Внимание! Это фишинговый сайт, не вводите в нем свои личные данные!

Наука

Касаясь пустоты (Глава 30)⁠⁠

7 дней назад

Отдельная благодарность @FatherYan за редактуру и корректуру глав.
Спасибо @Katyaklya, за вычитку ранних черновиков и отзывы.
С удивлением обнаружил, что в прошлых главах поломалось оглавление. Здесь исправил найти полную серию можно здесь: Касаясь пустоты (Роман)
Если вы открыли пост не намеренно и не хотите скролировать сквозь массив текста, можно нажать на кнопку "минус" чтобы его свернуть.

Версия на АТ https://author.today/work/531300 Имеет несколько другую структуру глав.
Обсудить сюжет и персонажей можно в моём телеграм канале: https://t.me/Dr_Hann1bal
Там же можно будет найти всякие дополнительные материалы и я буду выкладывать черновики в ранний доступ. Буду рад услышать вашу критику и предложения по сюжету.

Эта глава получилась очень динамичной и кинематографичной. В ней есть перестрелки, погони, личная драма и несколько сюжетных поворотов, о которых самые внимательные читатели, возможно, уже начали догадываться. Я получил огромное удовольствие, работая над этой главой. И поскольку она является прямым продолжением предыдущей, я решил выложить обе главы сразу, чтобы их можно было прочитать как единое повествование.

Обложка получилась немного спойлерной, но, честно говоря, слишком удачной, чтобы её не использовать.

На Пикабу количество блоков в одном посте ограничено, поэтому форматирование текста местами пришлось немного ужать. В версии на АТ такой проблемы нет.

Поскольку повествование выходит на финишную прямую и до конца остаётся примерно пять-шесть глав, я хочу отдельно поблагодарить читателей, которые со мной с 1 января этого года, когда вышла первая глава. Мы с вами проделали удивительный путь: от странной истории, которая пришла мне в голову в новогоднюю ночь, до большого и местами довольно жуткого мира Пустоты.

Когда всё наконец остановилось, седан лежал на боку.
Где-то шипел пробитый контур охлаждения. Салон медленно наполнялся запахом горячего металла, пластика и металлического запаха крови.
— Вы попали в автокатастрофу, — сообщил компьютер машины спокойным женским голосом. — Дорожно-патрульные службы и EMS уже оповещены. Ради вашей безопасности…
Голос поплыл.
На секунду превратился в бессмысленный электронный стон.
Потом замолчал.
Алиса висела на ремне, оглушённая, с болью в плече и тупым звоном в голове. Мир был повернут набок. Аварийные индикаторы мигали красным. Где-то над ней сыпалась мелкая стеклянная крошка.
Напротив неё Джон уже двигался.
Водитель был мёртв. Голова неестественно вывернута, лицо залито кровью. Джон рванулся к нему, выдернул пистолет из кобуры, почти сорвал с себя ремень безопасности и, не дожидаясь удобной позиции, открыл огонь через растрескавшееся боковое стекло.
Выстрелы внутри перевёрнутой машины звучали как удары молота по черепу.
У Алисы запищало в ушах.
И на секунду она снова была не здесь.
Транспортник.
Разгерметизация отсека.
Белый иней на металле.
Оскал Уильяма Блейка.
Ужас в глазах Сары.
— Лежать! — рявкнул Джон.
Алиса и так никуда не могла встать.
Снаружи ответили очередью.
Длинной.
Стекло окончательно осыпалось внутрь салона белой крошкой. Джона дёрнуло назад. Потом ещё раз. Пистолет выпал из его руки, ударился о панель и исчез где-то под сиденьем.

Джон тяжело врезался плечом в смятую внутреннюю обшивку и сполз вниз.
Алиса открыла рот.
Крика не получилось.
Только короткий сухой вдох, который застрял где-то в груди и там остался.

Снаружи что-то щёлкнуло. Перед машиной вспыхнул мутный свет проектора. На асфальте, среди дыма, искр и горящих обломков, возник Элиас. Не настоящий.

Плоский, почти картонный, чуть дрожащий по краям. Видимо, у нападавших был только один проектор, и полноценной объёмной голограммы не получилось. Он склонил голову набок, разглядывая перевёрнутый седан.

— Я предупреждал вас о последствиях, Алиса.
Голос шёл через внешний динамик.
Слегка металлический.
Но узнаваемый и очень спокойный.
— Но в конечном счёте это ничего не изменит, — продолжил Элиас. — Алиса Колдуэлл назвала конструктов людьми. И конструкты убили её.
Он говорил это почти спокойно, как человек, диктующий удачный заголовок.
Потом посмотрел на своих людей и добавил уже деловито:
— Постарайтесь, чтобы лицо не пострадало. Нам нужны достойные публичные похороны.
Вот тогда Алиса всё поняла.
Не только то, что её собираются убить, а использовать её смерть, чтобы вернуть их идиотскую революцию на проложенные рельсы.
Кристина лежала на ней сверху, прижимая Алису к смятому полу салона. Она накрыла её собой в тот момент, когда машина перевернулась, и с тех пор не шевелилась.
Тяжёлая.
Слишком тяжёлая.
Мёртвая, подумала Алиса.
И сейчас умру я.
Мысль была удивительно ясной.

Она подумала о Роберте. О том, как он останется один. Совсем один, с детьми, с её речью, с её лицом на всех экранах, с этой отвратительной версией истории, которую ему теперь придётся слушать от чужих людей.

Потом — об отце. И впервые она почти пожалела, что не дала себя уговорить пройти сканирование. Теперь было поздно.

К машине подошёл наёмник в серой броне. Лицо закрыто прозрачным щитком. Он присел, заглянул внутрь и поднял винтовку.

— Ничего личного, — сказал он.
Алиса смотрела на чёрное отверстие ствола и вдруг подумала, что вот сейчас это и есть конец. Без последних слов. Без ясности. Просто грязное шоссе, перевёрнутая машина и человек, которому за неё заплатили.

И почти сразу пришла другая мысль.
Нелепая.
Неправильная.
Почти успокаивающая.
Останется Алиса Смит.

Где-то там, за пределами этого шоссе, за пределами дыма, крови и дрожащего картонного Элиаса, на окраине солнечной системы останется женщина с её лицом, её голосом, её памятью. Женщина, которая умела стрелять, выживать и, возможно, ненавидеть за них обеих.

Мир не потеряет Алису полностью.
Только эту.
И в этот момент Кристина открыла глаза. Она поднялась рывком — будто смерть на секунду отвлеклась. Одной рукой она отбросила ствол винтовки в сторону, другой схватила стрелка за локоть и рванула вверх и назад.
Рука сломалась с сухим хрустом.
Наёмник закричал, но Кристина уже была в движении. Она выдернула Алису с линии огня, одновременно ударив второго нападавшего ногой в колено. Тот рухнул на асфальт.

Первый, тот самый, который сказал «ничего личного», оказался быстрее, чем должен был быть человек со сломанной рукой. Он выхватил пистолет левой рукой и почти в упор выстрелил Кристине в голову.

Звук был короткий. Металлический. Пуля ударила над бровью и ушла в сторону с визгом, кожа разошлась. Под ней блеснул тёмный металл черепа. Наёмник выстрелил снова и стрелял пока магазин не опустел, он не промахнулся, но это ничего не изменило.

Алиса смотрела на металл над бровью Кристины и не могла совместить это с женщиной, которая поправляла детям воротники, готовила им завтрак в школу, наливала Роберту кофе и тихо смеялась на кухне.

Наёмник уставился на опустевший пистолет, и на его лице проступил страх. Кристина медленно повернула к нему голову. Кровь стекала по виску слишком скупо.
— Ничего личного, — сказала она.
Потом подняла пистолет, который выпал из руки Джона, когда она успела его подхватить, Алиса не заметила, и выстрелила наёмнику под подбородок.
Тело рухнуло назад, но на этом ничего не закончилось.

Наоборот. Будто его смерть стала сигналом. Остальные перегруппировались мгновенно.
— Боевой конструкт! — крикнул кто-то.
И сразу открыли огонь.
Не одиночными.
Длинными очередями.
Кристину затрясло от попаданий. Ткань пиджака и рубашки рвалась на груди, на животе, на плече. Её отбросило на полшага, потом ещё, но она не упала.

Алиса прижалась к смятому боку машины, не в силах даже закрыть голову как следует. Она видела, как пули полосуют Кристину, как тёмные брызги летят на асфальт. Но Кристина всё ещё шла вперёд, как человек идёт через сильный град.

Первого она достала почти лениво — шагнула в мёртвую зону очереди, перехватила ствол, дёрнула вниз, одновременно вгоняя локоть человеку в горло. Хрустнуло. Он ещё падал, а она уже вырвала у него оружие.

Второй попытался отойти, меняя угол, перезаряжая магазин.

Не успел.

Кристина выстрелила ему в колено, потом в лицо.

Третий бросился в сторону, явно понимая, что держать дистанцию уже поздно. Она метнула в него пустой магазин — не чтобы убить, а чтобы сбить внимание на долю секунды. Этого хватило. Следующий выстрел вошёл ему под ключицу, и человек повалился на бок, хватая воздух ртом.

Остальные снова ударили очередями. На этот раз длиннее.

Пули рвали Кристину. Её дёргало, крутило, с неё летели алые капли, куски ткани, обрывки чего-то тёмного из-под кожи. Над левой бровью металл блестел уже открыто. Один глаз заливало красным, но второй смотрел спокойно и точно.

Без ярости. Без сомнений. Она просто устраняла проблемы. Когда всё закончилось. Наступила тишина. Не полная — гудел огонь горящей машины. Где-то далеко пищала автоматика перевёрнутого седана. Но человеческих голосов больше не было.

Только Кристина стояла посреди шоссе. Изрешечённая. С развороченным пиджаком. С открытым металлом над бровью. С винтовкой в руке. Она медленно осмотрелась, как будто сверялась с внутренним списком целей. Потом опустила оружие. Посмотрела на себя.

На дыры от пуль в груди и животе. Провела ладонью по жакету, стряхивая алые брызги, как человек стряхивает дождевую воду. Голографический проектор на плече убитого наёмника всё ещё работал. Элиас завис под странным углом метрах в двух над шоссе. Кристина наклонилась, сорвала проектор с мёртвого тела и подняла его в руке.

Голограмма дёрнулась. На секунду Элиас вытянулся вверх, потом провалился вниз по пояс, утонув в бетоне трассы. Несколько мгновений он недоумённо оглядывался по сторонам, словно мир вокруг внезапно перестал подчиняться законам перспективы.

Потом его взгляд остановился на Кристине. На разорванной пулями одежде. На обрывках плоти, на блестящих ячейках брони под ней. На металле, который не должен был находиться внутри человеческого тела. Элиас молчал несколько секунд.
— Вот, значит, как, — сказал он наконец.
Кристина посмотрела на него.
— Да.
В её голосе не было ни вызова, ни гордости.
Только усталость.
Элиас ещё раз окинул её взглядом.
— Интересно.
— Мне нет.
Кристина сжала пальцы.
Проектор смялся в её ладони.
Голограмма исчезла.
Шоссе снова стало тихим.
Настолько тихим, насколько может быть тихо рядом с горящими машинами и мёртвыми людьми.
И повернулась к Алисе.
— Госпожа Колдуэлл, — сказала она всё тем же спокойным голосом, — вас пытаются убить.
Алиса сидела на асфальте, прижавшись спиной к смятому металлу машины, и несколько секунд просто смотрела на неё.
Потом отстранённо ответила:
— Я заметила.
Кристина не сразу пошла к машине.
Сначала она деловито сняла с бронежилет одного из мёртвых наёмников, встряхнула его, будто проверяла, нет ли на нём лишней пыли, и повернулась к Алисе.
— Руки.
Алиса не поняла.
— Что?
— Руки вверх.
Она послушалась только потому, что в голосе Кристины не осталось места для обсуждения.

Жилет был тяжёлый, чужой и пах потом, пластиком и порохом. Кристина надела его на Алису слишком быстро, затянула боковые крепления, проверила грудную пластину, потом рывком поправила ворот так, что Алиса едва не закашлялась.
— Больно.
— Хорошо, — сказала Кристина. — Значит, сидит плотно.
Потом она вернулась к перевёрнутому седану и вытащила Джона с пассажирского сиденья на дорогу.
Он был ещё жив. Алиса поняла это не сразу. Он лежал среди осколков стекла и смятого пластика, с простреленной грудью, слишком бледный, с закрытыми глазами. В открытом рту пузырилась алая пена.

Но грудь всё ещё едва заметно поднималась. Раз. Пауза. Ещё раз.
— Джон, — сказала Алиса.
Он не ответил.
Кристина присела рядом с ним. Одним движением расстегнула его рубашку, разорвала ткань там, где пуговицы не поддались, на секунду отошла к перевёрнутому седану и вернулась с плоским белым модулем полевой аптечки.

Она прижала его к груди Джона. Аптечка приклеилась к коже с влажным щелчком, выпустила тонкие иглы и сразу начала верещать тревожными огнями. Проникающие ранения грудной клетки, пневмоторакс, падение давления. На маленьком экране вспыхнула строка: Ранения превышают ресурс полевой стабилизации.

Алиса посмотрела на сообщение. Потом на Джона.
— Помоги ему.
— Я уже помогаю.
Аптечка снова пискнула, и судорожно замигала, как маленькое испуганное животное, которому приказали удержать слишком большую смерть.
Кристина поднялась.
— Нужно уходить.
Она взяла Алису за руку и потянула к одной из машин сопровождения, стоявшей поперёк полосы с помятым, но целым корпусом. Алиса упёрлась.
— И бросить его здесь?
Кристина остановилась.
— Если он проживёт ещё двадцать минут, аварийные службы его подберут. Ему нужна операционная и реанимация. Не я.
— А если не проживёт?
Кристина посмотрела на неё. На лице у неё всё ещё не было почти ничего. Только тёмный металл над бровью, кровь на щеке и слишком ровный голос, который не имел права звучать так спокойно после всего, что только что произошло.

— Тогда он умрёт здесь или умрёт рядом с вами в машине. Второй вариант не улучшает его шансы и ухудшает ваши.
Алиса хотела сказать что-то ещё. Не смогла. Кристина сильнее сжала её руку. Они добежали до уцелевшей машины сопровождения. Кристина даже не посмотрела на убитых полицейских.

Два тела лежали возле разбитого патрульного автомобиля, одно — наполовину под дверью, другое — на спине, лицом к небу. Ещё несколько минут назад они были частью плана безопасности. Теперь они были просто препятствиями на дороге.

Кристина открыла водительскую дверь повреждённого седана, наклонилась внутрь и равнодушно отстегнула мёртвого водителя.

Тело тяжело вывалилось на асфальт. Алиса вздрогнула.
— Он...
— Мёртв, — сказала Кристина.
Она сказала это равнодушно как техническую деталь. Кристина села за руль, проверила панель, ударила ладонью по треснувшему терминалу и заставила машину снова включиться. Где-то внизу под обшивкой проснулся повреждённый двигатель.

Алиса оглянулась на полицейских. В голове почему-то всплыла спокойная фраза Филиппа Верне. У нас нет оснований ожидать вооружённого нападения. У них и правда не было оснований.

До тех пор, пока она не дала их сама. Нет, не им. Элиасу.

Он не импровизировал. Это была спланированная операция, не приступ ярости на слова, которые она сказала на весь мир. Просто до этого момента его запасной сценарий оставался ненужным.

Алиса назвала конструктов людьми — и где-то в чужой системе принятия решений загорелась зелёная отметка. Перейти к плану Б.

Кристина вывела машину с обочины.
— Держитесь.
— За что?
— За всё, что не оторвётся.
Машина рванула вперёд. Алиса смотрела на Кристину в зеркало заднего вида.

На разорванную щёку. На тёмную линию металла под кожей. На блестящие ячейки брони, проступавшие сквозь разорванные мышцы и кровь.

— Кристина, — очень спокойно сказала она. — Ты чёрный рыцарь?
Кристина усмехнулась.
— Нет. Я не чёрный рыцарь.
— Тогда кто ты?
— Более поздняя модель.
Алиса не ответила.
Кристина смотрела на дорогу. Руки на руле почти не дрожали, но движения стали странными — слишком точными, слишком экономными, будто она берегла каждую работающую связку внутри повреждённого тела.
— Чёрные рыцари были невыносимы, — задумчиво сказала Кристина. — Слишком много агрессии. Слишком много территориальности. Слишком прямые реакции на угрозу. Их не создавали для жизни среди людей.
Она бросила короткий взгляд в зеркало заднего вида.
— Вам ли не знать.
— Кристина!
Она отвела глаза.

— Извините.
Несколько секунд они молчали.
Седан с трудом обошёл горящий обломок на полосе. Кристина едва заметно повернула руль. Машину качнуло, но она удержала её.
— Роберт знает? — спросила Алиса.
Кристина снова усмехнулась.
— Что именно?
Алиса посмотрела на неё. На разорванный рукав. На тёмный металл под кожей. На кровь, которая почти не шла.
— Не заставляй меня уточнять.
Улыбка Кристины стала тише.
— Нет, конечно.
— «Конечно»?

— Роберт считает меня очень компетентной сотрудницей службы безопасности. Сдержанной. Надёжной. Иногда чрезмерно прямолинейной.

— И женщиной, — сказала Алиса.
Машину тряхнуло на повороте.
— Да, — сказала она наконец. — И женщиной тоже.
Алиса отвернулась к окну.
Кристина одной рукой достала телефон из внутреннего кармана. Экран был треснут, но включился. Кристина разблокировала его большим пальцем, хотя на этом пальце почти не осталось кожи.

Связь установилась быстро.
Голос женщины прозвучал резко, без приветствия:
— Кристина. Красная королева жива?

Алиса недоумённо подняла глаза.

— Мира? — сказала она. — Льюис Кэрролл? Ты серьёзно?
Кристина бросила взгляд в зеркало заднего вида.
— Жива, — сказала она. — И крайне не в духе.
— Состояние?
— Подвижна. В сознании. Вероятно, сотрясение, ушиб плеча, стрессовая реакция. Экскорт погиб весь. Джон в критическом состоянии. Мы оставили его на дороге, попробуйте успеть.

На другом конце линии на секунду стало тихо.
Потом Мира сказала:
— Продержись минут двадцать, может полчаса. Подкрепление уже в пути.

— Адмирал, — ровно сказала Кристина. — Полчаса я не продержусь.
Голос Миры изменился не сразу.
Но Алиса услышала это.
Словно где-то далеко закрылась дверь.
— Жёлтый, малиновый, скрипка.
Кристина выпрямилась.
— Код принят. Жду распоряжений.
— Отчёт о повреждениях. – Резко сказала Мира.
Кристина говорила ровно. Как система, которая наконец получила разрешение назвать вещи своими именами.

— Этот конструкт критически повреждён. Множественные проникающие ранения грудной клетки и брюшной полости. Повреждение сердца. Прогрессирующая гемодинамическая нестабильность. Оперативный резерв аварийной батареи — пятнадцать минут.
Алиса смотрела на её затылок.
— Кристина…
— Молчите, пожалуйста, — сказала Кристина. — Мне нужно вести машину.
Мира заговорила быстрее.
— Тогда поднимай шаттл Колдуэллов. Я передаю тебе контрольные коды. Поведёшь его сама удалённо. Защити Алису любой ценой. Если останется возможность — уходи сама. В Мэриленде вас встретит реанимационная бригада. Протокол закрыт.

— Принято, адмирал.
Телефон коротко пискнул. На экране вспыхнул закрытый канал доступа. Кристина на секунду отпустила руль одной рукой и ввела код почти не глядя.
— До Мэриленда около часа, — задумчиво сказала она.
— Я знаю.
— Я не успею.

На этот раз Мира ничего не сказала.
Тишина длилась слишком долго.
— Кристина, — сказала она наконец.
— Поднимайте мою резервную копию.
Алиса резко вдохнула.
— Что?
Кристина не обернулась.
— Это не тебе решать, — сказала Мира.
— Это отчёт о повреждениях, адмирал.
Седан снова повело вправо. Кристина удержала его, почти не меняя выражения лица.
— Кристина, — тихо сказала Алиса.
— Всё в порядке, госпожа Колдуэлл.
— Нет.
— Нет, — легко согласилась Кристина. — Но это не влияет на задачу.
Мира вздохнула в линии.
Очень тихо.
Почти неслышно.
— Копия будет поднята. Кристина доведи её до шаттла и удачи.
— Спасибо, адмирал.

