Забайкалье умеет ждать своих сыновей. Сколько бы лет ни прошло, какие бы страны и расстояния ни разделяли человека с родной землёй, этот суровый, но невероятно душевный край навсегда остаётся главным якорем в жизни. В 2026 году на просторах Сети появилось уникальное явление — песня и клип Дмитрия Ростиславовича Горелова «Домой, а не в гости».
Дмитрий Горелов — личность для Читы примечательная. Он известен землякам как забайкальский прозаик и писатель, чьи книги всегда были пропитаны любовью к родной земле. Музыка для него — не профессия, у него нет музыкального образования. Это хобби, одиночное соло под гитару, крик души человека, который уехал жить во Францию, но ментально так и не смог расстаться с Читой. Тот факт, что этот качественный, идеально смонтированный клип остался единственным в его музыкальном арсенале, доказывает: перед нами не коммерческий конвейер, а конкретный, зрелый душевный порыв.
Давайте разберём, как поэтические образы этой песни переплелись с кинематографичным видеорядом.
Сюжет клипа и точный текст песни: посекундный синтез
1. Подлёт к дому и «священные» ориентиры Клип открывается кадрами, от которых у любого читинца замирает сердце, — панорамы Читы и её окрестностей с высоты птичьего полёта. Камера с любовью выхватывает изгибы реки и очертания сопки, что идеально совпадает с первыми строчками:
«Серебрится меж сопок река, самолёт берёт курс на посадку, вьётся лентой вдали Ингода, огибая Титовскую сопку…»
Эти виды — по-настоящему священные маркеры для каждого, кто возвращается в Забайкалье. Далее камера переносится в салон самолёта. В бизнес-классе сидит успешный, дорого одетый, умудрённый жизненным опытом мужчина. Стюард приносит ему акустическую гитару. Мужчина отхлёбывает коньяк из рюмки и берёт первые аккорды. Это сам Дмитрий Горелов. В этот момент происходит сильный психологический слом: статус, европейский шик и дорогие костюмы отступают перед искренностью простых гитарных струн.
2. Дорога из аэропорта и центральные улицы Самолёт приземляется, и главный герой садится в такси. Музыкальный темп нарастает, подгоняя видеоряд, где машина мчится по забайкальской трассе в город:
«Ну давай же, таксист, притопи, разомнутся пускай мои кости. Все проблемы теперь позади — я приехал домой, а не в гости!»
Мужчина выходит из машины и идёт пешком. Судя по глубине его взгляда, он не был на родине долгие 30 лет. Кадры постоянно меняются: масштабные виды города сверху чередуются с прогулкой героя по центру. В тексте это отражено с невероятной точностью:
«По улочке центральной Ленина пройду, вдохну я цветов ароматы… Багульником сопки вкруге цветут, присяду в тени у фонтана».
3. Двор детства и встреча с Аягмой Цыренжаповой Ближе к концу клипа мужчина сворачивает с парадных центральных улиц и заходит в свой старый двор детства. В его памяти прокручиваются былые жизненные моменты, а на экране оживают поэтические метафоры автора:
«Тот старый наш двор и знакомый фасад, что в памяти часто всплывали. И тополь мне веткой махнул невпопад — они здесь меня узнавали».
Именно здесь, среди воспоминаний, он встречает подругу своего детства — Аягму Цыренжапову. Прошло тридцать лет, они оба изменились, но внутренний код дружбы остался прежним. Символом этой неразрывной связи сквозь года становится их искренний, летящий танец на площади перед легендарным читинским кинотеатром «Родина». Это сильнейший визуальный образ: танец как мост между прошлым и настоящим.
4. Финал на Титовской сопке: вечерний закат Клип закольцовывается и завершается на самой высокой эмоциональной ноте. Дмитрий и Аягма сидят на вершине Титовской сопки. Внизу раскинулась вечерняя Чита, а они вместе любуются потрясающим забайкальским закатом под финальные, пронзительные аккорды:
«Но где бы я ни был и что не видал под небом седым и суровым, я только об этом причале мечтал, чтоб встретиться с городом снова…»
Почему этот клип стал манифестом позитивного патриотизма?
