всё это с ящиками. Хорошо хоть пустыми на этот раз.
Затем последовала команда «Газы!» Надели противогазы и побежали, считая сосны лбом, поскольку ничего не видно: ночь, да ещё и в лесу. Возвратились в расположение полка далеко за полночь. Быстрая предварительная чистка оружия, после чего автоматы и пулемёты сдавались в ружейный парк. Около трёх часов ночи отбой, а в шесть, как и положено, подъём! Форма одежды № 1! И бегом на спортивный городок.
Так до предела был загружен каждый день. Если это не стрельбище, то тактические занятия либо строевая, физическая или воздушно-десантная подготовка. Спать ложились по команде «Отбой». Голова даже не успевала коснуться подушки, а ты уже спишь. И вдруг неожиданно, как гром среди ясного неба, команда: «Рота! Подъём!». Как подъём? Что случилось? Тревога? А, оказывается, не тревога, а время уже 6 утра, то есть, ночь пролетела как мгновение.
Недостаток сна в учебке – это обычное дело. А можно было остаться и вовсе без сна, к примеру, после тактических занятий.
Курсанты первоначально обучались способам передвижения на поле боя, а это перебежки и переползания по грязи и песку. После таких манёвров внешний вид «курков» оставлял желать лучшего. Лейтенант Кочубей ставил задачу: наутро все должны быть чистыми и постиранными. А стирка в учебке производилась только после отбоя, то есть, впереди бессонная ночь, так как все одновременно устроить эту «прачечную» не могут – не хватит места в умывальнике. Поэтому борьба за чистоту осуществлялась группами в разное время. Одни – в час ночи, другие – в два, третьи – в три, а кто-то – и в четыре утра, за два часа до подъёма. Перед отбоем каждый из нас говорил дневальному, когда его разбудить.
Не знаю, как сейчас, а тогда мы стирали сапожными щётками. Технология была очень простой: нужно было намочить свою форму в раковине, положить её на табуретку или даже на пол, хорошенько намылить куском хозяйственного мыла, затем щёткой ожесточённо потереть х/б, а после прополоскать в том же умывальнике. Отжать как следует в одиночку не получалось, поэтому мы цепляли один край х/б к водопроводному крану и начинали выкручивать. Форма была очень хорошего качества и не рвалась от подобных процедур. После армии я иногда по привычке стирал таким образом джинсы.
Сушить постиранное обмундирование было очень просто: кладёшь его на свой матрас, сверху накрываешь простыней и ложишься спать на мокрую ткань. К утру обмундирование уже частично высыхало, и даже все складки на форме разглаживались, будто утюгом прошли. И с утра гвардии лейтенант Кочубей видел свой взвод постиранным и готовым к дальнейшим занятиям.
За несколько дней до 2 августа появилась информация, что в полк на день ВДВ прибывает командующий — Герой Советского Союза генерал армии Василий Филиппович Маргелов. В полку всё пришло в движение: всё красилось, мылось, убиралось, чистилось, приводилось в порядок. Нашей роте достался спортгородок. Старшина роты прапорщик Сухомлинов поставил задачу – вырвать с корнем все жёлтые цветочки, поскольку дед не переносил этого цвета.
2 августа 1978 года на плацу 226-го учебного парашютно-десантного полка для встречи командующего ВДВ СССР была построена вся учебная дивизия. Заслушав доклад от комдива гвардии полковника Аганяна, Василий Филиппович поздоровался с личным составом в своей манере: «Гвардейцы десантники! Здравствуйте!».
Плац 226-го учебного парашютно-десантного полка 44-й учебной дивизии ВДВ.
После этого подразделения выполнили прохождение торжественным маршем с песней. В том числе прозвучала и любимая песня Василия Филипповича Маргелова «Варяг». Командующий наблюдал за своими бойцами, стоя на трибуне 226-го полка, украшенной кинескопами «Шилялис».
Командующий ВДВ СССР Василий Филиппович Маргелов наблюдает за за своими бойцами, стоя на трибуне 226-го полка, украшенной кинескопами «Шилялис».