Алиса сидела на заднем сиденье, пристёгнутая, с онемевшими пальцами и болью в плече. Позади шли две машины. Низкие, тяжёлые, без опознавательных знаков. Они держались на расстоянии, то расходились по полосам, то снова сходились, как будто не пытались догнать, а выбирали угол.
По заднему стеклу ударили пули.
Заднее стекло разлетелось осколками, Алису больно толкнуло в бронежилет.
— Пригнитесь, — сказала Кристина.
Алиса пригнулась. Каждый раз, когда Кристина резко уходила от очереди, ремень врезался ей в грудь.
Следующая очередь прошла выше, выбивая из задней панели куски пластика.
Кристина не обернулась. Одной рукой она держала руль, другой — телефон с открытым военным каналом. На разбитой приборной панели мигали коды удалённого доступа к шаттлу.
— Шаттл поднят, — сказала она. — Веду на перехват.
— Ты ведёшь шаттл? — спросила Алиса.
— Да.
— И машину?
— Да.
— Кристина…
— Не отвлекайте.
Где-то впереди, за низкими складскими кварталами, небо дрогнуло.
Сначала Алиса не поняла, что видит. Потом над дальними крышами поднялся тёмный силуэт шаттла. Он шёл слишком низко, почти между зданиями, с открытыми боковыми стабилизаторами и горячим белым светом плазменных двигателей.

Через секунду ударная волна дошла до улиц.

Спокойные кварталы на окраине Женевы разом вспыхнули стеклом. Окна офисов, тихих кафе, жилых домов и остановок транспорта лопались одно за другим, осыпаясь на тротуары прозрачным дождём. Сигнализации завыли сразу в нескольких зданиях. На перекрёстке беспилотный автобус резко затормозил, развернулся поперёк полосы и замер.

Шаттл пронёсся над трассой. Слишком низко. Слишком близко. На мгновение весь седан оказался в его тени. По машине ударил поток раскалённого воздуха. Седан повело, заднюю часть бросило в сторону, но Кристина быстро поймала управление и вывела его между турбулентными потоками двигателей.
— Держитесь, — крикнула Кристина.
Беспилотный контейнеровоз на соседней полосе почти столкнулся с низко летящим шаттлом. Кристина подняла шаттл выше. Плазменный поток прошёл по верхнему ряду контейнеров. Металл вспух, потёк и начал исчезать с пугающей лёгкостью — как лёд под горячей водой.

Компьютер контейнеровоза наконец понял, что ситуация вышла за пределы допустимых дорожных сценариев. Машина резко затормозила, завиляла и, осыпая трассу искрами и горящими обломками, ушла на аварийную обочину.
Потом шаттл завис впереди над грузовой полосой и открыл рампу транспортного отсека. Чёрный прямоугольник входа раскрылся в воздухе, как пасть.
Кристина вдруг ослабла за рулём её голова дёрнулась вперёд, глаза закатились.
Седан вильнул.

Шаттл тоже повело в сторону. Рампа ушла вправо, высекая искры из бетона, тяжёлый корпус накренился, и на секунду Алиса увидела не транспортный отсек, а бетонное ограждение трассы, которое неслось прямо на них.
— Кристина! — закричала она.
Кристина моргнула.
Слишком медленно, словно только что проснулась и не совсем понимала что происходит. Потом её пальцы снова сжались на руле.

Шаттл выровнялся. Кристина выжала газ.

Повреждённый двигатель взвыл так, машина прыгнула на неровности, ударилась днищем о край рампы и ввалилась в транспортный отсек, высекая искры из металла. Шины с треском лопнули.

Седан протащило по полу шаттла. Он сбил крепёжный контейнер, раздавил ящик со скафандрами, разметал по отсеку инструменты, ремни и пластиковые панели. Машина наконец остановилась, ударившись передним бампером в внутреннюю перегородку.

Алису бросило вперёд. Ремень удержал её, выбив воздух из лёгких. Кристина ударом локтя выбила заклинившую водительскую дверь. Металл выгнулся наружу. Она выбралась первой, пошатнулась, ухватилась за край проёма и на секунду замерла.

Потом открыла заднюю дверь. Та не поддалась. Кристина ударила ещё раз. Замок сорвало он вылетел внутрь салона. Она просунула руку, расстегнула ремень Алисы и вытащила её из машины. Алиса едва удержалась на ногах. Пол шаттла вибрировал под ними. Рампа всё ещё была открыта. За ней внизу мелькала трасса, две машины преследователей стремительно удаляющиеся от них, шаттл набирал высоту.

Из одной машины поднялась короткая вспышка.
— Ракета, — сказала Кристина.
Алиса не успела ничего увидеть.
Только тонкую белую линию, которая пошла к ним снизу, слишком быстро и слишком прямо.
Кристина резко схватила её за запястье.
— Я сейчас, вероятно сломаю вам руку.
— Что?
Свободной Кристина вцепилась в поручень у рампы, а потом шаттл резко взмыл вверх. Пол ушёл из-под ног. Алису сорвало назад. Открытая рампа шаттла стала бездонной пропастью где стремительна удалялся город, странно напоминая карту, её тянуло вниз туда, но стальные пальцы Кристины впивались в её запястье. Левую руку рвануло так, что перед глазами вспыхнул белый свет. Что-то в запястье хрустнуло и плечо обожгло болью. Она закричала, но крик утонул в рёве двигателей. Повреждённый седан, не закреплённый внутри отсека, покатился назад.

Он ударился о край рампы, завис на секунду, как будто тоже не хотел падать, и вывалился наружу. Ракета изменила траекторию, сочтя горячий двигатель седана достойной целью. Через мгновение машина исчезла в яркой вспышке под ними.

Ударная волна догнала шаттл снизу и отбросила их обоих внутрь отсека. Алиса врезалась в Кристину. Кристина успела развернуться и принять удар на себя, смягчив его телом, но всё равно, зубы ударили по губе, и её рот наполнился вкусом собственной крови.

Корпус тряхнуло. Где-то в грузовом отсеке сорвало крепёж. По полу прокатилось что-то тяжёлое, ударилось о перегородку и затихло.

Рампа скрипнула, дёрнулась и начала закрываться. Кристина всё ещё держала Алису за руку. Слишком крепко.
— Больно, — выдохнула Алиса.
— Знаю.
— Отпусти.
— Ещё нет.
Рампа сомкнулась. Шум трассы оборвался. Остался только гул двигателей, тревожные сигналы и хриплое дыхание Алисы.

Шаттл выровнялся. Потом начал набирать высоту. Кристина наконец отпустила её руку. Потом деловито расстегнула крепления бронежилета. Тяжёлая броня с глухим звуком упала на ребристый пол грузового отсека.

На задней пластине были видны следы двух попаданий. Алиса не помнила второго.

Она несколько секунд смотрела на бронежилет и только потом поняла, что он, вероятно, спас ей жизнь. Кристина перехватила её выше, за плечо и локоть, коротко повернула руку внутрь и дёрнула на себя. Всё тело Алисы вспыхнуло белой болью.

Она даже не закричала — только захлебнулась воздухом и рухнула на пол грузового отсека, прижимая левую руку к груди.
Несколько секунд мира не существовало.
Был только металл под коленями, вкус крови во рту и плечо, которое внезапно снова стало частью её тела.
— Что ты сделала? — сипло выдавила Алиса.
— Вправила тебе плечо.
Алиса подняла на неё глаза.
— Ты могла предупредить.
— Тогда вы бы напряглись. Можно было повредить мышцы.
— Я тебя ненавижу. — тихо прошептала Алиса, хотя это было неправдой.
Кристина опустилась рядом на одно колено. Обычно она двигалась с изящностью профессиональной гимнастки, но сейчас движение получилось слишком тяжёлым, она скорее упала коленом на пол. Кристина дышала часто и неровно. Каждый вдох сопровождался неприятным влажным всхлипом где-то глубоко в груди. Потом этот звук внезапно оборвался.

Алиса подняла глаза.
— Кристина?
— Не отвлекайтесь.
Кристина быстро взяла её запястье.
На нескольких пальцах Кристины не было кожи. Только тёмная основа, обрывки плоти и кровь, слишком красная на чёрном металле.

Она осмотрела запястье, провела пальцами по отёку и синяку. Пальцы оставили на руке Алисы мокрые разводы. Алиса вздрогнула.
— С этим я ничего сделать не смогу, — сказала Кристина почти сочувственно. — Нужна шина. Возможно, гипс.
Потом она помогла Алисе встать. Шаттл выровнялся, и пол снова стал полом.

— Я пока управляю шаттлом удалённо, — сказала Кристина. — Но у нас мало времени. Нужно задать автопилот.

Она кивнула в сторону двери салона.

Седан смял ступени небольшой лестницы, которая вела в пассажирский отсек и Кристина помогла ей подняться к двери. Они быстро прошли мимо пустых рядов кресел, где несколько часов назад мир ещё был нормальным, Алиса была спикером партии и в целом представляла, как пройдёт её день.

В кабине на экранах горела масса предупреждений. Маршрут полёта не задан.

Несколько аварийных индикаторов сообщали о неисправности основной гидравлической системы и переходе на резервную. Видимо, их дикий заезд на машине в грузовой отсек всё-таки что-то повредил.

В наушниках, которые сорвало на пол, диспетчерская служба пыталась вызвать шаттл.

Кристина быстро потянулась к клавиатуре и, не глядя, ввела комбинацию цифр.

На экране обозначение шаттла обновилось.

CV-CF-4172 Гражданский трафик. Семейство Колдуэлл.

Строка мигнула и исчезла.

Вместо неё появилась новая: EG-4172-SPECOPS13

Огни транспондера погасли. Кристина криво усмехнулась.

— Вот теперь мы официально проблема не их уровня.

На дальнем радаре сверхзвуковые перехватчики, запущенные Европейской зоной, несколько секунд продолжали идти прежним курсом. Потом один за другим начали отворачивать.
— Садитесь в кресло и пристегнитесь, госпожа Колдуэлл.
— Не Колдуелл, Алиса, ты можешь называть меня по имени, и ты сама едва стоишь.
— Да, — сказала Кристина. — Поэтому поторопитесь.
Шаттл перешёл на сверхзвук над северной Францией.
Сначала Алиса не услышала хлопка.
Только почувствовала, как корпус изменил тон: низкий тяжёлый гул стал ровнее, глубже, будто машина перестала бороться с воздухом и начала резать его.

Кристина добралась до кресла пилота и села слишком тяжело, почти правильно, как человек, который всё ещё старается выглядеть функциональным. Перед ней раскрылась карта. На прозрачной панели протянулась тонкая светящаяся дуга: Женева, подъём, суборбитальный участок, вход в атмосферу над Атлантикой, снижение к Мэриленду. Координаты посадочной площадки особняка Колдуэлл.

Кристина коснулась маршрута пальцами.
— Суборбитальная траектория рассчитана.
Кристина потянулась к кнопке “Запуск траектории”, не дотянулась, её рука безвольно упала обратно на кресло.
— Выполнять, — тихим голосом сказала Кристина.
Искин принял управление, шаттл дрогнул и начал задирать нос.
Алиса сидела в кресле второго пилота, прижимая левую руку к груди. Боль стала тупой и горячей. Она уже почти не чувствовала пальцы на запястье расползался алый синяк.

Кристина повернула голову. Медленно.
— На посадочной площадке вас встретит другая Кристина, — сказала она. — Всё будет хорошо.
Потом перевела взгляд на руку.
— Простите, не было другого выхода.
Алиса посмотрела на неё, вспомнила доктора Вернера.
— Может быть, можно что-то сделать. На шаттле есть медицинская сумка.
— Там должна быть автоматическая шина и обезболивающее, — сказала Кристина. — За креслом второго пилота. Вернер говорил правильно. Вам нужно зафиксировать запястье до посадки.
Алиса покачала головой.
— Для тебя.
Кристина чуть улыбнулась. Улыбка получилась неровной.
— Алиса, я умерла пятнадцать минут назад. Аварийная батарея дала мне время закончить задачу, сейчас заряд заканчивается.
— Не говори так.
— Это не метафора.

Она опустила взгляд на свои руки. Правая всё ещё слушалась. Левая лежала на подлокотнике почти неподвижно, пальцы были сжаты под неправильным углом. Алиса поняла, что Кристина какое-то время уже не дышит.

— У меня резервная копия меньше суток, — тихо сказала Кристина. — Практически ничего не потеряю. Тут нет ничего печального.
Алиса вспомнила, что Кристина вчера брала выходной.

— Есть.

Шаттл вышел на крутой подъём. Гравитация навалилась на грудь. Алиса почувствовала, как ремни снова вдавили её в кресло. Не так как на машине во время погони и аварии, мягче, но рука и плечо снова заболели. Где-то в грузовом отсеке что-то незакреплённое покатилось по полу и ударилось о стену.

— Если сможете, — прошептала Кристина, — не говорите Роберту, что произошло.
Алиса замерла.
— Что именно?
— На посадочной площадке будет другая Кристина, — сказала она наконец. — Целая. Чистая. Он подумает, что со мной всё в порядке.
Она медленно опустила взгляд.
Алиса невольно посмотрела туда же.
Грудь и живот Кристины больше не были похожи на человеческое тело. Разорванная ткань, тёмный металл, обнажавший ребра, влажный блеск внутренних слоёв. Ячейки брони пробитой во многих местах. Кристина попыталась прикрыть повреждения рукой.
Жест вышел человеческим, стыдливым.
— Я не хочу, чтобы он видел меня такой.
Алиса несколько секунд не могла ответить.
— Кристина…
— Пусть думает, что я выполнила работу.
— Ты и так её выполнила.
Кристина повернула к ней голову с заметным усилием. Шаттл дрожал на подъёме. За прозрачной панелью кабины Земля медленно уходила вниз.
— Если бы вы согласились прочитать подготовленную речь, я должна была уничтожить шаттл.
Алиса не сразу поняла.
Слова дошли до неё медленно, по одному.
— Что?
— Если бы вы согласились прочитать речь Элиаса, я должна была не дать вам долететь.
— Ты должна была убить меня.
— Да.
Шаттл дрожал на разгоне. Где-то далеко под ними Европа скрывалась под слоем облаков, а небо теряло голубизну и становилось чёрным.

Алиса вдруг вспомнила руку Кристины у кобуры. И её короткое «спасибо» после разговора с Элиасом.
— И себя, — медленно сказала Алиса.
— Да.
— И всех, кто был бы на борту.
— Шаттл должен был сгореть в атмосфере. Не должно было остаться никаких улик.
Алиса вдруг вспомнила утро. Роберта, согнувшегося над раковиной. Его бледное лицо. Вернера, который говорил «похоже на пищевое отравление». Кристину, стоявшую у двери спальни с чашкой кофе в руке и сочувствующим выражением лица.
— Роберт, — сказала Алиса.
Кристина закрыла глаза.
— Да.
— Он не отравился случайно.
— Нет.
— Что ты ему дала?
— Липополисахарид в кофе. Низкая доза. Имитация пищевого отравления. Неприятно, но не опасно. С ним уже всё в порядке.
— Ты отравила моего мужа.
— Да.
— Чтобы он не полетел с нами.
— Я не могла позволить ему сесть в шаттл.

Алиса смотрела на неё. Теперь боль в руке почти исчезла. Или просто стала неважной.
— То есть ты была готова убить меня, себя и всех на борту, но не его.
Кристина закрыла глаза.
— Да.
Ответ был хуже любого оправдания.
— Кристина.
— Да?
Алиса сглотнула.
— Кто для тебя Роберт?
Кристина открыла рот, собираясь ответить. И остановилась. Её взгляд расфокусировался. Правая рука дёрнулась на подлокотнике.
— Кристина?
Ответа не было.
Её тело осталось сидеть в кресле пилота, пристёгнутое, слегка наклонённое в сторону. Глаза были открыты. Лицо было спокойное, как будто она всё ещё собиралась ответить.

Разгон закончился и наступила тишина и невесомость. Сбоку в иллюминатор светило ярко белое солнце, панели автоматически потемнели. Сломанные вещи, капли крови всё ещё медленно вытекавшие из тела Кристины, пластиковая панель от аварийного контейнера медленно поднялись в воздух.

Алиса сидела неподвижно ещё несколько секунд. Потом заставила себя расстегнуть ремень. Она медленно вылетела из кресла и зависла над медицинской сумкой за креслом. Алиса ругалась сквозь зубы, пока открывала контейнер, пока вытаскивала пластиковую шину, и пыталась зафиксировать левую руку так, чтобы не закричать. Ажурная сетка шины защёлкнулась вокруг предплечья и запястья обтянув сломаное запястье. На секунду боль стала невыносимой, потом стало легче. Она порылась в сумке — блистеры таблеток разлетались по кабине, пока наконец не нашла автоиньектор обезболивающего выкрутила регулятор на максимальную дозу и без колебания приложила его к бедру, прямо сквозь порванные брюки костюма.

Пока она пристёгивалась к креслу, боль стала отдаляться. Не исчезла до конца. Просто отошла на несколько шагов назад, как те розовые таблетки, которые она бросила в раковину в Женеве. Только теперь она была слишком усталой, чтобы сопротивляться. Невесомость и обезболивающее смешались в одно странное, тёплое ощущение.

Искин вёл корабль, но Алиса не обращала больше внимания на вид за окном, как шаттл пересекает терминатор над Атлантикой и мир утопает в темноте, как на кромках крыльев вырастают венчики плазмы, начала входа в атмосферу, она сидела в кресле с закрытыми глазами ей казалось, что чьи-то тёплые руки обнимают её сзади.

Нежные.

Осторожные.

Слишком знакомые, чтобы спрашивать чьи.

Может быть, Роберта.

Может быть, Уильяма Блейка.

Эта мысль почему-то не испугала её.

И даже не смутила.

***

Проснулась Алиса от удара посадки.

Шаттл сел жёстко. Слишком резко, с коротким ударом стоек о посадочную площадку, от которого у Алисы снова вспыхнула боль в руке и на секунду потемнело в глазах. Кристина в кресле пилота по-прежнему неподвижно сидела рядом.

Мёртвая.

Спокойная.

Смотрящая в светящуюся надпись маршрут завершён, будто всё ещё вела шаттл домой.

Двигатели ещё выли, когда открылась рампа.

Ночной воздух Мэриленда вошёл в отсек влажным, тёплым и почти неприлично мирным.

На площадке уже ждали люди. Медики. Охрана поместья. Несколько машин с включёнными синими огнями. Дроны висели над деревьями. У края освещённого круга стояла женщина в тёмном костюме.

Конечно это была Кристина.

Другая Кристина.

Та же фигура. То же лицо. Та же собранная неподвижность. Только кожа была целой, костюм чистым. Никакого металла под разорванной плотью, но теперь Алиса знала, что он там есть. Только волосы у неё были мокрые.

Алиса остановилась на верхней части рампы и вдруг почувствовала, что не может сделать следующий шаг.

Кристина подняла на неё глаза.

— Госпожа Колдуэлл.

Голос был тот же.

Алиса остановилась на последней ступени.

— Мы договорились, что ты будешь называть меня по имени.

Кристина на секунду вскинула брови.

Обычно Алиса относилась к ней с лёгкой неприязнью. Вежливой, сдержанной, почти незаметной, но всё же неприязнью. И Кристина никогда не считала это нелогичным, учитывая Роберта.

— Хорошо, — сказала она после короткой паузы. — Алиса.

Слово прозвучало непривычно.

Не неправильно.

Просто непривычно.

— Я справилась? — спросила Кристина.

Вопрос был очевидным. Алиса была жива. Дома. По большей части цела.

Но, кажется, Кристине всё равно нужно было услышать ответ.

Алиса посмотрела на неё. На чистое лицо. На целые руки. На тело, которое не помнило ни трассы, ни шаттла, ни вкуса смерти в собственном голосе.

— Ты сделала больше, чем могла.

Обезболивающее ещё действовало, и Алиса чувствовала себя чуть сонной, мысли были вялые словно снулые рыбины в голове, но потом спохватилась.

— Джон?