Проект Дмитрия Горелова прекрасен своей позитивной, созидательной энергией. Здесь нет надрыва или депрессии. Это история успеха человека, который смог покорить другие страны (и жить во Франции), но главным своим достижением считает возможность вернуться к истокам не просителем, не временным туристом («в гости»), а хозяином своей судьбы, который приехал «домой».
Идеально смонтированный видеоряд, где каждый кадр — от Ингоды до кинотеатра «Родина» — дышит любовью к забайкальской земле, превращает это любительское гитарное соло в настоящий неофициальный гимн читинской ностальгии. Клип напоминает каждому из нас: где бы мы ни находились, у нас есть священное место, где нас помнят даже тополя.
Когда мы говорим о классике русского шансона, на ум сразу приходят песни, которые давно перешагнули рамки обычного музыкального жанра и стали частью нашего культурного кода.
Одной из таких вершин, безусловно, является «Человек в телогрейке» Ивана Кучина. Магия Кучина всегда заключалась в его поразительной способности рассказывать простыми словами о вещах библейского масштаба — о сыновней любви, искуплении и сострадании.
Настоящее искусство не терпит поверхностности, и если вслушаться в текст этой баллады глубже, то перед нами разворачивается кинематографичная драма, где каждая строчка бьет наотмашь. История начинается с резкого, контрастного кадра: «Как далёко-далёко, где-то там в Подмосковье / Фотографию сына уронила рука...».
Автор мгновенно переносит нас из теплого материнского дома на ледяной простор, где по белому снегу уходит от погони «человек в телогрейке или просто ЗК». Кучин выстраивает железобетонную, предельную мотивацию для греха побега — письмо от матери, которая «захворала» и чувствует, что «подходит срок».
Русский человек может терпеть лагерный срок, унижения и голод, но он не может вынести мысли, что не успеет прижать к себе ту, которая подарила ему жизнь. Именно эта немощь парализованной старушки, которая мечтает «перед смертью взглянуть на тебя, мой сынок», толкает героя на дерзкий шаг. Он бежит в ту же ночь.
Кучин гениален в деталях, его тундра — это живой, агрессивный организм, где против беглеца ополчилась сама природа. Сцена встречи человека и зверя — это сильнейший метафорический узел песни. Герой достает нож и говорит волку как равному: «Серый, ты не шути... уступи мне дорогу, я к матушке бегу!». И дикий хищник, ведомый каким-то первобытным чутьем, уступает. Зверь понимает святость этой миссии, отступает в тень тайги.
Но самое поразительное происходит дальше, когда фокус повествования смещается на людей, призванных карать. Образ молодого ефрейтора конвоя, который посреди тайги вдруг замирает, поправляет шинель и вспоминает собственную мать, — это высшая точка морального выбора в лагерной лирике «и средь чёрных осин всё бочее шагал». Солдатик тоже истосковался по матери, но его могут премировать отпуском домой если он застрелит беглеца при попытке побега. Что собственно и произошло по сюжету песни
Любопытно, как этот глубокий сюжет спустя годы отозвался в творчестве других исполнителей, став настоящим бродячим архетипом. Если внимательно вслушаться в песню Дмитрия Горелова "Запретная зона", написанную на знакомый каждому ценителю мотив старой лагерной классики «По тундре, по железной дороге», мы обнаружим практически зеркальное отражение кучинской драмы.
Горелов берет абсолютно ту же фабулу, его герой так же «сидит в одиночке и свой век коротает», пока тундра укрывается в белоснежный наряд. Географический вектор слегка смещен , но трагедия идентична: старушка захворала, надежда угасает, и зэк бросается в бега.