Это была первая и, к сожалению, последняя встреча с легендарным «дядей Васей». Через два месяца после нашего выпуска Василия Филипповича на посту командующего сменил Дмитрий Семёнович Сухоруков.
Наш призыв оказался последним «маргеловским» выпуском курсантов Гайжюнайской учебки.
Младший сержант Кузнецов. Осень 1978 года, выпуск из Гайжюнайской учебки.
Итак, начальник курса внешним видом напоминал благообразного дедушку: маленький, седой, усатый очкарик. Однако, подполковник Пирожков решительно не хотел соответствовать своей приятной фамилии и выбрал архетип "берсерк", поэтому истерил он постоянно. В основном, конечно, на построениях, потому что в другое время его никто не видел. Однако, бывали исключения, когда бойцы встречались с ним в незапланированное время. Дедушка, справедливо понимая, что это подарок судьбы, с чувством запускал в слушателя тентакли и насиловал его прямо на месте встречи до тех пор, пока измученная жертва не осознавала до кончиков пальцев глубину своего нравственного падения.
Перед одним из таких случаев наш журналист (не тот, который пишет шедевральные статьи в модные журналы, а который таскает «секретный» журнал с оценками) Кузя, поварёнок Саня и я передвигались колонной из трёх человек по плацу из здания общежития в сторону учебного корпуса. Команда была боевая - Саня жевал хлеб, я небрежно курил в рукав, а Кузя, возглавлявший колонну, нас прикрывал. Появление Пирожкова в этой ситуации было немного предсказуемо, поэтому я, чеканя шаг, замахал рукой с сигаретой в рукаве, Кузя, поравнявшись с Пирожковым, отдал ему воинское приветствие, а поварёнок Саня, перестав жевать, вдруг, неожиданно для нас и, прежде всего, для себя (уже когда мы почти проскочили мимо)... тоже приложил руку к виску.
- Ста-а-а-а-ять! Па-а-ч-чему в учебное время!!!!
После этого последовала непереводимая игра слов с использованием местных идиоматических выражений. Сигарета уже истлела в моём рукаве и хлеб размяк во рту поварёнка Сани к тому времени, как мы узнали правила, по которым отдаётся воинское приветствие начальнику курса. Смысл их заключается в том, что говно в составе колонны из такого же говна не прикладывает руку, когда видит начальника. Руку прикладывает только то говно, которое возглавляет колонну. Говно, которое не возглавляет колонну, прикладывает руку только тогда, когда во время встречи начальника идёт по плацу одно, но эта ситуация исключена, потому что говно не ходит по плацу одно, а только в составе колонны. Поразительно, сколько душевной теплоты я чувствую, когда вспоминаю этого прекрасного человека. Мы и тогда ничуть не огорчились. Мы понимали, как нам повезло: хлеб и сигарета при неудачном раскладе равноценны выстрелу в голову. Храни тебя Господь на всех путях твоих, милый беспечный Пирожков!
Червяков отличался от Пирожкова так, как червяк отличается от пирожка. Во всей его манере общаться со слушателями было что-то гнусное. Пирожков, врываясь в ваше пространство стремительным домкратом, громогласно заявлял: "Аз есм Господь Бог твой, да не будут у тебя инии бози разве мене". Курсант принимал эти правила, смирялся и (вынуждено) боготворил Пирожкова. Червяков же без доли самоиронии как бы говорил: "я самое гнусное дерьмо, которое можно представить. Я это о себе знаю и тебе лучше это обо мне знать. Если будет малейшая возможность, я тебе насру". И срал. Червяков регулярно упоминал людей, которых ему удалось отчислить с курса и говорил, что если будет возможность, он поспособствует отчислению любого из нас. Если перед Пирожковым мы испытывали чувство, которое можно описать как "театральное благоговение", то Червякова просто презирали, хотя, конечно, опасались.
