• можно создать несколько зон;

• перетащить зону куда удобно;

• растянуть за угол;

• выбрать действие;

• поставить пресет;

• очистить всё и вернуться к обычной схеме.

Из действий есть листание вперёд/назад, меню, закладки, оглавление, яркость плюс/минус, TTS, выход из приложения и “ничего”.

“Ничего” оказалось не шуткой. Иногда реально нужна область экрана, которая не делает ничего. Например, если туда часто случайно попадаешь при чтении.

Отдельно пришлось решать пересечения.

Например, можно сделать большую зону “вперёд” почти на весь правый край, а поверх неё маленькую зону “меню” в углу. Тогда возникает вопрос: если тап попал сразу в обе зоны, кто победил?

Я сделал правило простым: побеждает меньшая зона. Обычно маленькую область ставишь специально, а большая работает как фон.

Самая неприятная часть была не в математике прямоугольников, а в жестах.

В Compose зона могла начать перетаскиваться, потом интерфейс пересобирался, pointerInput перезапускался, и drag срывался прямо во время движения. Визуально это выглядело так, будто блок просто отлип от пальца.

Починилось через стабильные ключи для зон. Без key Compose начинал путать элементы при изменении порядка отрисовки, особенно когда выбранная зона поднималась поверх остальных.

В итоге фича получается больше, чем я ожидал. Не просто «тап слева/справа», а маленький редактор управления чтением. Выйдет в следующем обновлении.

Параллельно в последних версиях уже завезено: полка «Читаю», дробные проценты прогресса, PDF-фильтры, кроп, контраст, настройка карточек в библиотеке и фиксы для больших библиотек.

Но тап-зоны сейчас, наверное, самая заметная штука именно в интерфейсе чтения.

MRead бесплатный, без рекламы. GitHub использую как страницу релизов: APK, changelog и контрольные суммы.

Скачать, посмотреть changelog и закинуть баг/идею удобнее всего через канал - там же все ссылки на сторы в закрепе:

https://t.me/mread_app

Отдельное спасибо всем, кто пишет баги, предлагает фичи и просто рассказывает, где неудобно. Большая часть правок появилась именно из такого фидбека.

var isLoading: Boolean = false

var errorMessage: String? = null

var isTwoFactorRequired: Boolean = false

var authToken: String? = null

И где-то в глубине onCreateView сидел монстр на 100 строк с вложенными if/else, который пытался угадать, что же сейчас нужно показать пользователю. Добавляем двухфакторку? Легко. Просто добавляем еще один флаг и на 20% увеличиваем энтропию этого блока. Уверен, вы знаете, чем это заканчивается: «Ой, а почему у нас при ошибке показывается индикатор загрузки?».

И теперь, когда я узнал про sealed class, мир перевернулся.

В статье показали, как эта проблема решается элегантно и с невозмутимым спокойствием. Вместо этого зоопарка флагов ты объявляешь одно понятное состояние:

sealed class AuthState {

object Idle : AuthState()

object Loading : AuthState()

data class Success(val token: String) : AuthState()

data class Error(val message: String) : AuthState()

data class TwoFactorRequired(val sessionId: String) : AuthState()

}

И как же это гениально просто. Состояние может быть только одно. Не может быть Success и Error одновременно. Компилятор физически не даст. Это как если бы раньше твоя машина могла быть одновременно и красной, и синей, а теперь ты просто выбираешь один цвет. И все.

Самое волшебное это when.

Когда в коде UI у тебя появляется when (state), компилятор Kotlin превращается в строгого, но заботливого наставника. Он тебя заставляет обработать все возможные варианты. Добавил TwoFactorRequired в sealed class? Поздравляю, проект не соберётся, пока ты не добавишь ветку для его отображения в этом самом when. Это не «ой, надо бы не забыть». Это «забудь и умри (в смысле, не запустишь приложение)». После лет надежд на свою память и на тестировщиков это ощущение будто тебе выдали бронежилет.

Теперь, когда я возвращаюсь к своему старому Java-коду, то смотрю на него с тихой грустью и мысленно прошу у него прощения. Kotlin с его sealed class — это не просто «более приятная Java». Это другой уровень мышления. Это переход от тактики «надеюсь, я ничего не упустил» к стратегии «я не могу это упустить по определению».

P.S. А самый большой кайф это писать unit-тест для такой логики. Подсовываешь Idle и действие Login, получаешь Loading. Подтверждаешь двухфакторку - получаешь Success. Красота, которая даже мне, закоренелому цинику, приносит эстетическое удовольствие.

Ветер здесь — время, выветривающее смыслы. Кронштадт дышит ржавчиной эпох: имперский гранит крошится под тяжестью забытых побед, советская сталь сдалась без боя энтропии безвременья. Остров — манифестация русского регресса: пространство, где цивилизация не развивается, а свёртывается, как исписанный чертёж, обнажая субстрат запустения. Подлинность здесь измеряется не мощью доков или грохотом арсеналов, а тишиной забвения, густой, как мазут в обмелевших гаванях.

А вокруг — безумие роста. Питер, этот ненасытный спрут, расползается уродливыми щупальцами новостроек, пожирая горизонт бетонной жадностью. Его экспансия — слепая, лишённая метафизического вектора, чистая аккумуляция пустоты. И на фоне этого шизофренического роста Кронштадт кажется особенно хрупким, скукоженным до размеров музейного экспоната. Но и это — обман. Его угасание не тихо — под аккомпанемент фанфар показушного возрождения. На руинах подлинной истории — той, что дышала потом, металлом и огнём, — вырастает бутафория возрождения. Как грибы после дождя, появляются музейно-парковые фасады, лакированные до неестественного блеска. Это не храмы памяти, а витрины ностальгии, где прошлое упаковано в билеты и сувенирные магниты.

Туристические тропы, как нервные окончания, пронизывают заброшенные форты, превращая трагедию мятежей и войн в развлекательные квесты — аттракционы исторического безвременья. А на землях, где решалась судьба рубежей, множатся кристаллы элитных рестаранов — голограммы роскоши над пропастью распада.
Это и есть наш главный симулякр: показушный ренессанс. Подмена плоти жизни — экономикой впечатлений. Замена воли к обороне — игрой в героическое прошлое.

Превращение инженерного гения в фон для селфи. Кронштадт — кривое зеркало нашей апатии: мы больше не созидаем державную ткань — мы ткём её лакированную муляжную копию. Его "ревитализация" — тщательно отрежиссированный спектакль ухода, где новая краска лишь подчёркивает глубину онтологической трещины.

Суть не в контрасте, а в единой болезни пространства. В неспособности опекать ландшафт, вверенный историей. Топос теряет статус места-события, становясь то зоной отчуждения, покрытой ржавчиной и травой, то гиперреалистичной декорацией. Кронштадт — не прошлое. Он — сгущённое настоящее, диагноз эпохи, где подлинное выветривается, а эфемерное торжествует под праздничные салюты!

Ветер свистит сквозь щели этой бутафории, выстукивая по ржавым якорям истину: всё, что не коренится в смысле — рассыплется. Останутся лишь море, гранит и вечный вопрос: зачем мы притворялись?