Однако, если у Кучина история дышит надеждой благодаря выбору юному ефрейтору, то Горелов показывает нам куда более приземленную, суровую и оттого еще более страшную изнанку лагерного преследования. Побег изначально обречен на поражение - потому что тюрьма находится в заполярной тундре "норильской земле" где в отличии от тайги даже в случае успеха выживаемость сводится к нулю. Но зек предпочитает умереть на воле чем "коротать век в одиночке"
В «Запретной зоне» на охоту выходит не сентиментальный мальчишка-срочник, а умудренный опытом седой капитан. Этот офицер, «цену зная свободе», прекрасно всё понимает и, возможно, в глубине души тоже сжимается от жалости. Но система и прожитые годы диктуют свои безжалостные правила. Капитан понимает, что на кону стоит вся его жизнь, выслуга лет и долгожданная пенсия, до которой осталось рукой подать.
Малейшая ошибка, проявленная слабость или упущенный зэк — и ему «не видать звёзд погон». Страх потерять будущее перевешивает человеческое сострадание. Ломая себя изнутри, капитан не замедляет шаг, а жестко исполняет приказ — по тревоге поднимает автоматчиков взвод. Две эти песни, словно две разные главы одной большой трагедии, ведут непрерывный диалог. Там, где кучинский ефрейтор затягивает шаг ради чужой матери, гореловский капитан вынужден ускорить охоту ради собственного выживания. Именно этот контраст делает обе композиции выдающимися памятниками честного, глубокого шансона, обнажающего извечную борьбу человеческой души с бездушным роком.
И в обоих случаях финал один — оборванная жизнь в тундре, остывающее тело в лагерной телогрейке и мать, которая так и не дождалась своего сына. Именно эта безвыходность и беспощадная правда делают обе композиции выдающимися памятниками честного, глубокого шансона, обнажающего извечную борьбу человеческой души с бездушным роком.
21 сентября исполнилось 90 лет со дня рождения Леонарда Коэна, канадского певца и поэта. Едва ли найдется человек, способный остаться равнодушным к его низкому бархатному голосу, в интонациях которого не было никакой нарочитости, никакого притворства.
Коэн повлиял на сотни непохожих друг на друга артистов – от Ника Кейва до Михаила Шуфутинского. Его называли последним псалмопевцем, трубадуром печали и даже крестным отцом тоски. Да, его песни, как правило, грустны, но странным образом они утешают, оживляют душу. Это одно из многих их удивительных качеств. Видимо, не зря Коэн вел свой род от библейского первосвященника Аарона.
Медленно, но верно
Леонард Коэн пришел в поп-культуру в 1960-е, во времена ее подросткового бунта, и подарил ей глубину, зрелость, мудрость. Он отвлек слушателей от погони за вечной молодостью и кайфом. Лирик с мягкой улыбкой, интеллектуал в аккуратном костюме, он добился славы, будучи категорически непохожим на героев своего времени – живших одним днем беспечных бунтарей, кандидатов и почетных членов «клуба 27» (то есть покинувших мир в этом возрасте). О каком клубе речь, если дебютный альбом Коэн выпустил в 33?
В песни о любви он добавил измерения, прежде не свойственные поп-хитам. Он предложил увидеть красоту в тоске, неуверенности, несовершенстве и поражении, так как не понаслышке знал, что это такое.
Его принято сравнивать с Бобом Диланом, но последний при всем его индивидуализме все равно остался трибуном, «рупором поколения», тогда как Коэн всегда был голосом одинокой души, даже когда пел о политике или социальных проблемах.
Наконец, он перевернул пресловутый слоган «живи быстро и умри молодым», превратив его в «живи медленно и умри в старости». «Никогда не любил спешки. Ты хочешь прибыть поскорее, а я хочу прибыть последним», – хрипел он в одной из последних песен. Но медленно – не значит уныло. Этот философ и поэт прожил жизнь, полную сердечных мук и душевных страданий, а его карьера знала не только взлет, но и падения.