Однажды журналист Кузя познакомился в Пушкине с девчонкой и пошёл ночевать к ней. Кузя жил в общаге, поэтому должен был присутствовать на вечернем построении, которое пропустил. Утром Червяков сказал Кузе, что к вечеру он будет отчислен. На счастье в этот день приехал читать лекцию один из старших офицеров нашего учреждения. Кузя сел ему на уши: мол, он, Кузя, только и делает, что думает, как заработать на кусок хлеба, пока государство платит ему гроши, а в это время какой-то капитанишка в гнусной должности замначальнишки курса угрожает отчислением из-за личной неприязни. Наш парень поговорил с Червяковым и Кузю не отчислили. Вообще, мы, наверно, были фартовые, потому что Пирожков после присяги говорил: "Удивительно, как это Червяков никого не отчислил с вашего курса?" Ну, молодые ведь часто фартовые, если не упоротые на всю голову.
А мы были молоды, поэтому нам всё казалось лёгким. Есть всего несколько вещей, которые я вспоминаю с неприязнью. Этот рейтинг возглавляет "СамПо", то есть занятия по самоподготовке - пример поразительно нерационального использования человеческих ресурсов. "Сампо" подразумевало, что слушатель после лекций изучает материал самостоятельно, а в конце учебного дня сдаёт "секретную" тетрадку "журналисту". В реальности "сампо" представляло собой 90 минут идиотских обсуждений: от мамки Червякова до самых изощрённых способов замучить кошку. Кстати, это был первый раз, когда я почувствовал ненормальность мира, в который я попал.
В детстве я не был святым и тоже отрывал лапки у насекомых, но впервые я видел, как люди хвастаются этим друг перед другом. Им точно нужно работать с другими людьми? - подумал я тогда. Мне ещё не знаком был термин "эмпатия", но я понимал, что чего-то такого очень не хватает моим коллегам для плодотворной работы с таким количеством горячих лидов, как у нас на службе. Одним из спикеров был Кузя. Со вторым - Виталиком Топоровым, я через десять лет какое-то время служил в Крестах. К тому времени Виталик имел нескольких детей от разных женщин и гордился этим. Он регулярно выступал в каких-то полуподпольных ММА, поэтому периодически ходил в синяках. Виталик воображал себя практикующим язычником, регулярно докапывался до меня по теме христианства, но, будучи жутко тупым, регулярно обсирался. После того, как Виталик уволился из «Крестов», дальнейшая его судьба не известна. Однако, его соратники по язычеству и нацизму рассказывали, что уличили его в том, как он подстукивал операм из центра "Э". И я этому совсем не удивлён, потому что нацисты-язычники, по их собственным словам, избавлены от «химеры, именуемой совестью» и гордятся этим. Я благодарен Богу за то, что Он показал мне таких, как Виталик. Теперь мне понятен тип людей, которые сейчас служат нацистских батальонах. Скорее всего, все они в детстве мучали кошек.
Мой телеграм-канал, где я собираю все главы книги по порядку: Джанк повесил китель
«Если командир не знает, чем занят его подчиненный, значит, подчиненный занят тем, за что командира завтра снимут с должности».(Г.А. Радзевский, вице-адмирал)
В Веб-архиве тырнета, нашел-таки потерянную часть главы, которую опубликовал на своем (ныне покойном) сайте в далеком 2002-м году.
Кадры из документалки "Караси 5 рота вч 59075" (доступно на ютюбе) - та самая учебка, о которой идет речь
...Описывать весь распорядок дня в "учебке" — тоска зеленая, отлитая в железобетон. Далее следовал обед. После обеда — время на личные нужды, и ни в коем случае нельзя было выходить из помещения роты без особого на то разрешения, словно за порогом начинался открытый космос или минное поле. После отправления личных нужд, опять тоскливое сидение в аудитории. Далее следовали занятия, ужин и опять бессмысленная, изматывающая муштра. Просмотр программы "Время". Пожалуй, на этом политическом таинстве стоит остановиться подробнее.
— Роте построиться на среднем проходе с "баночками" для просмотра программы "Время"!
Над входом в спальное помещение роты, как всевидящее око политбюро, висела полка с телевизором, вот перед этой полкой, водрузив свои пятые точки на деревянные флотские табуретки, рядами как в партере абсурдистского кинотеатра мы и сидели.