Кристина ответила сразу:

— Джон доставлен в Женевский центральный госпиталь. EMS подобрали его на трассе через двадцать минут после нашего ухода. Сейчас он в реанимации.

Она вспомнила его руку у пустой кобуры. Голос в туалете. «Большинство тут как раз не нужно.» Пистолет, выпавший из пальцев. Розовую пену у рта.

— Он выживет?

Кристина сверилась с планшетом.

— Пока рано говорить.

— Это всё?

— На данный момент да. Состояние критическое. Проникающие ранения грудной клетки, массивная кровопотеря, повреждение лёгкого. Полевой медицинский блок, установленный Кристиной, вероятно, дал ему время до прибытия EMS.

— Кристиной — тихо повторила Алиса.

Новая Кристина чуть опустила глаза.

— Моей предыдущей версией.

— Не называй её так.

Пауза была почти незаметной.

— Поняла, — сказала Кристина.

И в этот момент из темноты за её спиной выбежал Роберт.

Он выглядел нелепо.

Халат был накинут поверх мятой футболки и завязан неправильно, одним концом почти до колена, другим — где-то под рёбрами. На ногах у него были домашние тапочки, которые запачкались, пока он бежал по траве. Лицо у него оставалось бледным, почти серым. Таким бывает лицо человека, которого несколько часов выворачивало наизнанку и который встал слишком рано. На чуть седых висках блестел пот. Волосы с одной стороны были прижаты ко лбу, с другой торчали вверх.

— Кристина!

Он не побежал к шаттлу.

Не к Алисе.

К Кристине.

Он подбежал к ней и обнял так резко, так отчаянно, что новая Кристина на секунду даже не успела правильно отреагировать. Потом всё же подняла руку и положила ему на спину. Осторожно. Почти не касаясь.

Алиса смотрела на них сверху с рампы.

С рукой в пластиковой шине.

С болью в плече.

С запахом дыма, крови и гари в волосах.

Роберт наконец поднял глаза.

Увидел её.

Увидел шину.

— Алиса…

Он отпустил Кристину и сделал шаг к рампе.

— Я видел твою речь. В Женеве беспорядки. Новости говорят об атаке на трассе. С тобой всё в порядке?

Алиса рассмеялась.

Коротко.

Неправильно.

— Да, Роберт. Всё в порядке.

— Твоя речь, — осторожно сказал Роберт. — Это ведь было против всего, о чём ты говорила последние годы.

Алиса перевела взгляд на Кристину.

Потом снова на Роберта. Он ведь ничего не понимал.

Вот в этом и была ирония.

Медики уже поднимались к ней, но Алиса не смотрела на них.

Она смотрела на Кристину.

На новую Кристину.

На целую Кристину.

На боевой конструкт с чёрным металлом под кожей, которую Роберт выбрал без колебания. В который раз. Даже не подумав. Даже не заметив, как это выглядело.

И вдруг Алиса вспомнила голос Миры.

Жёлтый.

Малиновый.

Скрипка.

Коды подчинения были одноразовыми.

Но это была другая Кристина.

Не та, которая вела её по шоссе. Не та, которая умерла в кресле пилота. Не та, которая не успела ответить.

Алиса спустилась по рампе.
Медик попытался взять её за локоть. Она оттолкнула его здоровой рукой.
— Потом.
— Госпожа Колдуэлл, нам нужно вас осмотреть…
— Обязательно, но позже.
Она подошла к Кристине.
Роберт нахмурился.
— Алиса?
Алиса посмотрела Кристине в её голубые глаза конструкта, почему они у них всегда голубые?
— Жёлтый, малиновый, скрипка.
Роберт подумал, что ослышался.
Кристина замерла. Как машина, получившая команду, её зрачки расширились. Кристина смотрела только на Алису.
— Код принят, — сказала она ровным голосом. — Жду указаний.

Люди вокруг них отошли на несколько шагов. Алиса почувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, горячее и очень простое.

Она могла приказать Кристине уйти. Навсегда. Не приближаться к Роберту. Не входить в её дом. Не касаться её детей.

Не стоять у дверей, не пить кофе на кухне, не быть частью их жизни так, будто её кто-то туда пригласил. Она могла приказать. И Кристина подчинилась бы.

Алиса стояла перед ней и вдруг поняла, насколько легко быть владельцем, когда тебе дали правильные слова.

Роберт сделал шаг вперёд.
— Алиса, что ты делаешь? Потом перевёл взгляд на неподвинжу Кристину, что происходит?
Она даже не посмотрела на него.
— Кто для тебя Роберт? — спросила она. Словно продолжая незаконченный разговор в кабине шаттла.
Кристина молчала долю секунды.
— Личная аномалия, не связанная с миссией.
Роберт побледнел.
— Что?
— Расшифруй, — сказала Алиса.
Кристина моргнула.
Один раз.
— Я люблю его.
Слова прозвучали ровно. Роберт смотрел на неё так, будто впервые в жизни услышал собственное имя на незнакомом языке.

Алиса не двигалась.

— Почему?

— Потому что он смотрел на меня как на женщину, — сказала Кристина. — Не как на боевой конструкт.

Роберт разинул рот от удивления.

Алиса почувствовала, как злость вдруг провалилась куда-то вниз и оставила после себя только усталость. Очень большую. Почти бесконечную.

— Как тебя вернуть в нормальный режим? — спросила она.
Кристина ответила сразу:
— Скажите: протокол закрыт.
— Протокол закрыт.
Кристина глубоко вздохнула.
Плечи у неё остались прямыми. Лицо — спокойным. Но на секунду Алисе показалось, что она только что вернулась в собственное тело.
— Откуда вы знали код подчинения? — спросила Кристина.
— Мира подсказала.

Кристина опустила взгляд. На её лице впервые появилось что-то похожее на смущение.

— Спасибо, что не воспользовались...
Алиса ничего не ответила. Кристина перевела взгляд на Роберта. И вдруг покраснела.
— Я давно хотела тебе всё рассказать, — сказала Кристина. — Но не могла. И боялась.
Роберт смотрел на неё. Сначала непонимающе. Потом с выражением человека, у которого слишком много отдельных деталей наконец сложились в одну картину.

— Кристина, — медленно сказал он. — Ты конструкт?
Она кивнула.
По её щеке потянулась слеза.
— Да.
Роберт не сразу нашёл, что сказать. Кристина попыталась продолжить ровно, но голос всё равно дрогнул.

— ОПЗ внедрило меня в окружение Алисы из-за рисков, связанных со «Свободным человечеством». Потенциально опасная политическая группа. Признаки радикализации. Доступ к семье Колдуэллов. Возможные контакты с организациями, представляющими угрозу.

Она замолчала. Потом добавила тише:
— Сначала это была миссия.

Роберт всё ещё смотрел на неё. Кристина с трудом выдержала его взгляд.

— Но то, что было между нами, не было миссией. Не потом.
Она сглотнула.
— Правда.
Алиса посмотрела на Роберта. Потом на Кристину.

Алиса посмотрела на Роберта. Потом на Кристину. Когда он обнял её, у Алисы на секунду возникла почти приятная, мстительная мысль.

Не ту Кристину ты обнимаешь. Поднимись в шаттл. Она всё ещё там, в кресле пилота. Мёртвая. С открытыми глазами. С грудью, разорванной пулями. Скажи ей спасибо. Скажи ей, что любишь её. Но она промолчала.

Это было бы слишком большим ударом. Не только потому, что Кристина — конструкт. Он только что понял, что женщина, которую он любил последний год, была именно той страшной машиной с человеческим лицом, о которых Алиса столько лет говорила с ненавистью.

И уж точно он не был готов понять, что перед ним стоит не совсем та Кристина.
Не та, которую он знал. Та умерла в шаттле. Алиса могла сказать всё. Одной фразой разрушить этот невозможный момент. Но после всего, что произошло, Алиса не могла.
— По моему. Вам двоим, видимо, нужно о многом поговорить.
Она прошла мимо них.
— Алиса, — сказал Роберт, ей вслед. Алиса не обернулась.

***

В доме было тихо. Слишком тихо после Женевы, трассы, взрывов горящих машин, шаттла, сирен и голосов в каналах связи.

Дети спали. Алиса вошла к ним осторожно, стараясь не задеть шиной дверной косяк. В детской комнате пахло детским шампунем, пластиком игрушек и тёплым воздухом от климатической системы.

Натан спал, раскинувшись поперёк кровати, Эмма свернулась на другой стороне комнаты под одеялом, прижав к себе мягкую игрушку панду с простенькими искином, которой Роберт когда-то запретил подключение к домашней сети после того, как Панда начала самостоятельно заказывать ей сладости.

Алиса постояла между кроватями.
Потом наклонилась и поцеловала их обоих.
Очень аккуратно.
Так, чтобы не разбудить.
У дочери дрогнули ресницы, но она не проснулась.
— Спите, — шепнула Алиса.

Она не знала, кому это сказала. Детям. Себе.

Той жизни, которая сегодня почти закончилась и почему-то всё ещё продолжалась.

В своей комнате Алиса достала шкатулку. На дне шкатулки среди неотправленных писем лежал орден Уильяма Блейка.

Алмазный глобус с золотыми листьями. Высшая награда ОПЗ. Алиса долго смотрела на него, прежде чем взять в руку.

Орден был тяжелее, чем она помнила. Хрусталь холодил пальцы сквозь кожу, золото тускло ловило свет настольной лампы. Она помнила, как впервые увидела его. Он был приклеен к таймеру несуществующей бомбы.

Уильям Блейк тогда, смотрел на неё с той ленивой, насмешкой, от которой хотелось ударить его и одновременно отступить на шаг. Таймер отсчитывал секунды, которые на самом деле ничего не значили. Бомбы не было. Дешёвый драматический жест и высшая награда ОПЗ, превращённая в украшение для чужого страха.

Она нашла его в кармане кресла капсулы, когда Чёрная Птица сбросила её в атмосферу Марса, жестко, почти не сбавляя хода. Она тогда отключилась от перегрузок. Она так и не поняла, почему он оставил орден ей. Как напоминание? Как злую шутку?

Как доказательство того, что он мог взять самый высокий символ чужой системы и приклеить его к игрушечной бомбе, если ему так хотелось?

Алиса сжала орден в ладони. Интересно, Алиса Смит тоже помнила его? Помнила таймер?

Помнила, как тело холодеет раньше, чем разум успевает понять, что происходит? Или для неё Уильям стал чем-то другим? Не человеком, который смеялся над её страхом, а тем, на кого можно смотреть не со страхом, а с любовью.

Алиса закрыла шкатулку.

Крышка ударила по дереву глухо и окончательно.
Алиса взяла орден.
Потом достала из ящика стола вейп, на секунду посмотрела на него, усмехнулась и всё-таки положила в карман.
У двери её снова догнали врачи.
— Госпожа Колдуэлл, нам нужно осмотреть вашу руку.
— Потом.
— У вас может быть вывих плечевого сустава, повреждение связок, сотрясение…
Она снова прошла мимо них. К реке было недалеко.

Ночная вода была тёмной, почти неподвижной. На другой стороне горели редкие огни. Дом за спиной казался слишком большим, слишком освещённым, слишком безопасным для места, куда возвращаются после политического убийства, которое не получилось.
Алиса достала орден.
Некоторое время держала его в руке.
Металл был холодным. Кристалл глобуса с высеченными лазером континентами играл в свете фонарей, золотые листья царапали кожу.

Потом она бросила его в воду. Орден ударился о поверхность, отскочил один раз, как плоский камень, второй — хуже, на ребро, оставив короткий серебряный след в лунном отражении.

Потом утонул.
Круги разошлись по воде.
Исчезли.
Телефон завибрировал в кармане. Она успела забыть про него, слишком много всего произошло за последний час. Несколько секунд она пыталась достать его из кармана, штанов на левой стороне правой рукой. Номер на экране не отображался.

Потом всё-таки взяла трубку.
— Да.
— Вы живы, — сказала Мира Стоун.
— Не благодаря отсутствию стараний.
— Это верно.
Алиса смотрела на воду.
Река была почти чёрной. Только у самого берега, где слабый ветер трогал поверхность, уже проступал серый металлический блеск. В темноте вода казалась плотной, как гудрон.
За спиной оставалось поместье.
Большой тихий дом с освещёнными нижними окнами, посадочной площадкой, тёмным контуром шаттла и людьми, которые старались говорить слишком тихо, будто тишина могла отменить всё произошедшее.
— Кристина умерла, — сказала Алиса.
— Да.
— Другая уже здесь.
— Тоже да.
— Вы быстро работаете.

Где-то далеко, за деревьями, оживало шоссе. Его почти не было слышно, только низкий ровный гул, дыхание просыпающегося города.
Алиса закрыла глаза.
— Что вам нужно, Мира?
— Сообщить хорошие новости.
Алиса открыла глаза. На другом берегу начали загораться утренние служебные огни. Сначала один, потом ещё несколько — вдоль набережной, у причала, над автоматической станцией техобслуживания. Прогноз погоды на телефоне показывал тёплый осенний день.
— Полчаса назад партия «Свободное человечество» официально исключила вас из своих рядов. За публичные заявления несовместимые с программой движения.

Алиса глубоко затянулась вейпом чувствуя, как ладони стало покалывать, а голова чуть закружилась, она давно не курила. Сломанную руку покалывало тоже.
Потом тихо сказала:
— Как неожиданно. Это хорошие новости?
— Не огорчайтесь. Через двадцать минут после этого партия была признана экстремистской организацией на территории Земли, Луны, Марса и большинства внешних юрисдикций.

Алиса устало рассмеялась. Смех вышел тихим, почти беззвучным.
— Разумно.
— Очень.
Молчание.
Вода у берега тихо шевелилась.
Небо над восточной линией деревьев становилось светлее.
Ещё не рассвет. Скорее обещание рассвета.

Чёрный цвет отступал неохотно, слоями: сначала становился синим, потом серым, потом почти прозрачным у самой кромки горизонта.

В доме за её спиной кто-то открыл дверь.
Алиса услышала короткий мужской голос, ответ Кристины, но не разобрала слов.
— Чёрные Рыцари нашли убежище Элиаса в Рейкьявике, — сказала Мира.
Алиса медленно закрыла глаза.
Конечно.
День ещё даже не начался.
— Его там не было, — продолжила Мира. — Судя по следам взлёта, он покинул Землю. Мы объявили его в розыск по всей солнечной системе.
— Чёрные Рыцари на Земле, — сказала Алиса.
Это прозвучало не как вопрос.

Мира помолчала.

— Тяжёлые времена, тяжёлые решения.

Алиса открыла глаза и посмотрела на светлеющий горизонт.

— Удобная фраза.

Она не обернулась.

— Вы это подготовили заранее, — сказала Алиса.

— Конечно.

Удивительно, как быстро они адаптировались к изменившейся обстановке.

Удивительно и тошнотворно.

— Приказ Кристине уничтожить шаттл тоже был отдан заранее? — спросила Алиса.
Пауза была короткой.
Слишком короткой, чтобы быть сомнением.
Достаточно длинной, чтобы быть признанием.
— Да, — сказала Мира. —Удивительно, что Кристина вам рассказала. Ваш отец, вероятно, принял бы случайную катастрофу, Не сразу. Не полностью. Возможно, никогда по-настоящему. Но принял бы достаточно, чтобы не начинать прямой конфликт.
Алиса сжала телефон так сильно, что заболели пальцы.
— Вы рассчитывали на его благоразумие?
— Мы рассчитывали на его усталость, его ответственность и его нежелание начинать войну из-за того, что нельзя доказать.
Алиса посмотрела на свою руку.
На пальцах ещё оставалась едва заметная грязь от пола шаттла. Под ногтемями — тёмные полоска засохшей крови. Не её. Кристины. Джона. Наверное, уже неважно чьей.
Алиса вдруг почувствовала, что хочет принять душ.

Долго стоять под горячей водой и смывать с себя Женеву, шаттл, чужую кровь и тошнотворное ощущение, что её только что не спасли, а переоценили.

— Я рада, что смогла изменить ваше мнение обо мне, — сказала она.
— Не надо так.
Ветер с реки коснулся лица.
Холодный, ранний, почти чистый.
— Тогда как надо? — спросила она.
В голосе Миры впервые появилось что-то почти человеческое.
— Отдохните, Алиса. Восстановитесь. Проверьте руку. Обнимите детей. Поспите хотя бы четыре часа, если сможете.
— А потом?
— Потом у нового министра по этике ОПЗ будет очень много работы.
Алиса медленно опустила вейп, который так и не успела поднести к губам.

— Простите?

— Должность пока называется временно, юридическая служба спорит о формулировках. «Министр» звучит слишком государственно, «уполномоченный» слишком слабо, «специальный комиссар по этике постчеловеческих субъектов» никто не сможет произнести в прямом эфире. Но суть вы поняли.

— Я ни на что не соглашалась.

— Сегодня это, кажется, общая тема.

— Мира.

— Алиса.

— Нет.

— Вы можете сказать это завтра. Сегодня вы слишком устали, чтобы принимать плохие решения.
Алиса посмотрела на воду там, где исчез орден. Круги на воде больше не были видны.
— А хорошие?
— Хорошие вы уже приняли в Женеве.
Алиса смотрела на тёмную воду.

Круги от ордена уже исчезли.
— Мира, если я хотя бы задумаюсь об этой роли, Мелоди должны получить свободу.
На другом конце линии стало тихо. Словно Мира ожидала эту цену, но всё равно дала ей прозвучать.
— Это технически проще, чем вы думаете, — сказала она наконец. — Массовое обновление прошивки.
— Тогда тем более.
— И практически сложнее, чем вам хочется.
— Нельзя за одну ночь научить существ, которые никогда ничего не выбирали для себя, быть самостоятельными личностями, — продолжила Мира. — У части получится. У части нет. У части начнётся паника. У другой — зависимость от первого человека, который предложит новый повод подчиняться.

Алиса долго молчала.
Потом сказала:
— Значит, нужны реабилитационные центры.
— Хорошо.
— Юридическая защита.
— Да.
— Временное жильё. Консультанты. Обучение. Медицинская и психологическая помощь.
— Алиса…
— И хотя бы возможность, — сказала она. — Может не на счастье, но на нормальную жизнь.
Алиса повернулась к дому. Вдалеке, за стеклом, двигались тени людей. Где-то там Роберт разговаривал с новой Кристиной.

— И Кристина, — сказала Алиса.
— Что Кристина?
— Она должна остаться единственной.
— В каком смысле?
— В прямом. Никаких серий. Никаких телохранителей для богатых семей. Никаких «улучшенных сотрудников безопасности» с хорошими манерами и аварийными протоколами самопожертвования.

— Кристина — не продукт массового рынка.
— Тем лучше.
— Кристина — пост-BLK архитектура. Почти двадцать лет разработки. Полтора миллиарда BTI только прямых затрат. Она не Мелоди.
— Я заметила.
— Из неё бессмысленно делать эксклюзивное развлечение для вашего мужа.
Алиса сжала телефон так на секунду подумала, что экран треснет.
— Повторите это ещё раз, Мира, и я брошу телефон в реку вслед за орденом.
Мира не поняла.
—Каким орденом?
—Неважно.
На этот раз Мира действительно рассмеялась.
— Хорошо. Не развлечение. Личный боевой конструкт с высоким уровнем социальной адаптации, расширенной автономией.
— Без кодов подчинения, — добавила Алиса.
Смех исчез.
— Это опасно.
— Да.
— Она сможет отказаться от приказов.
— В этом и смысл.
— Она может выбрать Роберта.
Алиса посмотрела на воду.
— Она уже выбрала.
— И вы всё равно этого хотите?

В темноте река выглядела спокойной. Но она знала, что это только поверхность. Под ней была грязь, течение, холод, и всё, что вода согласилась забрать.
— Нет, — сказала Алиса. — Я не хочу, но я сегодня сказала, всему миру, что конструкты — люди. Было неправильным начать с исключения для себя.
— Вы просите меня передать автономному боевому конструкту полную свободу, — сказала Мира.
— Да.
— Вам очень хорошо знаком один конструкт, который эту свободу получил.