Детство писателя
Коэн происходил из семьи ортодоксальных евреев, живших в Уэстмаунте, богатом районе Монреаля. Отец, Натан, глава компании «Фридман», производившей дорогую одежду, был сыном эмигрировавшего из Польши основателя Канадского еврейского конгресса Лиона Коэна, а мать, Маша, – дочерью раввина и ученого-талмудиста Соломона Клоницкого-Кляйна, приехавшего из Литвы. Леонард – светское имя нашего героя, а вообще-то родители нарекли его Элиезером, что означает «Бог в помощь».
Неизвестно, как дедушка-талмудист отреагировал бы на полные христианских мотивов песни внука и его увлечение дзен-буддизмом, но в юности Леонард, решивший посвятить себя литературе, видел в нем родную писательскую душу. Старый Соломон порой уже не узнавал родных, но, встречая внука, говорил: «А! Ты писатель!» Для Леонарда это был знак, что он на верном пути.
До того как вышла его первая пластинка, он, начиная с 1956 года, опубликовал четыре сборника стихов (среди них «Цветы для Гитлера», «Паразиты небес») и два романа: «Любимая игра» и «Прекрасные неудачники».
Склонный преуменьшать свои достижения, Коэн говорил, что эти книги никто не читал, разве что немногочисленная канадская богема. Но когда однажды в середине 1960-х он, еще мало кому известный, неуверенно мялся у популярного нью-йоркского клуба, к нему подошел Лу Рид, лидер группы The Velvet Underground и спросил: «Ты Леонард Коэн, автор "Прекрасных неудачников", верно?» Так что, как говорится, кто надо, тот читал.
Человек костюма
Отец умер, когда Леонарду было девять лет, но успел на всю жизнь привить сыну любовь к хорошим костюмам. Никакая мода, никакой хиппизм не могли ослабить эту любовь. Элегантный костюм был на Коэне почти всегда.
Певец Руфус Уэйнрайт, друживший с коэновской дочерью Лоркой, вспоминал, как впервые пришел в дом поэта и застал того в пижаме, варившим макароны с сосисками. Увидев гостя, Коэн удалился и вернулся через несколько минут в костюме от Армани.
Носить хорошую одежду Леонард был рад, а вот торговать ею, пойдя по стопам отца, не очень. Другой родительский вариант – стать раввином – тоже не особо прельщал молодого человека, хотя он был очень религиозен и знал, что принадлежит к древнему священническому роду. Настоящей страстью Леонарда были стихи Йейтса и Лорки, которые он имел обыкновение громко читать своим подопечным, будучи вожатым в еврейском летнем лагере.
В этом же лагере он выучил и первые гитарные аккорды. «Тогда на гитарах играли только социалисты», – говорил Коэн, имея в виду левых фолк-певцов Вуди Гатри, Пита Сигера и их последователей. Другим своим музыкальным влиянием он считал испанское фламенко, которое очень любила его мать.
В школе он собрал фолк-команду The Bucksin Boys. Тут надо оговориться: фолк в Северной Америке означает не фольклор, а скорее то, что у нас зовется бардовской песней.
Греческие каникулы
Коэн был ровесником Элвиса Пресли, но ранний рок-н-ролл не особо впечатлил его, как и несколько лет спустя песни The Beatles. Поступив в университет, он тусовался в богемных кафе Монреаля, где доминировали битники и их любимая музыка – джаз. Подобно им, начинающий поэт Коэн декламировал свои стихи под аккомпанемент джазовых импровизаций.
В 1959 году Леонард получил грант Канадского совета по делам искусств и отправился жить и работать в Лондон. Но одиночество, дождливая погода британской столицы угнетали и без того склонного к хандре поэта. В один особо промозглый и серый день он увидел загорелого и довольного человека. Коэн спросил, откуда он приехал, тот ответил: из Греции. Леонард тут же купил билет на самолет и на следующий день уже был в Афинах, а через несколько дней поселился на острова Идра, жизнь на котором была раз в сто дешевле, чем в Лондоне. Коэн прожил на этом острове несколько лет, купил там дом, который теперь стал туристической достопримечательностью.