— Рота! Много шепота и лишних движений! Бойцы должны сидеть стройными рядами - затылок в затылок, и плевать что кому-то из вас не видно - шеями не вертеть, ясно??? Рота встать! Сесть! Встать! Сесть! Рота встать! Сесть! Встать! Сесть! Рота встать! Сесть! Встать! Сесть! Рота встать! Сесть! Встать! Сесть! Рота встать! Сесть! Встать! Сесть! Отставить! Слишком громко садитесь...
И так до наведения полной, звенящей в ушах абсолютной тишины и бездвижности. В результате всех этих кинетических экзекуций "Рота встать! Сесть! Встать! Сесть!", "бойцы" сидели с безупречно прямыми спинами и руками, намертво приклеенными к коленям, аки египетские сфинксы, глаза были устремлены в одну точку в районе где-то возле телевизора, гипнотизируя диктора.
из "Распорядка дня" (речь идет о Северодвинской учебке. Июнь1991-го года)
После этого идеологического просмотра была "вечерняя поверка", построение на среднем проходе и перекличка — ритуал, виртуозно сочетавший элементы античной трагедии и дешевой клоунады из цирка-шапито. Строй из более 230 человек приходилось проверять по несколько раз. Нет, никто не пропадал и не убегал, но некоторые фамилии в списке, располагавшиеся по алфавиту от "А" до "Я", встречались смешные, но более смешным было то, как именно отвечали "Я!" носители этих фамилий.
— Трегубов!
— Я! — это "Я!" было тонюсеньким, похожим на мышиный писк испуганного грызуна.
— Тризна!
— Я! — звучало уже мощное утробное профундо, от которого дребезжали плафоны, и весь строй хватался за животы.
Старшина, читавший список, мстительно ухмылялся, и далее следовало до боли знакомое, отбрасывающее нас на исходную позицию:
— Разойдись!!! Что за смех в строю? Роте построиться на среднем проходе! Ровнясь! Смирно! Абдильдинов!
— Я!
— Абдукадыров!
— Я!
И. Т. Д. Иногда читали по 4-5 раз, ноги начинали гудеть, и только начнут приближаться последние, заветные фамилии в списке:
— Яковлев!
— Я!
— Янаулы!
В ответ из строя жизнерадостно звучало:
— Й-о!
— Янаулы! Вынь "х.." изо рта! Что это за "ё", ё-моё? Рота! Вечерняя поверка будет совершаться до тех пор, пока сын степей Янаулы не научится говорить великое русское "Я"!
— Ровнясь! Смирно! Абдильдинов!
— Я!
— Абдукадыров!..
И так далее... Шарманка заводилась с начала.
Если после долгожданной команды "отбой" кто-то из "бойцов" неосторожно ринется в гальюн, начинались ночные полеты:
— Рота подъем! Построиться на среднем проходе! Ровнясь! Смирно! Вольно, разойдись! Роте приготовиться к "отбою"! Роте полны-ы-й отбой!
Мы летали вверх-вниз, как поршни в перегретом дизеле, но еще не так много. После 4-го "отбой - подъема", и дежурный по роте, и шептавшиеся, все уставали, и на этом экзекуция заканчивалась, но иногда мы просыпались от грохота "полетов" 11-й роты, которая находилась этажом выше, тем уж доставалось по полной программе.
Единственным (и весьма фатальным) неудобством команды "отбой - подъем" было то, что рота была катастрофически перенаселена. Нас было ровно в три раза больше, чем могло вместить по санитарным нормам спальное помещение, посему расстояние между коечками было сокращенно до минимального, так что между койками можно было пройти только боком, втянув живот к позвоночнику. А по команде "подъем" в этот узкий проход с грацией испуганного сайгака соскакивал "боец" с нижней коечки, а на голову ему, подобно карающему метеориту, устремлялся "боец" с верхней.
Конечно, не каждый день был таким монолитным. Четверг был ознаменован как рыбный день, Пятница — банный, Суббота — день большой приборки, воскресенье — выходной (ну почти выходной, с флотской спецификой).