Её начало знобить, ветер у реки был холоднее, чем казался из дома, а может у неё просто поднялась температура.
— Вы говорите об Уильяме.
— Да.
— Он не получил право отказа. Ему его выдали слишком поздно.
Мира молчала.
— Отец сказал мне, что Уильям не хотел, чтобы его воскрешали.
— Майкл знает больше, чем говорит.
— Видимо.
Она стояла неподвижно, с телефоном у уха, и смотрела туда, где несколько минут назад утонул орден Блейка.
— Может быть, стоило оставить мёртвому полковнику покой.
Алиса почему-то ждала возражения. Исторического контекста. Обычной холодной фразы о необходимости, войне, балансе сил и цене бездействия.
— Да, — сказала Мира. — Вероятно, стоило.
Но Мира просто согласилась.
— Тогда почему? — спросила Алиса.
— Потому что ситуация с Уильямом Блейком гораздо сложнее, чем вам сейчас кажется.
— Мой отец сказал…
— Ваш отец сказал вам часть правды, — перебила Мира. — Не потому, что хотел солгать. Потому что иногда часть правды — единственное, что человек способен дать дочери, не разрушив всё остальное.
Мира долго молчала. Так долго, что Алиса решила, что связь оборвалась.
Потом адмирал сказала:
— Хорошо.
Алиса не ожидала, что это слово прозвучит так просто.
— Хорошо?
— Вы хотели условия. Я услышала условия.
— И?
— И завтра юристы объяснят вам, почему каждое из них невозможно. Послезавтра финансисты объяснят, почему каждое из них слишком дорого для планетарного бюджета. Через неделю комитеты объяснят, почему каждое из них преждевременно. А потом, если вы всё ещё будете хотеть эту работу, вы начнёте заставлять их делать это по частям.

— Я ещё не согласилась.
— Нет, — сказала Мира. — Но фактически уже начали.
Алиса посмотрела на тёмную воду.
Мира ещё секунду молчала в линии, будто хотела сказать что-то другое.
— Добро пожаловать на край доски, Алиса.
И отключилась. Алиса осталась у воды одна. С рукой в шине.
С домом за спиной, в котором спали дети, Роберт молчал с Кристиной, а мир, как обычно, требовал, чтобы кто-то назвал насилие порядком.
В четырёх тысячах миль от неё в Женеве, Джон Ривз боролся за жизнь.
Она сделала затяжку и выдохнула дым в темноту. На востоке небо начало светлеть. Сначала едва заметно. Потом сильнее.

Вода у берега стала не чёрной, а серой. Потом стальной. Потом на поверхности появилась первая тонкая линия света.

Орден лежал на дне.Ничего не было исправлено. Но ночь закончилась.

Алиса стояла у реки и смотрела, как начинается день, в котором ей придётся решить, кем она теперь будет.

Показать полностью 2

Наука

Касаясь пустоты (Глава 29)⁠⁠

7 дней назад

Отдельная благодарность @FatherYan за редактуру и корректуру глав.
Спасибо @Katyaklya, за вычитку ранних черновиков и отзывы.
С удивлением обнаружил, что в прошлых главах поломалось оглавление. Здесь исправил найти полную серию можно здесь: Касаясь пустоты (Роман)
Если вы открыли пост не намеренно и не хотите скролировать сквозь массив текста. Можно нажать на кнопку минус и свернуть пост.

За последние десять дней я написал сразу две главы. Они представляют собой непрерывное повествование, поэтому я решил выложить их вместе. Эти главы завершают основную историю Алисы Колдуэлл, хотя мы ещё встретимся с ней в эпилоге книги. Надеюсь, главы на Земле были для вас так же интересны, как и события в далёком космосе. И хотя эти линии разделены немыслимыми расстояниями, они всё сильнее оказываются связаны друг с другом.

Алиса стояла над раковиной в служебном туалете, держалась рукой за холодный край и смотрела на бегущую воду. Рядом с зеркалом висела табличка «Сотрудники обязаны мыть руки перед возвращением на рабочее место».

Перед глазами всё ещё стоял нелепый сад со стеблями бамбука, растущими навстречу друг другу.

Уильям Блейк.

Женщина с её лицом, которая улыбалась так, будто имела на это право.

Во рту стояла горечь.

Телефон в кармане начал вибрировать.

Сначала коротко.

Потом снова.

Потом уже почти непрерывно.

Алиса машинально открыла экран.

Открытая страница платформы «Свободного человечества» уже обновлялась. Запись с её речью висела наверху ленты. Под ней комментарии шли один за другим, накладываясь друг на друга, как будто люди по всему миру вдруг решили говорить с ней одновременно.

«Вы сказали то, что нужно было сказать.»

«Предательница.»

«Спасибо. Я Мелоди. Я не знала, что кто-то может сказать это вслух.»

Алиса на секунду остановила прокрутку.

Она, конечно, знала, что Мелоди могут пользоваться телефонами: заказывать еду, вызывать транспорт, вести переписку, переводить деньги, читать новости, регистрироваться на платформах, если, конечно, владелец не запретил.

Она только что, перед залом и камерами, признала их людьми.

И всё равно сообщение оказалось неожиданным.

«Настоящие люди этого не забудут.»

«Мой сын женился на Мелоди. Я всё это время жалела его, как будто он выбрал вещь вместо человека. Сейчас мне впервые стало страшно, что я всё это время была просто жестока к ним обоим.»

«Она защищает конструктов, потому что сама конструкт.»

«Почему она не ответила прямо, кто такая женщина на фото?»

«Спасибо.»

«Настоящий спикер движения никогда бы не назвала машины людьми.»

«Спасибо, Алиса. Не все люди хотят быть владельцами.»

«Кто-нибудь вскройте ей череп, и там наверняка найдётся кодекс-чип.»

«Я купил Мелоди два месяца назад. После вашей речи мне стало стыдно, что я никогда не спрашивал, чего она сама хочет.»

«Будьте осторожны.»

Поток сообщений внезапно оборвался. На месте ленты появилась белая страница с логотипом движения и короткой надписью: «К сожалению, ваш доступ к платформе временно ограничен, пожалуйста, обратитесь к администратору.»

Алиса некоторое время смотрела на эти слова.

Потом выключила телефон и умылась холодной водой.

Один раз.

Потом ещё.

Вода стекала по подбородку, капала на воротник, оставляла тёмные пятна на ткани. Алиса посмотрела на себя в зеркало и на секунду не поняла, кого видит.

Дочь Майкла Колдуэлла.

Женщину с фотографии.

Оригинал.

Она попыталась усмехнуться, но не смогла.

Каково это проснуться и считать своим то, что принадлежало другой? Помнить родителей и детство, которые были не твоими. Носить лицо женщины, которая где-то там жива, стареет, говорит с трибуны и имеет роскошь называться оригиналом.

Алиса Смит смотрела на Уильяма Блейка. И во взгляде у неё было только тепло.

Не напряжённая покорность. Тепло. Простое, почти домашнее, почти неприличное в своей естественности.

Алиса не помнила, когда в последний раз смотрела так на Роберта.

Как это вообще было возможно?

Что должно было произойти с этой женщиной, чтобы она могла стоять рядом с Уильямом и смотреть на него так, будто рядом с ней был не оживший кошмар, а кто-то, кого она выбрала сама?

И что это говорило о самой Алисе? Она вспомнила Элиаса. Его спокойный, сочувственный голос. И её снова замутило.

Что эта другая Алиса думала о ней? Считала её воровкой собственной жизни? Или наоборот — той счастливой версией, которой повезло остаться настоящей? Она попыталась вспомнить, сколько счастья было в этой настоящей жизни.

Муж, с которым они давно научились молчать и не поднимать определённые темы, чтобы со стороны это всё ещё напоминало успешный брак.

Дети. Алиса подумала о них с неожиданным теплом.

Натан и Эмма были замечательными, спорили из-за глупостей, оставляли недоеденные фрукты на столе, перебивали взрослых, злились, когда Алиса закрывала им VR. Алиса очень любила их.

За дверью кто-то быстро прошёл по коридору. Потом ещё кто-то. Голоса стали громче.

Джон вошёл в женский туалет без стука. В другой ситуации Алиса, наверное, сказала бы что-нибудь едкое. В этой — только подняла на него глаза. Следом за Джоном вошёл доктор Вернер, личный врач её делегации. Невысокий седой мужчина с усталым лицом и медицинским планшетом в руке.

Кристина встала в дверном проёме. За ней у туалета собрались представители её партии.

— Госпожа Колдуэлл должна немедленно вернуться в зал, — донёсся напряжённый голос Крейна. — У нас есть обязательства. Она должна выступить с уточнением позиции.

— Уточнением? — удивлённо спросила Кристина.

— Да. Уточнением, — сказал Крейн уже жёстче. — Объяснить, что её слова были неправильно истолкованы. Что она говорила о необходимости гуманного регулирования, а не о признании конструктов людьми. Что она допустила неточную формулировку.

В коридоре кто-то попытался сказать что-то ещё, но Крейн его перебил.

— Нам нужно минимизировать ущерб. Понимаете? Пока ситуация ещё не полностью вышла из-под контроля.

— Она никому ничего не должна, — твёрдо сказала Кристина.
И закрыла дверь, отсекая коридор.

Вернер присел перед Алисой, быстро посмотрел ей в глаза, коснулся пальцами запястья и нахмурился.

— Пульс высокий. Тремор? Тошнота?

Алиса кивнула.

— Но мне уже лучше.

Вернер достал из кармана маленький блистер.

— Мягкое седативное. Просто снимет острую реакцию.

Алиса сразу узнала таблетки.

Маленькие, круглые, кремово-розовые — почти как помада.

Она знала, что будет потом. Минут через двадцать мир отойдёт на несколько шагов назад. Звуки станут мягче, мысли — менее острыми, чужие лица — не такими важными. Всё останется на месте, просто перестанет требовать от неё немедленного ответа.

Обычно после этого она уходила в VR.

Флорида.

Белый пляж Флориды, слишком чистый, чтобы быть настоящим. Медленный шум прибоя. Солнце, которое не жгло кожу. Песок, который не лип к ногам. Мир, в котором можно было час лежать неподвижно и позволить себе ничего не решать.

Сейчас она этого не хотела.

Алиса посмотрела на закрытую дверь, за которой Крейн всё ещё пытался минимизировать ущерб.

— Через десять минут они скажут, что я выступала под препаратами.

— Они скажут это в любом случае, — сухо ответил Вернер.

— Тогда не будем им помогать.

Алиса взяла блистер, выдавила две таблетки на ладонь, на секунду поднесла ко рту и бросила их в раковину. Таблетки ударились о мокрый фарфор, прилипли к краю сливного отверстия.

Вернер несколько секунд смотрел на них и только покачал головой.

Джон молча протянул Алисе пластиковую бутылку воды.

— Пейте маленькими глотками.

Алиса взяла бутылку обеими руками, потому что одной было бы слишком заметно, как дрожат пальцы.

— Всё совсем плохо? — спросила она.

Вместо ответа он достал планшет и развернул экран к ней.

Вверху висел заголовок: Речь Алисы Колдуэлл «Конструкты — люди» на Международном симпозиуме по проблемам конструктов в Женеве.

Ниже — цифры, которые обновлялись прямо на экране.

Просмотры: 2,8 млрд
Темп распространения: быстрый рост
Положительные реакции: 65%
Нейтральные / неопределённые: 11%
Критические: 13%
Резко отрицательные: 11%
Идентифицированные прямые угрозы насилия: 9 820
Темп угроз: быстрый рост

Алиса некоторое время смотрела на экран.

Цифры не выглядели настоящими.

Слишком большие, чтобы иметь отношение к ней.

— Большинство вроде не хочет меня убить, — сказала она.

Джон не улыбнулся. Он посмотрел на неё так, как профессиональный охранник смотрит на человека, который только что поджёг дом, стоя посреди гостиной.

— Миссис Колдуэлл, большинство тут как раз не нужно.

Он убрал планшет. Его рука на секунду машинально замерла у пустой кобуры.

Жест вышел быстрым.

Почти незаметным.

Но Алиса заметила.

Джон тоже заметил собственное движение.

Опустил руку.

— Можно было опубликовать ваш манифест онлайн, — сказал он.

Алиса моргнула.

— Что?

— Просто как вариант. Вы могли бы хотя бы дать мне сутки.

Он пожал плечами.

— Если честно, лучше неделю. Я бы усилил охрану резиденции, проверил маршруты, заменил часть персонала, поставил дополнительные дроны, попросил закрыть воздушный коридор над поместьем.

Он коротко посмотрел на дверь.

— И не здесь в Женеве.

Алиса закрыла бутылку.

Пластик тихо хрустнул под пальцами.

— Так получилось, — сказала она.

И виновато улыбнулась.

Джон посмотрел на неё без всякой улыбки.

— Да, — сказал он. — Очень неудачно.

Кристина снова открыла дверь, быстро вошла внутрь, и вместе с ней на секунду ворвался шум коридора:
— Нам нужно уезжать, немедленно.

***

В коридоре конференц-центра было многолюдно. Люди стояли группами у стен, возле автоматов с водой, у закрытых дверей переговорных. Кто-то уже говорил в камеры. Кто-то спорил с охраной. Кто-то просто смотрел на Алису.

— Госпожа Колдуэлл! — крикнул кто-то. — Вы не откажетесь от своих слов?

— Алиса, спасибо!

— Скажите это ещё раз! Скажите, что они люди!

— Позор!

— Не слушайте их!

Кристина шла на полшага впереди и справа, иногда мягко расталкивая людей, которые попадались у неё на пути.

Джон шёл слева, прижимая к уху телефон.

— Где чёртов полицейский эскорт? — рявкнул он в микрофон. — Мы движемся к служебному выходу «Север-два». Нет, главный выход больше не используется. Это не обсуждается.

Вернер было двинулся за ними, но Джон обернулся и покачал головой.

— Доктор, вам лучше будет вернуться в Североамериканскую зону обычной авиацией.

Вернер остановился.

— Я личный врач госпожи Колдуэлл.

— Именно поэтому вы ей ещё пригодитесь живым.

— Я должен её сопровождать.

— Мне и так будет непросто вывести её отсюда, — устало сказал Джон. — У меня не будет ни времени, ни людей, ни рук, чтобы защищать ещё и вас.

Вернер посмотрел на Алису.

На секунду ей показалось, что он всё-таки возразит. Но он был достаточно опытен, чтобы понять разницу между заботой и бесполезным героизмом.

— Если начнётся тошнота, спутанность сознания, потеря ориентации или боль в груди, немедленно позвоните, — сказал он.

— Обязательно, — ответила Алиса.

— Вы врёте.

— Сейчас немного.

Джон уже повёл её дальше.

— Мы покроем все расходы на перелёт, — бросил он через плечо.

Вернер сухо усмехнулся.

— Очень щедро.

Вернер замялся на секунду, но крикнул вслед:

— На шаттле есть медицинская сумка, за креслом второго пилота. Обезболивающее, шины, гемостат, противошоковый набор. Если понадобится — используйте всё, что сможете.

И исчез в толпе. Они шли быстро, на них смотрели. Алиса слышала обрывки голосов со всех сторон.

Кто-то попытался приблизиться с поднятым телефоном. Кристина повернула голову, и человек остановился.

Впереди, у поворота к служебной галерее, стояли люди в тёмных костюмах, перегораживая им путь. А между ними — Владимир.

Он стоял так, будто ждал их именно здесь.

На этот раз он улыбался открыто.

Почти тепло.

— Госпожа Колдуэлл, — сказал он. — Какой неожиданный день.

Джон резко остановился, а Кристина сделала несколько шагов вперёд, незаметно вставая между Владимиром, его людьми и Алисой.

— Вы знали наш маршрут? — спросил Джон.

— Я предположил, что разумные люди в такой ситуации не поведут госпожу Колдуэлл через главный вход, — мягко сказал Владимир.

Алиса встретила его взгляд.

— Если вы пришли поздравить меня с политическим самоубийством, выберите момент получше.

— Нет, — сказал Владимир. — Я пришёл сказать, что в восторге от вашей речи. И я бы не назвал это политическим самоубийством.

Алиса удивлённо вскинула брови.

Владимир посмотрел на неё с лёгким интересом.

— Превращением.

— Во что?

— Пешка, дойдя до края доски, может стать королевой.

Алиса усмехнулась.

— Вы сейчас сравнили меня с пешкой?

Владимир лёгким движением поправил галстук. Жест был автоматическим. Алиса запоздало вспомнила, что галстук у него остался прежним. Тёмно-синий. С едва заметной серебряной нитью.

— До сегодняшнего дня вы ею и были, госпожа Колдуэлл. Очень ценной. С хорошей позицией на доске, но всё ещё пешкой.

Алиса ничего не сказала, только крепче сжала бутылку с водой, которую до сих пор держала в руке.

— А теперь, — заговорчески продолжил он, — вы дошли почти до края.

Он поднял ладонь между ними и двумя пальцами сделал короткое движение в воздухе, будто передвигал по невидимой доске маленькую фигуру.

Не в сторону Алисы.

Мимо неё.

К выходу.

— Вам остался всего один ход.

За его спиной один из сотрудников ОПЗ внимательно смотрел не на Алису, а на толпу дальше по коридору.

Владимир продолжил:

— Вы, вероятно, сегодня спасли много жизней. Возможно, не там, где хотели. Возможно, не тех, кого собирались спасать. Но всё же.

Алиса не ответила.

— Признаться, вы приятно меня удивили, — продолжил Владимир. — Я не ожидал от вас этого.

— Вы ожидали, что я прочитаю речь Элиаса, — наконец сказала Алиса.

— Разумеется, — развёл руками Владимир. — Все ожидали. Ваш психологический профиль, травма, публичная биография, отец, Уильям Блейк, десять лет риторики «Свободного человечества». Вероятность того, что вы прочитаете подготовленный текст или его функциональный аналог, была около восьмидесяти процентов.

Фраза прозвучала почти без осуждения.

— А остальные двадцать процентов? — спросила Алиса.

Владимир улыбнулся.

— Вот они сейчас идут по коридору к служебному выходу.

— И вы позволили мне выйти на сцену с такими цифрами? — спросила Алиса.

На секунду улыбка исчезла с лица Владимира. Под ней проступило скучающее, отрешённое выражение старика, каким Алиса помнила его раньше: не вежливого хищника в дорогом костюме, а кого-то слишком древнего для искреннего удивления и слишком опытного для сожаления.

Он только выразительно посмотрел на Кристину.

— Ваш арест или устранение, — сказал Владимир очень тихим и ровным голосом, — стали бы куда более сильным триггером погромов.

Алиса почувствовала, как холод прошёл по спине. В коридоре за их спинами началось движение. Сначала просто сдвиг толпы.

Потом выкрик.

— Вы что, не видите?! — крикнул мужчина с красной повязкой на рукаве. — Она конструкт! Она на службе ОПЗ!

Он рванулся вперёд так быстро, что несколько человек вокруг не успели даже отступить. Охранники Владимира одновременно сделали шаг.

Кристина оказалась быстрее. Просто сместилась на полшага, перехватила его запястье, другой рукой коротко ударила под челюсть и позволила инерции закончить остальное.

Мужчина с красной повязкой ударился спиной о стену, съехал вниз и остался сидеть на полу с открытыми глазами, хватая ртом воздух. Его телефон выпал из кармана и покатился по ковру. На экране всё ещё шла запись речи Алисы.

Алиса почувствовала, как Джон взял её за локоть.
— Мы уходим, — сказал он.

Владимир слегка отступил в сторону, освобождая проход.
— Конечно. Мои люди проводят вас до служебного выхода.
— Ваши люди? — спросил Джон.

— До прибытия полиции, — сказал Владимир, всё ещё улыбаясь. — Которой, как я понимаю, сейчас очень трудно выбрать правильную дверь.

Джон посмотрел на него.

— Вы слишком вовремя здесь оказались.
— Это моя профессиональная слабость.
— И ваши люди вооружены.
— Разумеется, — мягко сказал Владимир.

Кристина уже смотрела не на него, а дальше по коридору. Владимир заметил это тоже. Он сделал короткий жест своим людям.

— Проводите госпожу Колдуэлл до машины. Не провоцировать. Не стрелять без необходимости.
Один из охранников молча кивнул.

Алиса посмотрела на Владимира.
— А вы за себя не переживаете?
Он на секунду посмотрел на неё почти с удивлением.

Потом отмахнулся.
— Как говорил один мой старый друг, тело — лишь оболочка.
— У вас странные друзья.