На Идре Леонард встретил шведскую красавицу Марианну Илен, ставшую его музой на ближайшие несколько лет. Ей посвящены такие его песни, как Hey, That's No Way to Say Goodbye и So Long, Marianne. Когда однажды журналист спросил у Коэна, распространялось ли его обаяние на местных гречанок, тот с улыбкой ответил, что нет, поскольку у каждой местной девушки имелось с полдюжины братьев, вооруженных до зубов и стоящих на страже девичьей чести.
В Греции жилось неплохо, а на родине в 1965 году сняли документальный фильм «Леди и джентльмены, мистер Леонард Коэн», в котором нашего героя представляли вполне себе уверенно стоящим на ногах литератором, очаровывающим дам и веселящим публику на чтениях не хуже профессиональных стендаперов. Но душа поэта просила большего, тем более что культурная жизнь Запада, начав бурлить в конце 1950-х, к середине следующего десятилетия дошла до стадии кипения: появлялись новые необычные книги, фильмы. А на первое место выходила музыка – либо шумный и стремительно развивавшийся рок, либо насыщенный гражданскими темами фолк, интерес к которому подогрело появление молодого гения Боба Дилана. Коэн решил, что из него тоже выйдет бард, и отправился по стопам Дилана в Нью-Йорк.
Свой среди хиппи
Ему было 30, и он попал в среду, где все были в среднем лет на десять младше него. Разница немалая, но Коэн не зануда и без труда вписался в причудливый мир американских неформалов, хотя к хиппи относился скептически. «Они опустошали общественные сады, вырывая все цветы, все приводя в беспорядок. Во всем их движении была какая-то дряблость, никакой самодисциплины», – объяснял свое отношение к этой субкультуре певец.
Разница в возрасте давала Коэну опыт, которого не было у его юных конкурентов. Большой опыт приобретений и потерь, встреч и расставаний, горечи и сладости, – и он выражал его в своих первых песнях, которые были на порядок глубже и серьезнее, чем то, что звучало вокруг.
«Мы не хотим беспечной жизни. Люди изголодались по серьезности», – говорил Коэн.
Выступая в клубах и кафе, где собирались любители фолк-песен, Коэн заводил знакомства в этой среде. В 1966 году популярная певица Джуди Коллинз записала на своем альбоме In My Life две коэновские песни – Suzanne и Dress Rehearsal Rag. Это резко повысило его статус и помогло получить контракт на запись альбома, который продюсировал сам Джон Хэммонд – человек, выведший в люди Дилана.
Певец под гипнозом
Запись альбома шла тяжело: мнительный невротик Коэн вдруг осознал, что потерял связь с собственными сочинениями. Чтобы восстановить ее, он ходил на сеансы гипноза. Привыкнув репетировать перед большим зеркалом, он понял, что не может работать без него в студии. Пришлось установить.
Все эти хлопоты окупились с лихвой: пластинка, скромно названная Songs Of Leonard Cohen, вышла в декабре 1967-го и не только не затерялась в волне новой яркой музыки тех времен, но стала успешной – в Европе даже больше, чем в Америке.
Хотя Коэн автор многих популярных вещей, таких как Suzanne, Who By Fire или Hallelujah и Dance Me To The End Of Love, а Лу Рид говорил о нем от имени всех музыкантов: «если бы мы все могли писать песни, как Коэн, мы бы делали это», – он никогда не был покорителем хит-парадов и по-настоящему коммерчески успешным артистом. Коэн порой мог писать довольно простые по форме песни, но в целом его творчество не массовый продукт. Оно требует определенных усилий для понимания, поэтому ничего удивительного, что он так и не стал поп-звездой.
Он был сделан из другого теста, не того, из которого пекут пирожки в шоу-бизнесе. Вместо того чтобы радоваться успеху первой пластинки, Коэн впал в состояние крайней неуверенности: «я полчаса не мог решить, надеть ли мне шляпу, а потом полчаса раздумывал, не снять ли мне ее».