В пятницу нас выводили в ту самую гарнизонную баню — местный филиал чистилища, которую мы однажды посещали. Все та же вонючая, отдающая хлоркой вода, и серые от вековой слизи лавки. Мы раздевались, сдавали портянки, тельняшки и трусы в общую кучу, а после приема водных процедур получали все это свежее из прачечной, при этом личного ничего не было — кто будет разбираться в этой мыльной суете, где моя, и где твоя тельняшка? Флот уравнивал всех.
За неделю до принятия присяги, когда унылая банная пятница уже грозила окончательно растворить нас в своих серых хлорных объятиях, случилось явление Мешиаха народу. Из благословенного отпускного небытия материализовался ОН — старшина роты, старший мичман Гордеев. Само звучание его раскатистой фамилии напоминало рык проснувшегося корабельного дизеля и идеально подходило к его монументальному, отлитому из плоти и устава образу.
Это был мужчина в самом соку, этакий флотский Карлсон-переросток (правда, значительно повыше и без пропеллера), за спиной которого гудела безграничная, дарованная государством власть. На его крупной голове, как корона, гордо покоился шедевр флотского пижонства — радикально переделанная под головной убор группенфюрера СС фуражка. Этот монумент из сукна и картона своими раскидистыми масштабами поразительно напоминал взлетную полосу авианесущего крейсера «Адмирал Кузнецов». Искусственно вздыбленная тулья непропорционально возвышалась раза в два выше его собственной кирпичеподобной морды лица. А на самой этой морде навечно застыло выражение брезгливой оскомины — словно старшина непрерывно жевал лимон, с невыразимым отвращением созерцая наше жалкое салажатское существование.
Природа щедро одарила старшего мичмана лужеными связками. Знаете, есть на противолодочных кораблях такие специальные устройства — для глушения вражеских водолазов-диверсантов? Так вот, голос Гордеева работал точно в этом убойном акустическом диапазоне. От его проникающего в подкорку баса, способного отслаивать старую краску с переборок, хотелось немедленно пойти и повеситься в сушилке на собственной портянке. Добавьте к этому чисто «сундуковский» (как ласково зовут на флоте мичманов), прямолинейный, как ломик, и беспощадный юмор, — и вы поймете, почему он нас мгновенно, с первых же секунд «уважать себя заставил».,
Свой триумфальный выход Гордеев подгадал гениально — он обрушился на нас ровно в тот момент, когда рота вяло переминалась перед самым построением для перехода в баню. Он шагнул на центральный проход, набрал в могучую грудь кубометр воздуха, и стены казармы жалобно содрогнулись, предчувствуя неминуемый акустический апокалипсис.
— Рэта-а-а!! П-с-стр-р-р-а-а-аитса-а-а на среднем прэхэде!
Мы уже умели это делать быстро, рефлексы были вбиты намертво...
— Ротэ-э-аэа!!! Рь-рь-рь-я-ась!
Бойцы интуитивно смекнули, что нужно подравняться, и выполнили приказ, задвигав подбородками.
— Сы-р-р-рн-а-а! — тоже уразумели и замерли, встав по стойке "смирно". И тут прозвучал финальный аккорд:
— Эльнэ-э-э! Зди-и-ись!!!
Вот этого лингвистического ребуса мы не сразу поняли: что за загадочная "эльнэ" и кто такой "здись". Но через 5 напряженных секунд одновременно до всех сразу же дошло, что это было всего лишь скомканное мичманскими связками "вольно - разойдись", но было поздно. Гордеев уже метал молнии и сладострастно стонал, рота снова летала между узкими проходами коек, так как по команде "разойдись" мы должны были пулей добежать до окон. Он был в бешенстве, а может быть, этот хаос доставил ему истинное удовольствие. Казалось, что этот истый "сундук", одиозный представитель своей могучей породы, черпал всю свою духовную энергию в этих командах "эльна" и "здись"... это было для него как "инь" и "янь", две первозданные стихии его сундуковского дзена.
Кадры из документалки "Караси 5 рота вч 59075" (доступно на ютюбе)
«Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооруженных Сил, принимаю присягу и торжественно клянусь... ...Если же я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся». — Военная присяга СССР(страны, которой на момент клятвы оставалось жить меньше, чем до первого увольнения)
Давайте снова посмотрим на эту фотографию июня 1991 г.. Внимательно, как следователь на вещдок.