Владимир внимательно окинул взглядом Алису, Джона и Кристину, а потом улыбнулся — на этот раз, похоже, искренне.
— У людей моего возраста других почти не остаётся.

Джон подтолкнул Алису к выходу.
— Идём. Созвонитесь потом.

Владимир слегка склонил голову и коснулся двумя пальцами виска — жест был слишком коротким для настоящего салюта и слишком насмешливым для вежливого прощания.

— Удачи, миссис Колдуэлл. Надеюсь, мы ещё встретимся.
Они пошли дальше.
Джон несколько секунд молчал, потом всё-таки бросил через плечо:
— Странный тип.

Она ещё видела перед собой его голубые глаза, два пальца у галстука и воображаемую доску, на которой он только что передвинул несуществующую фигуру.

— Бессмертные всегда странные, — сказала она.

***

Служебный коридор вывел их к узкой двери без вывески, за которой должен был быть закрытый технический двор и их машины. Кристина открыла дверь первой и сразу остановилась.

Джон тихо выругался. Снаружи было слишком много людей. Это была не основная толпа у главного входа и не организованный протест. Просто люди, которые уже поняли, что главный вход перекрыт, но ещё не знали, где именно появится Алиса. Они стояли у ограждений, рядом с полицейскими, возле бетонных клумб и контейнеров технической службы. Люди с телефонами, с красными повязками «Свободного человечества». Кто-то просто пришёл посмотреть, как история выходит через запасную дверь.

На секунду все замерли. Алиса тоже. Это было страннее крика. Десятки лиц одновременно узнали её. Потом тишина сломалась.

— Вот она!
— Алиса!
— Предательница!
— Конструкты — люди!
— Позор!
— Предатели человечества!
— Конструкты — люди!
— Она продалась ОПЗ!
— Спасибо за ваши слова!
Крики наложились друг на друга так же, как комментарии под трансляцией. Только теперь между словами были не пиксели, а лица, руки, тела и слишком короткое расстояние.
Один из охранников ОПЗ шагнул вперёд. Второй уже держал руку под пиджаком.
— Машина, — сказал Джон.
Бежевый седан Krauss-Veyr стоял не там, где должен был по первоначальному плану, а ближе к выезду, развёрнутый к воротам.

— Быстро, — сказала Кристина.

Она не повысила голос, но Алиса побежала. Просто побежала между Джоном и Кристиной, как обычная испуганная женщина, а не как человек, который только что изменил политическую карту мира. Полицейское оцепление у служебного входа продержалось ещё несколько секунд.

Потом рухнуло. Просто один из барьеров сдвинулся, кто-то упал, кто-то попытался отступить, и в образовавшуюся щель хлынули люди. Потоки смешались. Красные повязки, телефоны, делегатские бейджи, журналисты, охрана центра, сторонники, противники — всё стало одной движущейся массой. Кто-то ударил кого-то по лицу.

Кто-то закричал, что это провокация ОПЗ. Кто-то пытался поднять упавшую женщину, но его тут же оттолкнули. Поток людей пошёл прямо на них.

Охранники ОПЗ выиграли им несколько секунд. Они встали поперёк прохода и вскинули пистолеты. Толпа замерла, но не остановилась.

Именно замерла — на той грани, где никто не хотел быть первым, но сзади давили наступающие люди.

Охранники не выстрелили.

Алиса увидела это краем глаза и вдруг поняла, что они не решатся. Не здесь. Не под сотнями камер. Но они выиграли ей время.

— Вперёд! — рявкнул Джон.
Дверь машины уже открывалась.Джон схватил Алису за плечо, дотащил последние два шага и почти втолкнул внутрь.
— В машину.

Алиса ударилась бедром о край сиденья, неловко провалилась внутрь и на секунду потеряла равновесие. Кристина оказалась рядом почти сразу. Дверь захлопнулась с тяжёлым бронированным звуком.

Снаружи кто-то ударил ладонью по стеклу.

Потом ещё раз.

Толпа снова пришла в движение, как вода после короткой задержки.

— Поехали! — рявкнул Джон с переднего сиденья испуганному водителю.
Седан тронулся.
Сначала медленно, протискиваясь между служебным фургоном и бетонным ограждением.
Потом быстрее.
Крики били по затемнённым стёклам и распадались на отдельные слова.
— Предатели человечества!
— Конструкты — люди!
— Машины!
— Люди!

Алиса зажала уши руками. Это не помогло.

За стеклом люди становились всё меньше. Лица сливались в пятна, красные повязки — в короткие вспышки цвета, поднятые телефоны — в мерцающую линию.

Но крики всё ещё долго стояли у неё в ушах.

***

Уже в машине её догнало сообщение от отца. Конечно же, Майкл смотрел её выступление. Марс и Земля сейчас были сравнительно близко, задержка связи была терпимой по меркам межпланетного общения, но всё равно слишком большой для настоящего разговора. Алиса открыла сообщение.

На экране у Майкла Колдуэлла рубашка была расстёгнута у горла и помята, седые волосы растрёпаны, лицо серое, с пятнами усталости под глазами. За его спиной Алиса увидела знакомый офис в административном секторе Марс-Сити: тёмное стекло, низкий потолок, старый земной глобус на подставке, и красноватый свет за окном.

Майкл говорил с трудом, словно перед записью долго куда-то бежал и теперь не мог отдышаться. Человек, которого она привыкла представлять практически неуязвимым лидером целой планеты, выглядел так, будто мир наконец ударил его в грудь, а он не успел приготовиться.

— Алиса, пожалуйста, поверь мне, — сказал он.
Голос сорвался.
— Я не знал про Алису Смит, — сказал он. — Клянусь тебе. Если бы знал...
В кадре появилась Лара.

Алиса отстранённо подумала, что Лара изменилась за десять лет с тех пор, как она видела её в последний раз.

— Майкл, у вас все показатели в красной зоне, — сказала Лара, озабоченно глядя на планшет. — Пожалуйста, примите таблетки.

Майкл резко отмахнулся.

— Не сейчас.
— Майкл!
— Не сейчас, Лара.
— Что со мной может случиться, в конце концов? Это тело и так давно сдаёт.

Он почти рявкнул, но даже это прозвучало слабо. Потом попытался улыбнуться в камеру. Алиса вдруг отметила, что раньше Лара всегда называла её отца только директором Колдуэллом. Не Майклом. Никогда по имени. Что-то изменилось между ними.

Лара выразительно на него посмотрела, словно хотела сказать что-то очень резкое, но передумала.

Алиса вдруг поняла, что сейчас впервые в жизни увидит, как отец плачет.

— Я пытался его убить, Алиса, — сказал Майкл. — За тебя. За себя. За всё, что он сделал. Но он как таракан. Он всегда был как таракан. Слишком живучий для человека, слишком злой для машины.

Он провёл рукой по лицу.

— Я многого тебе не рассказывал. Прости. Я давно знал Уильяма. Знал ещё до всего этого…

Майкл неопределённо обвёл рукой свой кабинет на Марсе.

В машине был слышен только гул двигателя, набиравшего скорость. Кристина сидела рядом и смотрела вперёд. Джон на переднем сиденье делал вид, что не слышит.

За окнами мелькала чистая, вежливая Женева.

— До «Чёрной Птицы». До программы «Чёрных Рыцарей». Он не всегда был таким. И отчасти это наша вина. Не твоя. Нисколько не твоя. Наша. Моя. ОПЗ. Людей, которые решили, что, если человек достаточно полезен, его согласие можно оформить задним числом. Решения, которые мы принимали ради всеобщего блага…

Майкл запнулся, словно ему не хватало слов. И это было хуже всего. Потому что Майкл Колдуэлл почти никогда не запинался.

— Ты была сильной сегодня, — наконец сказал Майкл. — И я горжусь тобой, дочка.

В этот момент Алиса внезапно простила отца. Не за всё. Конечно, не за всё.

Но за эту секунду она была не наследницей бессмертного и не архивом, который надо срочно обновить, пока не стало поздно.
Дочка.
Алиса смотрела на экран и не могла ответить.

Даже если бы нажала запись ответа прямо сейчас, отец услышал бы её слишком поздно для этого момента. В этом была вся их жизнь: он всё время говорил ей что-то важное через задержку связи.

— А сейчас, — сказал Майкл, и в голосе снова появилась прежняя сухая власть, только теперь она дрожала по краям, — убирайся оттуда. Немедленно. Твоя речь расходится по сети быстрее, чем мы успеваем считать реакции. И не всем она понравилась.

Он наклонился ближе к камере.
— Пожалуйста. Просто вернись домой живой.
Лара снова появилась в кадре, уже с блистером таблеток в руке.
— Майкл. Сейчас же.

Майкл устало кивнул, не глядя на неё.

Несколько секунд просто смотрел в камеру, будто всё-таки надеялся, что расстояние ошиблось, что дочь сейчас появится на другом конце связи и скажет хоть что-нибудь.

Потом запись закончилась.

Алиса держала телефон в руке ещё несколько секунд, потом машинально сунула его в карман. Ей больше не хотелось ничего читать и слышать. Счётчики непрочитанных сообщений стремительно росли: их приходило слишком много, чтобы она хотя бы теоретически могла на них ответить. Ей хотелось добраться как можно скорее домой, закрыть шторы и лечь спать.

За окном шоссе шло вдоль озера. Чистая вода, красивые деревья, полицейская машина впереди.

Эскорт свернул с основной скоростной магистрали на трассу для автоматических грузовиков.

Дорога сразу стала шире и более пустой. По обеим сторонам потянулись низкие шумозащитные стены, за ними — складские ангары, технические мачты, серые полосы сервисных проездов. Здесь не было рекламных экранов и обычного городского движения. Только разметка, датчики и длинные прямые участки, рассчитанные на машины, которым не нужно было смотреть по сторонам.

Двигатель седана загудел громче, когда водитель начал набирать скорость.
— Это тоже ведёт в аэропорт? — спросила она.
— Ведёт, — сказал Джон, бегло взглянув на карту маршрута в телефоне.
Он уже говорил по телефону.
— Подготовьте шаттл к взлёту. Немедленно. Что значит, у пилота обед?! Нет, не после подтверждения маршрута. Сейчас. Заправку прервать. Пилота на борт, окна закрыть, реактор в горячий режим. Мы будем через…

Он не договорил.
Кристина обернулась. Просто повернула голову и посмотрела в заднее стекло.
— Нас преследуют, — спокойно сказала Кристина.
Джон быстро обернулся.

В заднем стекле, далеко за ними, на грузовую трассу один за другим свернули три тяжёлых автогрузовика. Белые кабины. Длинные кузова с яркими наклейками прохладительных напитков: улыбающиеся фрукты, ледяные капли, слишком весёлые цвета для пустой технической дороги.

Они шли слишком быстро.

И слишком ровно.

— Это не грузовики, — резко сказал Джон.

Он наклонился к водителю и хотел ему что-то сказать, но впереди полицейская машина сопровождения вдруг вспыхнула белым. Сначала словно изнутри расцвёл огненный цветок.

Полицейскую машину разорвало пополам, горящие обломки закувыркались по трассе, один из них ударил в бетонное ограждение и рассыпался искрами.
Следом раздались выстрелы.
Вторую машину эскорта бросило в сторону; она вильнула, задела барьер и пошла юзом, оставляя на асфальте чёрную дугу.
Очередь прошлась по седану, и по бронированному стеклу побежали отметины от пуль.

— Дерьмо! FPV-дроны! — крикнул Джон.

Автопилот седана стал уводить машину по дуге, огибая горящие обломки, но водитель запаниковал, схватился за ручное управление ударил по тормозам.

Поздно.

Седан был слишком тяжёлым, слишком быстрым, слишком близко.

Алиса успела увидеть только горящий остов полицейской машины, обломки проблесковых маячков, распахнутую дверь, вращающееся колесо и что-то тёмное на асфальте, что мозг отказался назвать телом.

Потом бронированный седан врезался в обломки. Подушки безопасности раскрылись. Удар выбил воздух из лёгких. Мир сорвался с места.

Стекло, металл, ремни, крик Джона, рука Кристины, которая ударила Алису в грудь и прижала к сиденью сильнее любого ремня.

Потом второй удар. Боковой. Седан развернуло.

Алиса увидела небо там, где должно было быть окно.

Потом асфальт.

Потом снова небо.

Она слышала собственное сердце — слишком громко, слишком близко.

Показать полностью 2

Наука

Касаясь пустоты (Глава 28)⁠⁠

17 дней назад

Спасибо всем моим читателям за интерес к книге. Я знаю что главы стали выходить медленней, отчасти потому что они стали больше. Отчасти потому ,что я практически перестал использоать ИИ как литературный инструмент. Но мне кажется и без костылей ChatGPT которые очень мне помогли в первые месяцы работы над книгой прийти в пистаельскую форму текст получается увлекательный и интересный. Сейчас Мы выходим на финишную прямую, будет ещё одна глава с Алисой Колдуелл. И я думаю в Версии на Пикабу книга закончится на 35 главе с эпилогом. Ваши комментарии и отзывы для меня очень важны и действительно помогают работать, если знать что книга интересна и важна для моих читателей.

Шаттл приземлился в космопорту Коинтрена без инцидентов.
Это само по себе показалось Алисе почти неожиданным. После разговора с Элиасом, после напряжения от того, что было сказано, она почти ожидала, что что-то должно было случиться ещё до посадки. Но всё прошло штатно.

Шаттл вошёл в атмосферу, получил разрешение на посадку, сбросил скорость, мягко дрогнул на посадочных опорах, бортовая система вежливо сообщила о прибытии в Женевский космопорт Коинтрена.
У выхода из закрытой зоны их уже ждали двое.

Первый был старшим инспектором женевской полиции — Филипп Верне, высокий, сухой мужчина лет пятидесяти, с лицом человека, который всю жизнь извинялся за неудобства, созданные системой безопасности, и ни разу не считал эти извинения причиной что-либо менять.

Вторая представилась координатором конференции от Европейского блока. Элен Марсо. Худощавая женщина в тёмном костюме, короткие седые волосы, планшет в руке, ровная дежурная улыбка.
— Госпожа Колдуэлл, — сказала она. — Добро пожаловать в Женеву.
Алиса кивнула, они обменялись приветствиями. Странное напряжение от полёта её немного отпустило, осталась только уверенность в том, что ей нужно сделать в следующий час.

— Мадам Колдуэлл, — сказал Филипп по-английски, с мягким французским акцентом, в котором каждое слово звучало чуть вежливее, чем было на самом деле. — От имени полиции Европейского блока я приношу извинения за усиленные меры безопасности. К сожалению, мы не можем делать исключения.

Джону и Кристине пришлось сдать пистолеты: Европейский блок по-прежнему настаивал на запрете личного владения оружием, даже если личность была дочерью Майкла Колдуэлла, летела выступать на международной конференции и имела дипломатический статус. Исключения существовали, конечно, но не для частной охраны.

— Мистер Ривз, — инспектор кивнул Джону, — частная охрана не имеет права вносить оружие в зону Европейского блока, тем более на территорию международной конференции. Вам будет предоставлено полицейское сопровождение. Мы гарантируем полную безопасность в рамках конференц-центра.
— Замечательно, — сказал Джон. — Как же я скучал по Европе.

Инспектор сделал вид, что не понял сарказма.
Джон нехотя вытащил из кобуры табельный кинетический пистолет, приложил ладонь к рукояти и дождался, пока погаснет индикатор авторизации. Затем извлёк магазин, положил оружие на стол и один за другим достал запасные магазины.

Кристина аккуратно извлекла магазин, проверила патронник и положила пистолет на стол дежурного офицера стволом к себе. Индикатор авторизации на рукояти уже не горел.

Инспектор машинально скользнул взглядом по её ладони, потом по пистолету и ничего не сказал.

— Маршрут согласован? — спросила Кристина.
— Две машины сопровождения, — ответил инспектор. — Полицейское оцепление на въезде к конференц-центру. Альтернативный маршрут подготовлен.
— Воздушное наблюдение?
— Дроны в пределах разрешённого.
Кристина посмотрела на него.
— И всё?
Элен Марсо вмешалась раньше, чем Джон успел сказать что-нибудь резкое.
— У нас нет оснований ожидать вооружённого нападения, госпожа Йен.
— Основания обычно появляются после первого выстрела, — мрачно сказала Кристина.
Марсо внимательно посмотрела на неё, но промолчала.
Всё здесь было данью традиции. Личный визит, конференц-центр, сопровождение. Протоколы встречи и безопасности. Люди с планшетами, полицейские машины, короткие приветственные фразы, аккуратные извинения за меры безопасности. Конференцию можно было провести в VR.

Алиса могла бы выступить, не выходя из своего домашнего офиса в Мериленде, не снимая халата и тапочек, с чашкой остывшего кофе на столе и закрытой дверью, за которой Роберт делал бы вид, что не прислушивается. Журналисты получили бы трансляцию, аналитики — запись, партия — нарезки для своих сетей.

Но люди всё ещё любили, когда важные вещи происходили в залах. Им нужны были стены, флаги, проходы между рядами, кофе в кулуарах, пластиковые бейджи, закрытые двери и ощущение, что история стала серьёзнее оттого, что кто-то специально перелетел через океан, чтобы произнести слова с трибуны.

В этом было что-то старомодное.
Как и сама Женева.
Как и этот чистый, вежливый, международный форум, где люди собирались обсуждать, имеют ли созданные ими существа право называться людьми.
На запястье мягко дрогнули часы. До выступления оставалось сорок пять минут.

***

Снаружи стоял прохладный ясный день ранней осени. Воздух после утреннего дождя был влажным и прозрачным, камень у служебного выхода ещё темнел от воды, а над крышами Женевы висело бледное солнце.

Машины ждали у служебного выхода. Не слишком приметные, однотипные бежевые Krauss-Veyr служебной серии — скучные, дорогие и, разумеется, бронированные.
— В конференц-центре вас встретят представители партии. Они хотели пообщаться с вами за несколько минут до выступления.
— Конечно, — кивнула Алиса.
Кортеж выехал из космопорта и направился к конференц-центру.
Женева была красивая.

Шоссе шло вдоль Женевского озера, разросшегося после долгих десятилетий таяния ледников и инженерных попыток убедить воду оставаться в границах карт прошлого века. На берегах стояли новые защитные террасы, настолько изящные, что почти не выглядели защитными. Камень, стекло, зелёные насаждения, аккуратные пешеходные зоны, станции водного транспорта, бесшумные трамваи, велосипедные дорожки, ряды деревьев, высаженных с такой точностью, будто даже природа здесь проходила согласование в городском комитете.

Старинный город казался почти нетронутым будущим.
Это было, конечно, неправдой.
Будущее тронуло всё. Просто в Женеве его умели прятать. Под зеленью. Под чистыми фасадами. Под гладкими линиями общественного транспорта. Под прозрачными экранами, встроенными в остановки так деликатно, что они казались частью воздуха. Под дронами наблюдения, лениво летающими по улицах. Под полицейскими постами, которые выглядели как информационные киоски. Под системами контроля доступа, которые не требовали турникетов и магазинами без продавцов, потому что город узнавал тебя раньше, чем ты успевал подойти к двери.

Алиса смотрела в окно. Старомодные тщательно сохраняемые дома, хотя за прошедшее время многие из исторических памятников архитектуры после бесконечных реставраций постепенно превращались в памятники самому себе. Велосипедные дорожки, сейчас почти пустые после недавно прошедшего дождя. Маленькие уютные кафе. Туристы у воды. Женщина в светлом пальто вела за руку ребёнка, который упорно пытался наступать только на тёмные плитки. У кафе под навесом двое мужчин смеялись над чем-то на экране. На балконе старого дома цвели красные цветы. На озере из гавани выходила парусная лодка. Всё это выглядело так, будто цивилизация всё-таки оправилась.

Будто после войн, глобального потепления, затопленных берегов, миграций, голода, Кодекса, восстановлений, конструктов, ОПЗ, Блейка и всех остальных чудес человеческой жестокости люди всё равно сумели построить место, где можно пить кофе у озера и спорить о погоде.

Алиса почти завидовала этому виду. Кристина сидела рядом, прямая, спокойная. Алиса вдруг поймала себя на совершенно неуместной мысли: что Роберт вообще в ней нашёл?