В таком настроении делался второй альбом, Songs From The Room. И хотя он открывался таким хитом, как Bird On The Wire, в целом пластинка звучала слишком робко и печально для широкой публики.
В 1970 году Коэну довелось выступать на одном из крупнейших рок-фестивалей эпохи, на британском острове Уайт, но его сет пришелся на четыре часа утра, когда почти все уже спали. Коэн, в свойственной ему манере, нашел в этом повод для самоиронии: «моя музыка как нельзя лучше походит для сна».
Любовь и пушки
Может быть, как раз эти спящие сотни тысяч слушателей дали импульс к созданию более энергичного альбома Songs Of Love And Hate (1971). Его звуки уже не убаюкивали. По большей части это были сумрачные, полные внутреннего напряжения вещи, спетые низким и повелительным голосом. Эта пластинка перевернула сознание юного Ника Кейва. «Она была у моего друга, а я приходил и раз за разом слушал ее», – вспоминал он. Недаром в качестве песни, открывающей дебютный альбом его группы The Bad Seeds, Кейв выбрал Avalanche, первый трек этого коэновского диска.
Музыка Коэна развивалась с каждой его новой пластинкой. В New Skin For The Old Ceremony (1974) добавились барабаны и разработанная оркестровка, а с Death of a Ladies' Man (1977) вышла вообще целая история.
Коэн решил поработать с известным продюсером Филом Спектором, в свое время делавшим The Beatles их финальный альбом Let It Be, – и вскоре сильно пожалел об этом решении. Одержимый помпезным звуком, Спектор превратил тихие песни Леонарда в мощные полотна, местами напоминающие Pink Floyd. Спорить с продюсером было бесполезно, поскольку он имел привычку приходить в студию вооруженным до зубов, да еще в сопровождении головорезов-охранников. «Когда мы оставались наедине, мы хорошо ладили, но это случалось нечасто. А нанять себе такую же мини-армию я не мог», – сетовал Коэн.
Одним из немногих светлых моментов записи стал неожиданный визит друга Коэна поэта-битника Аллена Гинзберга вместе с Бобом Диланом, которые проорали дурными голосами припев в песне Don't Go Home with Your Hard-On.
Если не знать о реакции самого автора, этот альбом выглядит довольно интересным экспериментом, вполне себе оправданным отходом от привычного коэновского звучания. На обложке диска Леонард сидит в ресторане в компании красоток, тем самым намекая, что название пластинки – «Смерть дамского угодника» – это и про него тоже.
Сексуальный мистик
Слушатели нередко путались в песнях Коэна, не понимая, к кому он пронзительно взывает из глубин своей тоски: к любимой женщине или к Господу. Ответ автора в таких случая был: и к Нему, и к ней. И в том, и в другом случае Коэн демонстрировал предельно личные отношения. Он страдал, восхищался, предъявлял претензии, воспевал, бросал – но все это на фоне признания абсолютной власти Создателя и женщин над собой.
Переплетая эротику с духовностью, он говорил: «Я не понимаю жизни в Боге, из которой исключен секс». К нему подошло бы определение «сексуальный мистик», если бы оно не ассоциировалось с философами московского Южинского кружка (Мамлеевым, Головиным), с которыми у него было мало общего.
Что до репутации дамского угодника, то Коэн действительно был им. В его донжуанском списке немало знаменитых женщин, например певицы Джони Митчелл, Нико, Дженис Джоплин. Но своими победами он никогда не хвалился, наоборот, касаясь этих тем, Леонард как истинный «прекрасный неудачник» старался выставить себя комично.
Так, в постели с Джоплин он оказался якобы благодаря тому, что выдал себя за кантри-певца Криса Кристоферсона, с которым та страстно желала познакомиться. Даже слепой не спутает статного богатыря Кристоферсона с маленьким щуплым Коэном, но такова насмешливая версия нашего героя. О встречах с Джоплин он рассказал в песне Chelsea Hotel#2.