На фото — мой 10-й отряд. Мы в курилке. Жаркий июнь 1991 года.
Это не просто кусок глянцевой бумаги, вымоченный в проявителе «Свема». Это алиби целого поколения.
На обороте снимка моей рукой написан не банальный «Привет, мама, вышли денег», а целый философский посыл. Я был блогером еще до интернета. Так что скептики, считающие, что эти строки пишет ЖПТ, могут успокоиться: своей стилистикой я пользуюсь с тех самых времен. Без патчей и апдейтов.
Рота наша тогда напоминала переполненный Ноев ковчег, где каждой твари было не по паре, а по паре сотен. Флот мучительно переходил на «два года», людей нагнали столько, что койки поставили даже в святая святых — в Ленинской комнате.
Ильич с гипсовым укором взирал на то, как уставшие матросы попёрдывают под своими одеялами на месте идеологических занятий и попирают носками яловых сапог светлое будущее.
С нами в росте служил матрос. Лицо его было — печатью рока, непокорность судьбе и легкое недоумение по недоперепитому.
Кулебаев — фигура эпическая. Он мечтал о глубине и тишине атомных отсеков, но погорел на примитивной коммерции и любви к животным (в жареном виде).
Случилось это во время ПХД (Парко-Хозяйственного Дня). Нас отправили на «халтуру» — помогать народному хозяйству на местный мясокомбинат.
Пока остальные, как честные советские матросы, таскали ящики, сей матрос проявил смекалку, достойную Остапа Бендера. Он понял: таскать ящики с ливером — это для плебеев. Настоящие корсары занимаются добычей.
Проявив ловкость рук, которой позавидовал бы карточный шулер, он умудрился спереть с конвейера изрядный кусок говядины. Свежайшей, еще теплой.
Но мясо — актив неликвидный. Его в карман не нальешь, и душу оно не греет. Поэтому он тут же, не отходя от проходной, провернул бартерную сделку века.
Мясо было конвертировано в твердую валюту 90-х — в Водку.
Выпито это было там же, «не отходя от кассы». Компанию ему составил наш легендарный узбек Уолихонов.
Напились они знатно. До состояния «море по колено, старшина по плечо».
Но алкоголь — вещество коварное, оно действует на людей избирательно.
Уолихонов, как истинный сын Востока, опьянел мирно, созерцательно, и превратился в улыбчивого Будду, слившегося с ландшафтом.
А в рыжем Кулебаеве проснулся скандинавский берсерк. Вернувшись в часть, он решил, что Устав внутренней службы оскорбляет его человеческое достоинство, и вступил в неравный рукопашный бой со Старшиной роты Йущенко.
Драка была яркой, как вспышка сверхновой, но короткой. Система, вооруженная опытом и трезвой злостью, победила.
Итог: Кулебаева, как особо опасный элемент, с треском выперли из элитной учебки подплава. Вместо уютной атомной субмарины он загремел на надводный флот — на тяжелый авианесущий крейсер «Киев». Тот самый, что стоял с вырезанным бортом, как вскрытая консервная банка.
Так наш герой стал «летчиком-залетчиком», не отрываясь от палубы.
А хитрый Уолихонов тихо отсиделся в углу, притворившись ветошью, и для него всё закончилось благополучно. Он остался в строю.
Кстати, об Уолихонове. Раз уж он выжил в «мясном бунте», нельзя не рассказать о его звездном часе.
Вечерняя поверка. Средний. Две сотни людей. Строй. Тишина.
Начинается перекличка.
Половина роты — питерские люмпен-интеллигенты, отвечают «Я» с достоинством. Остальные — Вавилонское столпотворение.
Но вся рота ждала Его.
В самом конце списка, почти у финиша, значилась фамилия Уолихонов.
Когда дежурный, набрав воздуха, выкрикивал: «Уолихонов!», происходило чудо.
Узбек, прочистив луженую глотку (закаленную водкой с мясокомбината), выдавал Звук.
— Й-Й-ЙО-О-О-О-У-У!!!