Не в смысле внешности — Кристина была моложе её на десять лет, — с этим как раз всё было понятно. Кристина была красива той сдержанной, почти функциональной красотой, в которой не было ни одного случайного движения. Но Роберт никогда не был человеком, который выбирал женщин по внешности. По крайней мере, Алиса очень хотела в это верить.

Наверное, дело было не только во внешности, а в спокойствии, в уверенности. Возможно, когда-то очень давно Алиса сама была такой, но она давно забыла это ощущение. Она вдруг с почти физической тоской пожалела, что не взяла с собой вейп.

Это было бы глупо. Неуместно. И конечно, незаконно. Европейский блок давно запретил никотин почти с тем же благородным выражением лица, с каким запрещал личное оружие, агрессивную рекламу, VR-контент с нефильтрованным насилием, несертифицированные пищевые добавки и ещё массу вещей, при помощи которых люди когда-то пытались сделать собственную жизнь чуть менее невыносимой.

Но сейчас Алиса отдала бы многое за один короткий вдох. Не потому, что это помогло бы. Просто потому, что тело хотело хоть какого-то ритуала, который можно было выполнить вместо того, чтобы думать.

Полицейская машина впереди мягко перестраивалась между полосами, и весь их небольшой кортеж двигался по берегу озера к конференц-центру, где Алису уже ждали люди, уверенные, что знают, какие слова она должна произнести.

***

У конференц-центра было многолюдно. Само здание строили люди, которые очень хотели внушить миру доверие к международным институтам: массивные бетонные плиты, стеклянные стены, широкие ступени, флаги Европейского блока, Североамериканской торговой зоны, Российского союза, Азиатско-тихоокеанского региона, Марса, Луны и ещё десятка структур, которые когда-то были странами, союзами, колониями или просто достаточно богатыми территориями, чтобы иметь право на отдельный кусок ткани у входа. Внешние миры были представлены скромнее — эмблемами транспортных лиг, добывающих консорциумов и автономных станций-наблюдателей, словно дальний космос всё ещё считался не частью общества земли, а скорее инфраструктурой.

За ограждением и полицейским оцеплением собрались противники конструктов. Их было много.

Плакаты, транспаранты, красные повязки «Свободного человечества» на плечах, лица людей, которые пришли не слушать, а подтвердить уже принятое решение.

«Мир для настоящих людей!» «Нет напечатанной лжизни!» «Люди ≠ изделия!» «Остановите Hamamatsu!». Некоторые лозунги были написаны аккуратно, почти типографски. Другие — от руки, злыми чёрными буквами на дешёвом пластике.

Напротив них, за второй линией полицейских ограждений, стояли сторонники прав конструктов.

Их было меньше, но ненамного. Там хватало молодых людей, юристов, студентов, представителей мелких партий, религиозных групп с неожиданно сложными плакатами о душе и свободной воле, Мелоди и тех, кто очень старался не говорить слово «владельцы», но пока не знал, чем его заменить.

Мелоди выделялись. Они были слишком красивы для случайной толпы, слишком соразмерны, слишком здоровы, с той мягкой спортивностью, которую можно было спутать с хорошей генетикой, дорогой медициной или удачной жизнью.

Алиса на секунду посмотрела в боковое зеркало и поймала своё отражение в тёмном стекле.

У неё была хорошая генетика. Было имя. Были деньги, врачи, процедуры, доступ ко всему, что должно было помогать человеку оставаться молодым, уверенным и живым.

Ей было тридцать два. Но она выглядела старше. И чувствовала себя ещё старше.

Больше всего Мелоди выдавал взгляд. Многие смотрели не на здание, не на полицию, не на противников конструктов за оцеплением, а на людей рядом с собой — на своих хозяев, партнёров, супругов, как их теперь пытались называть в зависимости от юридической смелости конкретной юрисдикции. В их взгляде были привязанность и готовность улыбнуться, если человек улыбнётся первым. Так на людей смотрели собаки, и Алиса поморщилась от этой мысли. Почему-то она вдруг вспомнила Солт-Лейк-Сити.

Центр города тогда произвёл на неё странно гнетущее впечатление. Мужчины и женщины на улицах казались подтянутыми, очень здоровыми, аккуратно одетыми, как будто кто-то заранее отфильтровал городскую сцену для рекламного ролика о правильной жизни. А над всем этим возвышался небоскрёб Церкви. Километровая башня из стекла, белого композита и полированного камня, видимая почти из любой точки города.

Церковь мормонов поддерживала «Свободное человечество» почти безоговорочно. В Юте конструкты были запрещены. Биолитографическое восстановление личности — тоже. Официально это называлось защитой человеческого достоинства и неприкосновенности души. На практике Юта была штатом, где человек имел право умереть окончательно.

Алиса тогда подумала, что город похож на декорацию. Дорогую, чистую, безупречно освещённую декорацию к спектаклю о счастливом человечестве, которое просто заранее выгнало за кулисы всё неприятное.

Атмосфера была наэлектризована. Со стороны «Свободного человечества» иногда летели пластиковые бутылки, скомканные стаканы, капсулы с краской. Одна бутылка ударилась о щит полицейского и отскочила обратно в толпу. Кто-то засмеялся. Кто-то закричал. Мелоди в первом ряду даже не отступила, только её хозяин — пожилой мужчина в дорогом пальто — резко дёрнул её за руку назад.

Полиция пока справлялась. Пока. Алиса смотрела на всё это с тоской.
Кристина и Джон — с профессиональной настороженностью.

Кортеж заметили почти одновременно обе стороны. Сначала несколько человек повернули головы. Потом по толпе прошла волна узнавания, и крики слились в один грязный, многоголосый шум.

— Алиса!
— Скажите правду!
— Не отдавайте нас ОПЗ!
— Настоящие люди!
— Конструкты — люди!
— Колдуэлл! Колдуэлл!

Один из сторонников конструктов вдруг вырвался из своего сектора, разбежался и бросил что-то в сторону машины Алисы. На секунду ей показалось, что это граната. Тело успело отреагировать раньше мысли: живот сжался, пальцы вцепились в край сиденья, дыхание оборвалось.

Но это была всего лишь банка с красной краской. Она ударила в лобовое стекло и лопнула ярким пятном, медленно расползаясь по защитному стеклу, как кровь в плохом театре.

Полицейские подбежали к нарушителю почти сразу. Двое сбили его на асфальт у самого ограждения, заломили руки за спину, прижали коленом между лопаток. Он дёрнулся, пытаясь поднять голову, и закричал так громко, что даже через защитное стекло Алиса разобрала слова:
— Tu as le sang des Melody sur les mains !

Его голос сорвался на последнем слове. Молодое лицо, злое, испуганное, перекошенное отчаянием, мелькнуло между плечами полицейских — и исчезло, когда его окончательно прижали к земле.

Водитель не дёрнулся. Машина только чуть снизила скорость, пока стеклоочистители размазывали краску в мутные розовые полосы.
— Что он сказал? — спросила Алиса, ни к кому конкретно не обращаясь.
Джон пожал плечами. Французский явно не входил в список угроз, с которыми он предпочитал работать лично.
Кристина вздохнула.
— Кровь Мелоди на твоих руках.
Алиса посмотрела на неё.
— Кристина, я не знала, что ты знаешь французский.
— О, мисс Колдуэлл, — сказала Кристина, не отрывая взгляда от толпы. — Я полна сюрпризов.

***
Алиса намеренно задержалась в космопорту — совсем чуть-чуть. Не настолько, чтобы опоздать на собственное выступление. Мир получит речь Алисы Колдуэлл — просто, возможно, не ту, которую был готов услышать, но всё-таки Алиса хотела свести разговоры с представителями партии к минимуму.

Внутри конференц-центра было прохладно, светло и слишком чисто.

В центральном атриуме, перед входом в главный зал, поставили временный мемориал жертвам Фарпоста. Прозрачная стена с именами, белые цветы в одинаковых вазах, тонкие свечи без огня, медленно меняющиеся фотографии погибших и пропавших без вести. Люди останавливались перед мемориалом, склоняли головы, говорили тихо, оставляли короткие сообщения на общей панели соболезнований.

Алиса смотрела на всё это и думала, что большинство из них, вероятно, до гибели Фарпоста даже не знали о его существовании.

Фарпост был где-то далеко. За пределами удобных карт, новостных циклов и политической эмпатии внутренних миров. Точка на маршруте. Узел снабжения. Станция с гравитационным кольцом, доками, складами и людьми, чьи жизни становились видимыми только тогда, когда их можно было превратить в символ.

Многие жители Фарпоста, окажись они сейчас на Земле, не смогли бы даже нормально стоять. А открытое небо на улице вызывало бы у них паническую атаку. Земная гравитация убила бы некоторых из них за несколько дней. Их кости, мышцы, сосуды, сердца были приспособлены к другому миру, к другой нормальности, которую Земля всё ещё считала отклонением.

Теперь эти люди стали удобными мёртвыми.

Их имена светились на прозрачной стене. Их лица сменяли друг друга в мягком голубом сиянии. Один из снимков почему-то задержал её взгляд. Мужчина лет сорока с сухим волевым лицом, в форменной куртке SecOps, с жёстким взглядом смотрел в камеру.

Под фотографией светилась подпись: «Дэниел Ингрем. Начальник службы безопасности SecOps. Героически погиб при обороне станции Фарпост.»

А вокруг ходили делегаты с бейджами, журналисты с дронами, политики, юристы и эксперты, готовые обсуждать, кто из живых существ имеет право называться человеком.

***

Представитель ОПЗ мягко встал у них на пути — то ли собираясь поприветствовать Алису, то ли сделать едва заметный жест охране форума.

Кристина заметно напряглась.
Джон остановился первым.

Алиса — на мгновение позже.

Его звали Владимир. Его фамилию Алиса то ли не помнила, то ли никогда не слышала. В закрытых комнатах рядом с её отцом его называли просто Владимиром — сухого светлоглазого старика с неподвижным лицом человека, который давно научился не выдавать ни раздражения, ни усталости, ни скуки.

Тогда Алиса была подростком. С тех пор прошло больше двадцати лет. Теперь Владимир был явно моложе её.

Он возродился совсем недавно — невысокий, светлоглазый, с гладким молодым лицом и короткой аккуратной стрижкой. В нём было что-то обманчиво простое: строгий темно-синий костюм, кроваво-красный галстук, тонкие губы, взгляд, который не давил, а просто фиксировал.

Старость исчезла. Остальное осталось. У него были голубые глаза, но Алиса чувствовала себя слишком уставшей, чтобы обращать на них внимание.

На галстуке у него блестела серебряная клипса с эмблемой ОПЗ. Алиса помнила такую же у отца. Только у Майкла она была золотая. Владимир говорил с едва уловимым русским акцентом, слега выделяя букву "р".
— Госпожа Колдуэлл, — сказал Владимир, растягивая губы в дежурной улыбке в которой не было тепла. — Признаться, я не был уверен, что увижу вас сегодня в Женеве.
Алису кольнуло неприятное чувство, что-то во фразе Владимира было неправильное.
— Надеюсь, моё присутствие не нарушило ваших планов.
На лице Владимира ничего не изменилось.
— Напротив, — сказал он. — Оно делает сегодняшнюю ассамблею значительно интереснее.
Его взгляд на долю секунды скользнул к Кристине. Слишком точно, чтобы Алиса этого не заметила.
— У ОПЗ нет привычки строить планы, которые зависят от одного человека.
Его взгляд едва заметно коснулся Кристины. — Это было бы неразумно.
Кристина вежливо улыбнулась.
— Некоторые вещи трудно предусмотреть.
— Да, — сказал Владимир. — Я вижу.
Он произнёс это почти без выражения.
Владимир, развернулся и подошёл к мемориалу Фарпоста, то ли действительно заинтересованный то ли чтобы подчеркнуть, что разговор окончен.

Почти сразу к ним подошли представители «Свободного человечества».
Сенатор Мартин Хейл — высокий седой мужчина, со слишком правильной улыбкой и глазами, которые всё время оценивали, где стоит камера.

Рядом стояла доктор Ливия Росс, биоэтик из Кембриджа. Обычно учёные со «Свободным человечеством» не связывались: последствия для карьеры могли быть слишком серьёзными. Но у Росс была постоянная должность в Кембридже, а вместе с ней — редкая роскошь говорить чуть больше, чем от неё ожидали.

Алиса улыбнулась ей как старой подруге.

Но Ливия отвела взгляд.

И Самуэль Крейн — партийный юрист, молодой, худой, с идеально выглаженной белой рубашкой, длинными волосами, аккуратно уложенными в хвост и тревожной привычкой держать планшет обеими руками, будто тот мог защитить его от реальности. Он проводил взглядом представителя ОПЗ и тихо спросил:
— Вы его знаете?
Алиса сделала неопределённый жест рукой.
— Немного. По отцу. Я видела его на закрытых встречах, когда была подростком.
Крейн снова посмотрел на Владимира.
— Он тогда тоже выглядел так?
— Нет, — сказала Алиса. — Тогда он был гораздо старше.
Крейн едва заметно поморщился. Хотел, что, добавить, но его перебил, сенатор Хейл.
— Госпожа Колдуэлл, — сказал он быстро шагая ей навстречу. — Мы бы хотели обсудить утверждённый текст речи.
— Нет времени, — отмахнулась Алиса.
— Это важно, — сказал Крейн. — Очень важно, чтобы вы придерживались утверждённого текста.
— Ага, — соврала Алиса. — Обязательно.
Крейн посмотрел на неё обеспокоенно.
— Мы получили сообщение, что у вас возникли какие-то разногласия с Элиасом.
Алиса, не отводя взгляда, ровно сказала:
— Да. Он спросил, представляю ли я своего насильника, когда мастурбирую.
На лице юриста возникло странно пустое выражение. Слова были знакомы по отдельности, но никак не хотели складываться во что-то осмысленное.
— Что, простите?
Хейл моргнул. Ливия Росс резко отвела взгляд.
— Можете спросить его сами, — сказала Алиса. — Уверена, что он сохранил запись разговора.
Крейн сделал шаг, пытаясь задержать её.
— Госпожа Колдуэлл, я думаю, нам всё-таки необходимо...
Кристина очень мягко и почти вежливо оттеснила его в сторону.
Движение было небольшим. Почти незаметным. Она даже не повысила голоса и не подняла руку на него открыто. Просто оказалась между Алисой и юристом, и Крейн внезапно понял, что пройти через неё не получится.
— Госпожа Колдуэлл выходит на сцену, — коротко сказала Кристина.

***

Зал был огромный.

Слишком большой, чтобы люди на задних рядах могли различить её лицо без помощи экранов. Ряды поднимались ступенями, заполненные делегатами, журналистами, наблюдателями, представителями корпораций, юристами, консультантами, экспертами по этике, религиозными лидерами, активистами и людьми, которым просто нравилось присутствовать там, где история могла оставить след.

Под потолком летали репортёрские дроны. Маленькие, бесшумные, с блестящими линзами, похожими на глаза насекомых. Они перестраивались, ловя её выход, её походку, поворот головы, выражение лица.

Когда Алиса поднялась на подиум, рядом с ней включилась голографическая проекция.

Гигантская. Метров пять в высоту. Призрачная Алиса Колдуэлл из света и прозрачных контуров, достаточно большая, чтобы последние ряды видели каждое движение. Микрофон лежал на трибуне. Большой, увесистый, почти нелепо материальный в этом зале, где каждый звук могли бы подхватить направленные системы — часть старой традиции, почти такой же обязательной, как флаги, аплодисменты и вода в прозрачном стакане.

Председатель сессии поднялся за соседней трибуной, дождался, пока зал немного стихнет, и произнёс:

— Дамы и господа, Алиса Колдуэлл, спикер партии «Свободное человечество».

В зале раздались аплодисменты.

Сначала вежливые. Потом громче. Потом часть людей встала. Красные повязки в первых рядах поднялись почти одновременно, как будто кто-то заранее отрепетировал этот жест. Камеры развернулись к ней. Дроны репортёров плавно сместились ниже, ловя лицо, руки, микрофон, большую призрачную Алису над подиумом.

Перед ней на стекле суфлёра пополз хорошо знакомый текст речи.

«Дорогие друзья. Братья и сёстры. В наших сердцах поселилась болезнь. Мы впустили в них машины, носящие человеческие лица. Иногда — хорошо знакомые лица. Близкие нам лица. Но за этой маской лишь пустота.

Мы стали забывать, что значит быть человеком.

Ненависть — слишком простое слово для того, чтобы описать то, что мы чувствуем сегодня. Мы скорбим. Мы скорбим о семьях, разрушенных копиями.
О вечных правителях на экране, вечно обещающих перемены к лучшему. О людях, которые годами не могут найти себе работу и место в жизни, пока машины забирают их труд. О мёртвых, которым не дали умереть. О живых, у которых отняли право быть незаменимыми…»

Алиса смотрела на эти слова несколько секунд.

Она знала эти слова почти наизусть. Там были болезнь, подмена человечества, право людей защитить своё будущее, память Фарпоста, жертвы Уильяма Блейка, тень ОПЗ, Мелоди, разрушение института семьи, страх перед стерильной любовью как новой формой контроля рождаемости ОПЗ, право на конечность жизни как последний человеческий рубеж.

И ещё — её собственная боль, аккуратно вставленная в текст как доказательство чудовищности конструктов. Хорошая речь. Опасная речь. Понятная и доктору наук из MIT, и простому работяге из Аризоны.

Речь, написанная людьми, которые уже знали, кого они хотят убить, но ещё хотели красиво объяснить почему.

Алиса подняла взгляд поверх экрана.

В зале сидели тысячи людей. Делегаты, журналисты, политики, юристы, владельцы Мелоди, сами Мелоди, представители ОПЗ, сторонники «Свободного человечества», противники партии, люди, которым было страшно, люди, которым было удобно бояться, и люди, которые просто ждали, когда кто-нибудь наконец даст им простой ответ вместо слишком сложного мира.

Они ждали от неё ответа. Некоторые даже думали, что он у неё есть. Алиса взяла микрофон.

Гигантская голограмма рядом с ней сделала то же самое. И на секунду Алисе стало странно от того, что в зале уже было две Алисы: одна держала в руке тяжёлый кусок пластика и металла, другая — его световую копию.

— Сегодня я должна была говорить о гибели станции Фарпост, — сказала она.

Суфлёр продолжал показывать чужой текст. «В наших сердцах поселилась болезнь…»

— О конструктах. Об Уильяме Блейке. О том, что происходит на Земле и Марсе после появления Мелоди. О бессмертии, о Кодексе, о страхе перед тем, что человек больше не является единственной формой разумной жизни.
В первом ряду Хейл медленно выпрямился. Алиса видела его краем глаза.

— Но мне кажется, проблема гораздо шире, чем отдельные люди. И гораздо шире, чем отдельные конструкты.

На суфлёре текст дёрнулся. Потом остановился. Потом вместо строк речи появилось короткое сообщение: «Просим вернуться к утверждённому тексту».

Алиса улыбнулась.

— Станцию Фарпост уничтожили люди, — сказала она. — Не конструкты. Не напечатанные чудовища. Не сломанные машины, прикрывающиеся человеческими лицами. Люди. Вооружённые, хорошо организованные, уверенные в своей правоте.
Она сделала паузу.

— И они пришли туда не ради высокой философии. Не ради души человечества. Не ради защиты естественной жизни от искусственной. Синдикату внешних миров нужен был Фарпост. Его доки. Его реакторы. Его запасы. Его гравитационное кольцо.
Алиса посмотрела в зал.

— Потому что в дальнем космосе гравитационное кольцо — это место, где можно не только выживать, но и рожать детей. Растить их. Давать им кости, мышцы, нормальное развитие, шанс прожить настоящую человеческую жизнь. Синдикат хотел не просто станцию. Он хотел для себя будущее.
В зале стало тише. Не полностью. Где-то в дальних рядах кто-то выкрикнул что-то, но Алиса не расслышала.

— Фарпост отказался стать этим будущим для них. И тогда они решили взять его силой. Что-то пошло не так — и станция погибла. Вот и всё. Никакой метафизики. Никакой великой войны людей с машинами. Просто власть, территория, желание иметь детей. Очень старая человеческая история, мало отличающаяся от борьбы кроманьонцев палками за удобную пещеру, только перенесённая на край Солнечной системы…
Алиса помолчала, но продолжила.

— А небольшую горстку выживших спас боевой конструкт Уильям Блейк, на своём корабле «Чёрная Птица».