Без тени досады Коэн вспоминал о том, как Нико предпочла ему Джими Хендрикса. «Ты ступай, – сказала она Коэну, увидев знаменитого гитариста, – а я, пожалуй, останусь».
Леонард Коэн и его подруга актриса Ребекка де Морней, 1992
Влечение к женщине не оставляло певца и в старости. «С возрастом ты становишься осмотрительнее, но ты по-прежнему не властен над своим сердцем», – говорил он в интервью.
Из глубин
Обжегшись на Спекторе, Коэн тщательно искал вменяемого продюсера и, выбрав Генри Леви, известного по работе с Джони Митчелл и Нилом Янгом, записал альбом, который позже всегда называл своим любимым – Recent Songs (1979). На нем не было ярких хитов, за исключением, может быть, The Gypsy's Wife, но именно так выглядел идеальный альбом Коэна по версии автора: неброским, но очень тонким.
Коэн впервые осуществил мечту скрестить свою балладную и блюзовую форму с восточноевропейскими и ближневосточными мотивами. За последнее отвечали скрипки и уд.
От одной из его возлюбленных, Сюзанн Элрод у поэта в 1970-х родились сын Адам и дочь Лорка. Воспитание детей отнимало время, но еще больше времени уходило на борьбу с депрессией, ставшей многолетней – и самой верной – спутницей нашего героя.
«Тоска всегда была фоном – при этом нечасто содержанием – моей жизни. Не знаю, откуда она взялась, потому что жаловаться мне было не на что», – говорил певец.
В попытках избавиться от нее он перепробовал все возможные развлечения, наслаждения, наркотики, духовные и псевдодуховные практики вплоть до саентологии. В конце концов остановился на дзен-буддизме, выбрав себе в учители жившего в Калифорнии японского мастера Роши. Их чувство юмора совпадало. Когда однажды Коэн включил свои песни гуру Роши, тот, послушав, дал совет: «Надо бы еще помрачнее».
Только ближе к 70 годам Коэн стал замечать, что депрессия ослабила хватку. «Говорят, что клетки мозга, отвечающие за беспокойство, с возрастом постепенно отмирают. Теперь я встаю утром без тяжести в душе и думаю: да, вот как оно живется нормальным людям», – признавался поэт.
Золотая осень
Став музыкантом, Коэн продолжал писать стихи. В 1972 году он выпустил сборник «Энергия рабов», а вслед за пластинкой «Смерть дамского угодника» вышла книга «Смерть любовника». Готовя к печати сборник «Книга милости», Коэн записывал альбом, где он читал стихи из этой книги в сопровождении струнного оркестра. Этот проект не сложился, зато из него вырос другой альбом, благодаря которому начался новый взлет.
Взлетать пришлось практически из ямы: узнав, что Коэн хочет выпустить диск после пятилетнего перерыва, фирма грамзаписи не обрадовалась. Артисту было под 50, предыдущие альбомы раскупались вяло – кому интересна новая порция печальных вздохов стареющего поэта?
Но стареющий поэт нашел новое звучание. Недорогой синтезатор заменил ему гитару, а голос, с возрастом ставший более низким и хриплым, наконец достиг фирменного тембра. Альбом Various Positions (1984) оказался началом нового, «шансонного» периода Коэна, отмеченного такими хитами, как Dance Me To The End Of Love, Halellujah и I’m Your Man.
Рейтинг Коэна пошел вверх, и он даже попал в одну из серий популярного сериала «Полиция Майами». По словам Коэна, он сделал это только для того, чтобы порадовать сына.
Неожиданно для себя и своего рекорд-лейбла Коэн стал модным, особенно после выхода альбома I’m Your Man (1988), на котором были весьма бойкие, почти танцевальные номера вроде First We Take Manhattan или Jazz Police.
Еще больший спрос имел альбом 1992 года The Future, на котором Коэн обратился от проблем личных к глобальным: упадок западной цивилизации, человечности, конец света.