Это было не «Я». Это был нечеловеческий, горловой вопль, сложный акустический гибрид между альпийским йодлем, брачным криком ишака и ревом раненого сайгака.
Этот звук сшибал фуражки с голов офицеров. Рота ложилась от смеха. Старшины багровели. Перекличку начинали заново, но все знали: Уолихонов не изменится. Это был его личный вклад в развал дисциплины.
Нормальные военморовцы на Балтике и ЧФ в такую погоду ходят в белых хлопковых фланках. Но мы — Краснознаменный Северный Флот! Мы должны страдать красиво и единообразно и запастись теплом про запас на зиму.
Поэтому нас вырядили в шерстяные суконные темно-синие фланки.
Представьте: жара +30, а ты одет в плотную колючую шерсть, как овца перед стрижкой. Мы стояли на плацу с автоматами, мокрые, как мыши, пахнущие распаренным сукном, потом и юностью. Это был наш личный газенваген.
Присягу многие читали по листочкам. Ребята из дальних аулов (включая нашего солиста) по-русски читали с трудом. За них текст читал кто-то другой, а они просто кивали и держались за автомат, как за кетмень, надеясь, что это скоро закончится и «суровая кара советского закона» их минует.
Я же шпарил наизусть, глядя в глаза офицерам, с чувством человека, который подписывает контракт с дьяволом, но надеется на премиальные.
В то время развивалась драма под именем Политический Сюрреализм и «Дорогие Россияне».
Это был финальный аккорд абсурда того лета. Выборы 1991 года.
Именно тогда я впервые увидел Ельцина по телевизору как кандидата в президенты РФССР.
Он выплыл на экран, монументальный и слегка помятый историей, и произнес свою коронную фразу:
— Дорогие россияне... па-анимаешь...
И вот тут меня, простого матроса из Семипалатинска, словно током ударило. Покоробило до самой селезенки.
Я, со своей матросской интуицией, мгновенно почуял подвох. В этом ласковом словосочетании не было ничего хорошего. Это была лингвистическая диверсия.
Я вдруг отчетливо осознал: «советский народ» закончился. Начались «россияне».
А я? Я — не россиянин. Я — казахстанин.
И в ту секунду, стоя перед телевизором в Ленинской комнате, я понял простую и циничную истину: все, кто не попал в эту новую категорию «дорогих россиян», останутся на обочине истории. Нам вежливо намекнули, что банкет продолжается, но нас вычеркнули из списка приглашенных. Мои опасения, увы, сбылись: Империя делила имущество, и мы оказались в графе «Прочее».
Поэтому, когда нас загнали голосовать за президента РСФСР, я совершил свой акт гражданского неповиновения.
Я взял бюллетень, зашел в кабинку и написал поперек размашистым почерком:
«Не являюсь гражданином РСФСР. Гражданин Казахской ССР. Голосовать не имею права». И бросил в урну.
Это была моя личная декларация независимости в отдельно взятой кабинке.
Впрочем, время — самый честный судья.
Бог дал мне дожить до седин и увидеть, как перевернулась шахматная доска. Казахстан, который тогда казался «младшим братом», оставшимся без присмотра, не просто выжил. Он встал на ноги (не на все, конечно, но по крайней мере,на некоторые).
Глядя на нынешний театр абсурда, творящийся в мире, я вижу, что Казахстан стал настоящим оазисом остатков благоразумия.
Тогда же, в 91-м, я начал задумываться о самоидентификации.
В памяти еще были свежи рассказы о декабрьских событиях 1986 года в Алма-Ате (Желтоксан). В советское время нам подавали это как хулиганство. Сейчас — как подвиг. Отпечаток той, советской информации, на мне остался, я помню ту неоднозначность. И недавние события января 2022 года до боли напомнили мне те рассказы. История циклична, как вахта на корабле.
Вот с такими мыслями — о Ельцине, о ворованной говядине и о Родине, которая рассыпалась прямо под нашими шерстяными фланками, — мы и готовились к службе.
Из одной страны (СССР) мы уходили в море, присягая ей же, но уже держа в кармане фигу, а в голове — понимание, что охранять нам придется совсем другие рубежи.