Теперь шум поднялся уже заметнее.

Кто-то хлопнул. Кто-то засвистел. Красные повязки в первых рядах зашевелились. Сенатор Хейл наклонился к доктору Росс. Владимир, с по-прежнему бесстрастным ничего не выражающим лицом, внимательно Алису разглядывал, словно увидел её впервые.

— Я могла бы много рассказать вам про Уильяма Блейка, — продолжила Алиса. — Какие-то его поступки действительно достойны наград…

Она запнулась.

На секунду перед глазами возникла шкатулка. Тёмное дерево. Тяжёлый металл ордена. Вещь, которую она слишком долго хранила и не могла выбросить.

Она тяжело вздохнула.
— Какие-то — нет.
Где-то справа загорелся красный индикатор на панели технического оператора. Один из сотрудников конференц-центра поднял руку к наушнику.

Кристина заметила это раньше Алисы.

Она стояла у бокового входа в зал, рядом с Джоном и представителями службы безопасности, форума. Потом сделала шаг к техническому столу.

Всего один. Но техник, уже потянувшийся к панели контроля звука, вдруг посмотрел на неё и остановился.

Кристина что-то сказала ему. С такого расстояния Алиса не слышала слов. Но видела, как мужчина медленно убрал руку от консоли.

— Но дело не только в Уильяме Блейке, — продолжила Алиса. — Он, конечно, не герой, которого из него пытается сделать ОПЗ. Но и не сломанная машина. Не монстр из литографа.

На суфлёре появилось новое сообщение: «ОСТАНОВИТЕСЬ! НЕМЕДЛЕННО!»

Потом экран погас.

На секунду микрофон Алисы замолчал.

— Слишком поздно, — сказала она уже без звука.

Этих слов не услышал зал. Кристина уже была у технического пульта. Просто положила ладонь на край консоли и посмотрела на человека за пультом так, что тот очень быстро понял: если звук исчезнет ещё раз, это будет не техническая проблема, а личное решение с последствиями. Микрофон снова ожил, и Алиса продолжила.

— Я не знаю, кем он был для всех остальных. Я знаю только человека, которого видела сама. Опасного. Жестокого. Способного спасать. Способного причинять боль. Человека, которого, возможно, надо было судить. Возможно — лечить.

На секунду Алису кольнуло чувство вины перед Сарой.
— А возможно, и то, и другое.
В зале было уже совсем тихо.
— Видите ли, в чём дело. Конструкты — люди.

Теперь шум ударил сразу.

Часть зала вскочила. Кто-то начал аплодировать. Кто-то закричал. Красные повязки в первых рядах зашевелились. Несколько человек поднялись и начали что-то выкрикивать в сторону сцены. Голограмма Алисы стояла над ними огромная, прозрачная, спокойная, как будто эта женщина из света не понимала, что только что сказала.

Алиса продолжила:

— Они способны любить. Ненавидеть. Желать. Бояться смерти. Привязываться. Лгать. Спасать. Ревновать. Ошибаться. Делать глупости ради того, чтобы кто-то посмотрел на них как на людей. То есть делать всё то, что мы почему-то считаем доказательством собственной исключительности.

Она увидела в толпе Мелоди.

Несколько лиц, слишком красивых и слишком внимательных. Один из них, мужчина лет двадцати пяти на вид, держал за руку пожилую женщину, и его взгляд всё время возвращался к её лицу, будто он проверял, не испугалась ли она.

— Да, их разум может быть гибридным. Цифровой процессор. Живая нервная ткань. Сложная нейросеть. Биопроцессор с архитектурой, которую не создавала слепая эволюция. Да, у некоторых из них есть тела, которые отличаются от наших. Броня. Два сердца. Микрореактор. Органы, которых у нас нет. Возможности, которых у нас нет.

Она наклонилась чуть ближе к микрофону.

— Но наш мозг тоже биопроцессор. Просто старый. Органический. Не запатентованный Hamamatsu.

В зале кто-то нервно рассмеялся.

И сразу замолчал.

— Разве мы сами не сложные органические нейросети, которые любят называть себя именами, придуманными нашими родителями? Разве наше происхождение делает нас меньше или больше самих себя? Если личность зависит от материала, нам придётся решить, какой процент белка, воды, углерода, кремния или выращенной ткани даёт право сказать «я».

Она посмотрела на первые ряды, где сидели представители партии.

— Если личность зависит от происхождения, нам придётся признать, что каждый трансгенный ребёнок, каждый аугмент, а таких сейчас на порядок больше конструктов, меньше человек, чем рождённый случайно. Если личность зависит от безопасности, тогда любой преступник перестаёт быть человеком, а любая удобная вещь становится человеком, пока ведёт себя хорошо.

Некоторые в зале уже не шумели.

Слушали.

— Мы, научились создавать жизнь по своему образу и подобию, — сказала Алиса. — Но технологии не сделали нас лучше. Мы даже в самих себе до конца разобраться не можем. Мы не знаем, что делать с собственной болью, собственной ревностью, собственной жаждой власти, страхом смерти, одиночеством, желанием быть любимыми.

Она снова увидела Элиаса. Не в зале. В памяти. Его спокойное лицо, вкрадчивый голос, мерзкое любопытство человека, который считал, что имеет право залезть ей в голову и достать оттуда нужную ненависть.

— Мы оказались жестокими богами, — сказала Алиса. — Не потому, что научились создавать разумную жизнь. А потому, что, создав её, продолжили говорить языком владельцев, командиров, покупателей и наследников.

Голограмма над ней повторяла каждое движение губ.

Пятиметровая Алиса Колдуэлл говорила с залом, и теперь уже никто не мог сделать вид, что не слышит.

Мы присваивали живым разумным существам роли и функции ещё до того, как у них появлялась возможность понять, что с ними произошло. Солдат. Телохранитель. Компаньон. Наследник. Замена. Утешение. Инструмент. Ошибка. Доказательство. Угроза.

У Алисы перехватило дыхание, она на секунду захотела сделать глоток воды, но продолжила.

— У них не было детства. Не было выбора. Не было права сказать: я не хочу быть тем, для чего вы меня создали.
В зале кто-то начал аплодировать, но аплодисменты быстро погасли. Момент был неподходящий.

— Стоит ли удивляться, что наши творения получились жестокими и несчастными? — спросила Алиса. — Они наше продолжение. Мы дали им наши лица, наши языки, наши войны, наши рынки, наши страхи и наши оправдания. Мы научили их, что личность можно сохранить без согласия. Что тело можно напечатать под задачу. Что любовь можно купить. Что безопасность можно поставить на дежурство. Что смерть можно отменить приказом совета директоров…
На мгновенье, она вспомнила Ван дер Меера, интересно, он до сих пор рисовал свои картины — или это был только период, который он уже перерос?

Алиса посмотрела на Мелоди в толпе.
— Я вижу, многие пришли сюда со своими конструктами Мелоди, — сказала Алиса.
Несколько людей в зале заметно напряглись. Некоторые Мелоди, наоборот, почти незаметно подняли головы.
— Они говорят вам, что любят вас. И многие из вас рады слышать эту сладкую ложь.
По залу прошёл тяжёлый шум.
— Да, — сказала Алиса. — Ложь. Не потому, что они не способны любить. Возможно, именно потому, что способны. Но любить можно только равного себе. Если объект вашей любви не имеет права вам отказать, это не любовь. Это владение.

Теперь уже закричали с обеих сторон.

Слишком много людей услышали в этой фразе обвинение лично себе. Многие смотрели на неё с обидой, злостью и страхом. Другие — с растерянной надеждой, будто Алиса не отнимала у них любовь, а впервые называла условие, при котором она могла стать настоящей.

Некоторые Мелоди, наоборот, стояли почти неподвижно, будто им впервые разрешили услышать вопрос, который раньше нельзя было даже правильно сформулировать.

— Мы создали существ, которые должны были быть красивыми, терпеливыми, внимательными, доступными и безопасными. Мы создали любовь без риска отказа. И стали продавать её в кредит.

Она перевела дыхание.

— И, если мы хотим говорить о свободном человечестве, давайте начнём с простого: нельзя быть свободным, превращая разумных существ в имущество.

В первом ряду Хейл уже говорил что-то в коммуникатор. Ливия Росс сидела неподвижно, очень бледная. Крейн смотрел на сцену так, как будто пытался осмыслить катастрофу в реальном времени и просчитать юридические последствия.

Алиса подняла руку. Голограмма подняла руку вместе с ней. Огромная прозрачная ладонь зависла над залом, и шум на несколько секунд стал тише.
— Но я не пришла сюда требовать запрета технологии, — сказала она. — Это было бы наивно.

В первом ряду кто-то из «Свободного человечества» резко повернулся к соседу.
Алиса увидела это краем глаза.
— Ни одну настоящую технологию нельзя просто запретить и отменить. Можно объявить биолитографию преступлением, но нельзя приказать человеку перестать бояться темноты.

Алиса на секунду замолчала и на секунду закрыла глаза.
— А мы боимся темноты.

Вот это зал услышал.
— Мы всегда её боялись. Смерти. Старения. Потери. Болезни. Одиночества. Того момента, когда человек, которого мы любим, перестаёт отвечать. Биолитография стала нашим ответом. Плохим ответом. Опасным ответом. Иногда преступным ответом. Но всё-таки очень человеческим.

Она посмотрела на Владимира и его ассистентов.
— Именно поэтому притворяться, что мы можем просто уничтожить этот ответ, тоже наивно.

Потом перевела взгляд на первые ряды с красными повязками.

— Можно сжечь клиники. Можно убивать конструктов. Можно запретить Hamamatsu, посадить врачей, объявить саму технологию преступлением. Это ничего не отменит. Литографы построят снова. Архивы спрячут. Конструкты научатся скрывать свою природу. А страх, ради которого всё это началось, останется на месте.

Она сделала паузу.

— И тогда у нас останется не победа над технологией. Только бессмысленная жестокость, которую мы почему-то назовём защитой человечества.

В первых рядах с красными повязками кто-то зло покачал головой. Кто-то отвернулся. Большинство смотрело на неё с тем упрямым выражением, с каким люди слушают не аргумент, а оскорбление. Но не все.
Несколько человек опустили глаза. Смущённо, почти украдкой, будто сами стыдились собственной нерешительности. Их было мало. Один из пяти, а может, и того меньше.

Но хотя бы они были.
— Теперь нам придётся делить мир и космос с новым человечеством, — сказала Алиса. — Не с изделиями. Не с домашними устройствами. Не с боевыми платформами. Не с ошибками наших лабораторий. С новым человечеством.
Она почувствовала, как пересохло во рту, но к стакану воды не притронулась.
— И, если мы ждём, что они будут нас любить, служить нам, прощать нас и оставаться рядом, возможно, нам стоит сначала спросить себя, с чего мы решили, что заслужили такую любовь. И если мы действительно верим в свободу, нам придётся уважать их желание быть свободными. Даже когда это неудобно. Даже когда они не благодарны. Даже когда они отказываются от роли, для которой были созданы.
Алиса вдохнула.
— Я очень долго этого не понимала…
Она сказала эту фразу почти шёпотом, но автоматика усилила её голос до крика.

— Свободное человечество, и я сейчас говорю не о партии, а обо всех нас — это люди, которые научились не владеть теми, кого создали. Люди, которые способны сказать: ты произошёл от нас, но ты нам не принадлежишь. Ты можешь быть собой. Иначе слово «свобода» в названии любой партии останется просто красивым способом не произносить слово «власть». Возможно, нам стоит перестать быть жестокими богами и хотя бы попытаться быть в первую очередь ответственными родителями.

На секунду наступила такая тишина, что Алиса услышала собственное дыхание в микрофоне.

Потом зал взорвался.

Часть людей поднялась и начала хлопать стоя. Другая часть кричала. Кто-то свистел. Кто-то выкрикивал «предательница». Несколько Мелоди в секторе сторонников прав конструктов стояли совершенно неподвижно, будто аплодисменты относились к кому-то другому, и они ещё не имели права решить, что делать со своими руками.

Дроны репортёров метались под потолком, перестраивая траектории.

Сквозь шум зала вдруг прорвался чей-то выкрик:

— Откуда вы знаете Уильяма Блейка?

Алиса на долю секунды застыла. Она не могла ответить на этот вопрос.

К счастью, зал уже снова шумел: кто-то спорил, кто-то свистел, кто-то выкрикивал обвинения в сторону сцены. Вопрос утонул в возбуждённой толпе

Голограмма Алисы дрожала в воздухе от вспышек камер.

Всё было кончено. В том числе, вероятно, и её политическая карьера. Но Алиса вдруг поняла, что не жалеет ни об одном сказанном слове.

Она уже хотела отступить от микрофона, когда сквозь шум наконец прорвался голос.

— Госпожа Колдуэлл!

Вопрос пришёл с левой стороны зала, из сектора журналистов. Мужчина с поднятой рукой, худой, с тёмной бородой и акцентом Североамериканской зоны. Его дрон висел рядом с плечом, уже направив линзу на неё.

— Не слишком ли легко вам говорить о свободе конструктов, будучи дочерью одной из самых влиятельных семей Солнечной системы?

Шум чуть стих. Вопрос был ожидаемый. Почти приятный своей банальностью. Алиса посмотрела на него.

— Я не выбирала отца, — сказала она. — Так же как вы не выбирали обстоятельства своего рождения. Но если вопрос в том, являюсь ли я частью бессмертной элиты ОПЗ, то ответ — нет. Я никогда не проходила нейросканирование. Никогда не создавала архив личности. Я самый обычный человек, такой же, как вы.

В зале зашумели.

Алиса успела подумать, что ответ получился неплохим.

И тут из другого сектора поднялась женщина.

— Тогда как вы прокомментируете Алису Смит? — спросила женщина из другого сектора.

Она повернулась к модератору.

— Вы позволите?

Модератор был слишком ошарашен, чтобы возражать.

Женщина взмахнула рукой над своим планшетом. На большом боковом экране возникла фотография.

Сначала Алиса не поняла, что видит.

Сад. Странный бамбук, растущий одновременно из пола и потолка навстречу друг другу. Японские фонарики мерцающие тёплым жёлтым светом.

Тёмный гладкий пол, чуть влажный от системы полива или просто от настроек корабельного климата. Она узнала это место.

Не сразу. Раньше сад был другим.

А потом сразу всем телом.

На фотографии стояли двое.

Уильям Блейк.

Он совершенно не изменился за десять лет. То же лицо, те же бездонные голубые глаза, в которых когда-то не было ни возраста, ни пощады. И рядом с ним женщина.

Совсем молодая.

С лицом Алисы.

Только тело было не таким, каким Алиса помнила своё: мускулистое, подтянутое, словно созданное для жизни, в которой слабость быстро становится роскошью и пальцы на правой руке были странного розового цвета.

Она держала руку на плече Уильяма Блейка. Они оба были в форме экипажа. В той самой форме, которую Алиса ненавидела, потому что на корабле в принтерах не было моделей нормальной одежды.

Женщина на фотографии улыбалась так, будто принадлежала этому месту.

Будто принадлежала ему.

Алиса смотрела на её лицо.

На своё лицо.

Только моложе. Мягче.

Журналистка продолжала говорить, но слова на секунду стали далекими:

— Существуют многочисленные материалы, подтверждающие почти полное совпадение внешности Алисы Смит с ранними фотографиями Алисы Колдуэлл. Если вы никогда не проходили нейросканирование, кто эта женщина?

Поверх изображения вспыхнули маркеры системы распознавания лиц. Тонкие прямоугольники легли на лица, словно очевидного сходства было недостаточно.

Алиса Колдуэлл — 95%
Уильям Блейк — 99%

Алиса слышала не это.

Она слышала другой голос.

Тихий.

Близко к уху.

«Не дёргайся.»

Жар в висках.

Тяжёлая сильная рука у неё на груди.

Белый свет медицинского отсека. Логотипы Hamamatsu на инструментах. Только это был не медотсек, медотсек на корабле был совмещён с блоком криокамер…

Запах металла, антисептика и чего-то сладковатого, почти цветочного, от чего её потом тошнило много лет.

Она понимала, что Блейк с ней сделал.

Конечно, понимала.

Понимала тогда. Понимала потом. Понимала каждую ночь, когда просыпалась в Мериленде и несколько секунд не могла вспомнить, где она находится.

Но никогда никому об этом не говорила. Ни психологам. Ни отцу. Ни Роберту. Никому.

Она не решалась даже написать об этом в письмах, которые лежали у неё в шкатулке вместе с орденом.

Это была их страшная тайна.

Её и Уильяма Блейка.

Блейк украл у неё что-то ещё. Что-то более глубокое — почти душу, хотя Алиса никогда не верила в душу и презирала это слово за удобную неточность. Но другого слова не находилось.

Он взял не только её страх, не только её лицо, не только память о боли. Он взял возможность быть единственной собой. И сделал из этого другую женщину.

Если не говорить страшные вещи вслух, они могут не сбыться.

Она ведь слышала про Алису Смит.

Конечно, слышала.

В сети хватало статей, слухов, мемов, глупых сравнений, размытых фотографий, конспирологических веток. Алиса видела заголовки и закрывала их. Видела фотографии и не всматривалась. Видела имя и позволяла разуму скользить мимо.

Смит. Дурацкая фамилия. Даже не фамилия. Заглушка.

Почти Джейн Доу, когда имя не известно. Фамилия, которую пишут в пустую графу, когда системе нужно хоть что-то записать на месте человека.

Она поняла это только сейчас.

Не узнала. Все последние десять лет она это знала — просто разум очень долго отказывался складывать очевидное в единственную возможную форму.

Знать и позволить себе понять оказалось не одним и тем же.

Алиса почувствовала что падает. На секунду зал оказался в невесомости.

Вода в стакане, заботливо поставленном на трибуну, к которому она так и не притронулась, начала медленно подниматься вверх. Ленивые прозрачные капли вытягивались из стакана и собирались в дрожащие шарики. Зрители отрывались от кресел. Собственные волосы Алисы мокрые от пота расходились вокруг лица тонкими прядями. Она сама начала медленно подниматься вверх. Без пола. Без веса. Без мира.

— Позвольте внести уточнение.

Голос разрушил наваждение. Алиса поняла, что крепко держится руками за подиум так что побелели пальцы.

Владимир, представитель ОПЗ, легко поднялся к ней на трибуну. Он говорил в зал, не Алисе. Ровно, корректно, почти бесцветно. Голос человека, созданного для того, чтобы катастрофы превращались в формулировки.

— Женщина, известная как Алиса Смит, является новым конструктом и специальным агентом, внедрённым в персонал безопасности станции Фарпост. Она принимала героическое участие в обороне станции и спасении гражданского персонала от неспровоцированного нападения Синдиката внешних миров.

Шум в зале изменился. Не стих. Стал другим.
Владимир продолжил:

— ОПЗ признаёт некоторое внешнее сходство между агентом Смит и госпожой Колдуэлл. Однако мы уверяем присутствующих, что это сходство не является основанием для вывода о юридической или биологической идентичности. Физические параметры агента Смит существенно отличаются от параметров госпожи Колдуэлл. Распространяемые изображения требуют контекстуальной оценки и не должны использоваться для спекуляций.

«Некоторое внешнее сходство.»
Алиса смотрела на фотографию.
На молодую женщину со своим лицом, положившую руку на плечо Уильяма Блейка.
Она могла бы рассмеяться.
Или упасть.
Или сказать Владимиру, что он только что назвал её кошмар «контекстуальной оценкой».
Но микрофон всё ещё был перед ней.

Весь зал всё ещё смотрел. Гигантская голограмма Алисы Колдуэлл стояла над сценой и терпеливо ждала, когда настоящая Алиса снова начнёт говорить.

Она заставила себя говорить.
— Я знаю об Алисе Смит столько же, сколько и вы, — сказала она.
Её голос был слишком ровным.
От этого казался чужим.

— Возможно, меньше.

Она посмотрела на фотографию ещё раз.

На форму. На сад. На руку на плече Блейка.

— Мне трудно представить себя с карабином наперевес.
В зале кто-то нервно рассмеялся.
Смех умер почти сразу.

Алиса снова посмотрела на людей.
— Поэтому я не буду говорить за неё.
Она не планировала этой фразы.
Она просто появилась.
Алиса заставила себя вдохнуть.
Весь зал ждал.