Леонард Коэн и его дочь Лорка, 1991
«Я видел будущее, брат. Оно полно убийствами», – констатировал певец в заглавной песне альбома, ставшей большим радиохитом. Эта композиция на пару с другой вещью с того же альбома, Waiting For The Miracle, стали важной частью саундтрека скандального фильма Оливера Стоуна «Прирожденные убийцы» (1994), открывая и закрывая эту ленту.
Показательным был и трибьют-альбом I’m Your Fan (1991), на котором песни Коэна исполняли популярные артисты нового поколения – от Ника Кейва и Pixies до R.E.M. И это была лишь малая часть перепевок Коэна. Его вещи исполняли Coil, Джефф Бакли, Боно, Стинг, Элтон Джон и Михаил Шуфутинский – кажется, весь возможный спектр артистов. Кроме того, одна из моднейших групп 1980-x, Sisters Of Mercy, была названа в честь его песни.
Возвращение монаха
Но Леонард Коэн не был бы Леонардом Коэном, если бы на волне успеха не сделал неожиданный финт – удалился в дзен-буддистский монастырь на целых шесть лет, оставив в миру не только тысячи поклонников, но и невесту – актрису Ребекку Де Морней.
Шесть лет на Маунт Болди в Калифорнии бритый наголо 60-летний певец, в прошлом богемный полуночник, вставал в три утра и кашеварил на монастырской кухне – такое было у него послушание.
Однако со временем в голову, постигавшую буддистскую концепцию пустоты, стали приходить новые строчки, в келье появился синтезатор. И к началу нового века Коэн вернулся в мир с новым альбомом. Название, как всегда, было выбрано максимально непритязательное, Ten New Songs, а звук максимально бюджетным: даже партии саксофона исполнялись на синтезаторе, словно в дешевом ресторане. «Коэн мой герой, но со звуком его последних альбомов что-то не то», – заметил как-то лидер группы Swans Майкл Джира.
Тем не менее «дешевизна» саунда позволяла убедиться, что магия Леонарда Коэна работает даже в таких стесненных обстоятельствах. Его голос, простые и мудрые слова песен заслоняли собой все. Было еще нечто необычное – музыку к песням альбома написал не Коэн, а певица и сопродюсер Шэрон Робинсон. Когда Леонард показал ей свои песни, она сказала: «Отлично, а можно я музыку полностью перепишу?» После шести лет дзэна Коэн нисколько не возражал.
«Я готов, Господи»
Так началась финальная глава истории Леонарда, псалмопевца и дамского угодника. Теперь его воспринимали уже как живую легенду. Правда, сначала надо было разобраться с неприятной проблемой: менеджер певца Келли Линч обчистила его, пока тот медитировал, и в 70 лет артист остался без цента в кармане. Пришлось отправиться в мировое турне, чтобы заработать на старость. В 2010 году он в первый и последний раз выступил в Москве.
«Пример Коэна показывает, что и в 80 лет можно записывать хорошие диски», – говорил Ник Кейв. В последние годы жизни Коэн, прежде делавший многолетние паузы между альбомами, выпускал их один за другим: Old Ideas (2012), Popular Problems (2014) и вышедший за две недели до его смерти You Want In Darker (2016).
Иногда пишут, что Коэн разрывался между иудаизмом, христианством и буддизмом. Сам же он считал, что эти религии дополняют друг друга. Иногда, когда его спрашивали о загробной жизни, Коэн отвечал, что надеется, что таковой нет. В другой раз говорил: «я рассчитываю на праздник».
В заглавной песне предсмертного альбома отношения Коэна с Богом показаны в свойственной ему напряженной противоречивости. Здесь и «если ты в деле, то я выхожу из игры», и «миллионы свечей зажжены ради любви, которая не пришла» и после всего этого: «я здесь, я готов, Господи».
Его песни афористичны. Коэну принадлежит одна из лучших строчек, описывающих человеческую жизнь. Она в песне Anthem: «есть трещина во всём. Но именно через нее и проникает свет».