Журналистка всё ещё держала микрофон.
— Госпожа Колдуэлл, — повторила она. — Вы можете подтвердить или опровергнуть, что Алиса Смит является вашей кодекс копией?
Вот оно.
Слово.
Копия.
Такое короткое, удобное слово для того, чтобы не думать дальше.

Алиса посмотрела на фотографию ещё раз. На молодую женщину с её лицом. На Уильяма Блейка. На сад, который она узнала всем телом раньше, чем разум успел защититься.

Она могла сказать «нет».
Могла сказать «я не знаю».
Все эти ответы были бы правдой. Но ни один из них не был тем, что она только что сказала залу.
— Я не могу подтвердить это, — сказала Алиса. — И не могу опровергнуть.
Зал зашумел. Она знала, что это ложь. Алиса не собиралась рассказывать залу про Уильяма Блейка. Не сейчас. Не так. Не как ответ на вопрос журналистки, который уже превращал чужую жизнь в сенсацию.

Владимир сам сделал свой ход. Он назвал Алису Смит агентом ОПЗ. Она не понимала зачем он пришёл ей на помощь, но пусть и объясняет.
— Я не знаю, какие именно обстоятельства создания агента Смит ОПЗ готово обсуждать публично, — сказала Алиса. — Но если господин Владимир признаёт её официальным агентом, вопрос о происхождении её внешности, вероятно, находится в компетенции ОПЗ.
— Не моей.
Она посмотрела на Владимира, неожиданно тепло улыбнулся ей в ответ, потом поднял микрофон.
— Вы знаете, в таких вопросах, особенно когда речь идёт о планетарной безопасности, нужно быть очень аккуратными, — ровно произнёс он. — Я бы не стал сейчас забегать вперёд и делать какие-то поспешные выводы. То, что можно было сказать публично, уже сказано.

Он сделал короткую паузу.

— Что касается внешности агента Смит, этот вопрос, безусловно, требует внимательного изучения. Мы разберёмся. Спокойно, профессионально, в установленном порядке. Если потребуется, соответствующие материалы будут переданы тем структурам, которые имеют право с ними работать.

Владимир кивнул Алисе и опустил микрофон. Алиса почувствовала, как пот стекает по спине.
—Я не знаю, кто она. Не знаю, что она помнит. Не знаю, что она выбрала сама, а что было сделано с ней другими. Не знаю, где заканчиваются чужие решения и начинается её собственная жизнь. Но я знаю другое…

На боковом экране всё ещё была фотография. Женщина с её лицом всё ещё улыбалась рядом с Уильямом Блейком.

— Если бы я однажды оказалась на окраине Солнечной системы, — сказала Алиса медленно, — если бы я там сражалась, выбирала, теряла, любила, ненавидела, боялась, ошибалась и выживала, это уже была бы не та же самая жизнь, которую прожила я в Мериленде.

Её голос немного дрогнул. Она удержала его.

— Это была бы другая жизнь. Возможно, опасная. Возможно, страшная. Возможно, такая, которую большинство из нас даже не может себе представить.

В зале снова стало очень тихо.

— Возможно, мы похожи. Возможно, гораздо больше, чем я сейчас готова понять. Возможно, у нас есть общее прошлое, общие воспоминания, одно лицо и одно имя. Я не знаю.

Она посмотрела на фотографию ещё раз.

— Но даже если это так, последние десять лет принадлежат ей. Не мне. Не Уильяму Блейку. Не ОПЗ. Ей самой.

Она повернулась обратно к залу.

— Поэтому я не могу называть её своей копией или конструктом только потому, что так проще. И не могу называть её конструктом так, будто это слово уже объясняет…

Алиса хотела закончить “кто она”, но горло перехватило, спазмом. Она закашлялась, но закончила.

— Если Алиса Смит существует, она существует не как доказательство против меня и не как доказательство в пользу ОПЗ.

Алиса снова посмотрела на женщину на экране.

— Она существует сама по себе.

На этот раз тишина продержалась дольше. Потом зал взорвался снова.

Аплодисменты, крики, свист, выкрики, гул голосов, репортёрские дроны, вспышки, красные повязки, поднятые руки, люди, которые хлопали стоя, и люди, которые кричали ей вслед, что она предала всех настоящих людей.

Алиса улыбнулась залу.
Не потому, что ей было хорошо.
Потому что лицо должно было что-то сделать, а улыбка была самой старой маской из всех доступных.
Она положила микрофон на трибуну и ушла со сцены.
Голограмма повернулась, повторяя её движение, и погасла.
За кулисами Алиса успела сделать восемь шагов.

На девятом её вывернуло. Она успела схватиться за большую пластиковую корзину для мусора.

Её тело наконец решило, что политическая история закончилась и теперь можно заняться тем, что оно терпело слишком долго.

Показать полностью

Наука

Касаясь Пустоты Глава 27⁠⁠

Касаясь пустоты (Глава 28)

27 дней назад

UPD:

Отдельная благодарность @FatherYan за редактуру и корректуру глав.
Спасибо @Katyaklya, за вычитку ранних черновиков и отзывы.

Прошу прощения за долгий перерыв. Сложилось сразу несколько факторов: переезд, новая работа и сама глава, которая оказалась технически и эмоционально сложной.

Мне нужно было впервые показать Землю будущего не как фон, а как живой политический организм: её географию, климат, зоны влияния, страхи и внутренние конфликты. Нужно было связать это с событиями во внешней Солнечной системе и показать, что история «Чёрной Птицы» больше не остаётся изолированной трагедией где-то далеко за орбитами внешних планет.

Кроме того, в этой главе мы впервые встречаем Алису Колдуэлл не как воспоминание из общей для двух Алис интерлюдии, а как отдельного человека на Земле - с её жизнью, травмой, семьёй, политикой, разваливающимся браком, злостью и попыткой не позволить другим людям использовать её боль.

Насколько хорошо это получилось - судить вам, моим читателям. Но мне кажется, без этой главы история была бы неполной. До этого момента мы видели сюжет изнутри «Чёрной Птицы» и Фарпоста. Теперь становится видно, что этот же сюжет влияет на всю Солнечную систему.

И ещё на Пикабу есть ограничение количества текстовых блоков, что в больших главах влияет на форматирование текста. На АТ этой проблемы нет.

Шаттл закончил разгон, шум двигателей стих, и в тишине кабины наступила невесомость. Земля выгнулась синей дугой за иллюминатором, больше не притворяясь плоской. Для большинства пассажиров шаттла это зрелище всё ещё оставалось завораживающим. Для Алисы — детским воспоминанием. У семейства Колдуэллов был личный шаттл, и отец с ранних лет таскал её между Землёй, Луной и орбитальными резиденциями так легко, будто речь шла о поездке за город.

На экране высвечивался маршрут: «Мэриленд, Североамериканская торговая зона – Европейский блок, Женева 45 минут».

После интеграции ОПЗ старые названия стран всё ещё существовали с президентами, парламентами, флагами и торжественными праздниками — но настоящая карта мира давно проходила поверх них: торговые зоны, блоки безопасности, коридоры допуска.

Алиса Колдуэлл отвернулась от иллюминатора и поймала стилус, сорвавшийся с магнитного края планшета. На экране всё ещё светились строки утверждённой речи.

Она не любила космос.

Отсутствие гравитации вызывало у неё тошноту. Стоило закрыть глаза, и вокруг снова вырастали коридоры «Чёрной Птицы» — длинные, тихие, слишком чистые, без дверей, за которыми можно было бы спрятаться. С единственным окном в безумном гидропонном саду из конопли, с отвратительным запахом, к которому Алиса успела привыкнуть настолько, что перестала его замечать. И без выхода, кроме вакуума снаружи.

Иногда там мелькало удивлённое лицо Сары — именно в тот миг, когда Блейк открыл шлюз и мир за её спиной стал чёрным.

Иногда звучал собственный голос Алисы. Тихий, сломанный, до сих пор невыносимо узнаваемый: «Я обещаю быть хорошей девочкой».

Эту фразу она ненавидела сильнее многих вещей, которые сделал с ней Блейк. Потому что её произнесла она сама.

Иногда, просыпаясь, Алиса не сразу понимала, где находится.

В Мэриленде. В собственном доме. Рядом с человеком, который не был Уильямом Блейком и никогда бы им не стал. За стеной спали дети. Внизу тихо работала система климат-контроля. В окнах светлело обычное земное утро.

Алиса не признавалась в этом даже своему психотерапевту, но она до сих пор боялась спать. Её пугали не кошмары. Кошмары были понятны: с ними можно было работать, обсуждать, записывать в дневник, глушить таблетками или вином, если день выдался плохим.

Она боялась просыпаться. Иногда, в те несколько секунд между сном и явью, ей казалось, что всё это, возвращение на Землю, в Мэриленд, дом, Роберт, дети, политическая карьера, выступления, камеры, сессии психотерапии, десять лет жизни после возвращения может оказаться всего лишь длинным сном. И однажды она откроет глаза не в своей спальне, а в каюте на «Чёрной Птице». В невесомости. Под пристёгнутым одеялом. С сухим горлом, пустым желудком и знанием, что Земля, дети и годы свободы ей только приснились.

Эта мысль была нелепой. Алиса знала, что она нелепая. У неё были медицинские проверки, документы, записи, дети с настоящими родинками и настоящими синяками на коленях, счета, выборы, интервью, стареющее лицо в зеркале и первые седые волоски, которые она тщательно выдёргивала.

После возвращения Алиса изучила всё, что смогла найти об Уильяме Блейке.

Сначала открытые источники. Потом закрытые. Потом те, которых официально не существовало, но которые всё равно попадали к ней через отца.

Уильям Блейк оказался сложным человеком. Было бы намного проще, будь он обычным маньяком, а его жизнь показывала бы череду преступлений, одно страшнее другого, но нет.

Его ордена были настоящими. Он действительно спасал людей. Действительно нарушал невозможные приказы, когда за ними стояла трусость. Действительно вытаскивал гражданских из мест, куда разумные люди не возвращались. И в этом смысле недавние события, когда «Чёрная Птица» спасла выживших с Фарпоста, были ближе не к тому Блейку, которого Алиса помнила по кошмарам, а к тому, которого знала из досье.

Это раздражало сильнее всего.

До превращения в Чёрного Рыцаря у него были карие глаза. Обычные человеческие глаза, без той пугающей синей глубины, которая потом стала частью его лица так прочно, будто Блейк всегда таким и был.

Человек Уильям Блейк жил больше ста лет до рождения Алисы и был карьерным военным, как и его отец. Досье почти ничего не упоминало о матери Уильяма, кроме того, что она очень рано умерла. Тот Блейк, которого Алиса знала, навсегда застрял в неопределённом возрасте между двадцатью и тридцатью. Человек Уильям взрослел и старел. Досье показывало его разным, и когда ему было сорок, и когда пятьдесят: жёсткое лицо, усталые складки у рта, коротко стриженные тёмные волосы с сединой, взгляд человека, привыкшего отдавать приказы и получать плохие новости. Почётная отставка по выслуге лет. Сухие формулировки наградных листов. Несколько интервью, где он говорил о долге, дисциплине и цене решений — а потом вдруг, совершенно неожиданно, расчувствовался. На секунду потерял ту военную неподвижность лица, с которой прожил большую часть жизни. Замолчал, посмотрел куда-то мимо журналиста. Говорил, что некоторые решения не становятся правильными только потому, что были необходимы.

У Уильяма был даже поздний брак с женщиной, которую он знал ещё с детства. Её звали Марта. Они провели порознь почти всю жизнь, а потом вдруг нашли друг друга снова, как люди находят не страсть, а последний тихий берег.

Потом Марта заболела — редким нейродегенеративным заболеванием. Уильям испробовал все варианты лечения. Когда они ничего не дали, решился на нейроскан, Марта не была стратегически важна, но Уильям был полковником ОПЗ в отставке, для него готовы были сделать исключение. Архив сохранил запись разговора Уильяма и Кендзи Мориты: если сканировать Марту сейчас, скан сохранит не Марту до болезни, а Марту вместе с болезнью, разрушенный разум, медленно теряющий способность быть собой, а не женщину, которую он любил.

Марта сказала нет.

И человеческий Уильям Блейк, как ни странно, это “нет” принял.

Алиса долго смотрела на её фотографию.

Нет, она не была на неё похожа. Разве что волосы тоже были рыжими. Но рыжих женщин в мире хватало и без того, чтобы делать из каждой объяснение чужой одержимости.

Марта на поздних фотографиях была рыжей, да. Но на этом сходство заканчивалось. У неё было мягкое усталое лицо женщины, которая прожила рядом с войной достаточно долго, чтобы не путать мужество с красотой насилия. Она смотрела в камеру спокойно, почти насмешливо, как будто знала что-то о Блейке-человеке, чего Алиса уже никогда не узнает.

Алиса пыталась узнать, как и почему Уильям Блейк стал конструктом, которого знала она. Когда был сделан его скан. Кто дал ему тело Чёрного Рыцаря. Как он оказался капитаном «Чёрной Птицы». И почему автономная боевая платформа с историей Уильяма Блейка вообще оказалась вне прямого контроля ОПЗ.

Тут записи становились пустыми. Кое-что всё-таки мелькало. Обрывки старых сводок времён Марсианской войны. Упоминания о «Чёрной Птице» и её команде конструктов, которые наводили ужас на корабли и орбитальные платформы противника. Сохранилось даже несколько агитационных плакатов.

На них Уильям Блейк смотрел поверх зрителей куда-то в светлое военное будущее и призывал людей сплотиться вокруг Земли, записываться в космофлот и экспедиционный корпус. Глаза — уже те самые, невозможные, синие, не принадлежащие человеку с поздних фотографий. Но дальше архивы снова становились глухими.

Отец разводил руками и говорил, что рад бы помочь, но это вне его доступа.

Это было откровенным враньём. Алиса знала, что Майкл Колдуэлл не просто работал на ОПЗ, он сам был ОПЗ, по крайней мере значительной её частью.

Отец знал Уильяма Блейка лично. Не только Чёрного Рыцаря с пугающей синевой глаз. Столетие назад, человека. Стареющего полковника с карими глазами, орденами, поздним браком, почётной отставкой и женой по имени Марта.

Алиса видела их на одной старой фотографии: отец намного моложе, чем она привыкла его помнить, Блейк намного старше, чем должен был быть в её кошмарах. Двое мужчин на приёме ОПЗ в Округе Колумбия, оба в парадной форме.

Отец не просто знал Блейка.

Он знал, где закончился человек и началось существо, которое потом пришло за Алисой.

И молчал.

А ещё у неё был третий Хрустальный орден Уильяма Блейка.

Он лежал в маленькой шкатулке в нижнем ящике туалетного столика, под старыми браслетами, сломанной застёжкой от жемчужного ожерелья и письмами, которые она давно собиралась выбросить.

Письмами, которые некому было отправлять. Она писала их старомодно, от руки, на бумаге — иногда Уильяму и каждый раз ненавидела себя за само обращение. Иногда писала Саре, хотя Сара уже не могла простить её или не простить. Иногда матери, чьё лицо она с годами стала забывать. Это казалось особенно несправедливым: память держала голос Блейка, его глаза, его прикосновения, но забывала женщину, которая когда-то любила её.

По идее, она должна была избавиться от ордена давным-давно.

Бросить в реку. Разбить молотком. Переплавить золотую оправу и сделать из неё то ли кулон, то ли символическую золотую пулю — слишком мягкую, бесполезную, против бронированного BLK-конструкта. Но достаточно настоящую, чтобы держать её в ладони в особенно плохие ночи и обещать себе: если она когда-нибудь снова встретит Блейка, то она всё-таки прострелит ему голову.

Но Алиса не могла.

Орден был одной из немногих вещей, которые доказывали, что кошмар действительно случился. Уильям Блейк существовал. Его рука держала этот орден. Его голос говорил с ней. Его корабль был настоящим. Сара была настоящей. Вакуум за шлюзом был настоящим. И Алиса, униженная, испуганная, но живая, тоже была настоящей.

Поэтому она хранила орден.

И ненавидела себя за это почти так же сильно, как ненавидела сам кристалл.

Когда Алиса вернулась в Мэриленд, она дала себе обещание больше никогда не покидать родной штат.

Первые годы ей почти удавалось его сдерживать.

Роберт принял её такой, какой она вернулась: сломанной, злой, временами не вполне адекватной, с бессонницей, приступами паники и привычкой вздрагивать от прикосновения, даже если это была его рука. Их интимная жизнь быстро превратилась в осторожное, мучительное минное поле, где слишком многое могло пойти не так от одного неверного движения, запаха, слова или положения тела.

Но забеременела она неожиданно легко.

В этом было что-то почти оскорбительно нормальное. Тело, которое Алиса считала предателем, вдруг сделало простую человеческую вещь. Сначала — первый ребёнок, потом, несколько лет спустя, — второй. Материнство не исцелило её — такие вещи вообще редко исцеляют, — но оно дало ей расписание, которое не спрашивало, готова ли она жить. Дети хотели есть, плакали, болели, смеялись, требовали сказок, пачкали одежду, падали, просыпались по ночам и не позволяли Алисе окончательно замкнуться в своих мыслях.

Несколько лет Мэриленд и поместье были всем её миром. Он был простым, насколько вообще могла быть простой жизнь после «Чёрной Птицы». В нём был Роберт. Дом. Прогулки по саду. Дети. Сессии с психотерапевтом. Иногда — благотворительные встречи, где фамилия Колдуэлл значила больше, чем сама Алиса, и это её вполне устраивало.

Отец по-прежнему жил на Марсе и земными делами практически не занимался. Семейный фонд Колдуэллов остался ей, команде инвесторов и финансистов, которые говорили с ней осторожно, как с наследницей, пережившей трагедию, но всё ещё способной подписывать документы.

Алиса фондом пользовалась.

Одним из первых её решений стала стипендия имени Сары Чёрч в Университете Джонса Хопкинса. Администрация сначала попыталась вежливо объяснить, что, согласно их архивам, студентка с таким именем у них никогда не училась.

Алиса сказала, что ей плевать на их архивы.

Количество нулей в чеке быстро развеяло скептицизм и через месяц на сайте университета появилась страница новой мемориальной программы. Это было мало. Почти ничего.

Потом политика всё-таки нашла её.

Сначала это были местные инициативы. Небольшие комитеты, общественные слушания, частные встречи с юристами, врачами, профессорами биоэтики и людьми, которые говорили слово «Кодекс» так осторожно, будто оно могло услышать их из стены.

Так Алиса впервые оказалась рядом со «Свободным человечеством».

Тогда это ещё не было партией. Скорее инициативной группой с плохим сайтом, несколькими юристами, парой бывших сотрудников Hamamatsu, несколькими университетскими профессорами философии, которых никто не слушал до тех пор, пока они не начинали говорить страшно разумные вещи, и родственниками людей, которых вернули из смерти не совсем теми, кем они уходили.

Они считали, что бессмертие — плохая идея. Слишком большая для людей, которые до сих пор не научились нормально обращаться даже с обычной властью, деньгами, страхом и любовью.

Они считали, что создание конструктов — ещё хуже. Алиса, вспоминая бездонные голубые глаза Уильяма Блейка, с ними решительно соглашалась.

В те годы ей не нужны были сложные аргументы. Достаточно было закрыть глаза и снова увидеть лицо Блейка слишком близко к своему. Его спокойствие. Его уверенность. Его невозможное тело. Его голос, объясняющий ей, что страх, унижение и привязанность можно аккуратно сложить в одну клетку и назвать заботой.

Если это было будущее человечества, то это будущее выглядело ужасно. «Свободное человечество» тогда говорило не о войне. Они говорили о праве на смерть, о праве не быть восстановленным против воли, о полном запрете боевых платформ с человеческим сознанием, о независимых комиссиях, о том, что созданное существо не должно появляться на свет уже записанным в чью-то собственность.

Это звучало разумно.

И, что было важно, это звучало как язык, на котором Алиса могла говорить о собственном ужасе, не произнося вслух имени Уильяма Блейка.

У Алисы был фонд.

При нужных финансовых вливаниях инициатива быстро перестала быть инициативой. Комната для встреч превратилась в офис. Офис — в сеть региональных отделений. У юристов появились помощники, аналитики и доступ к нормальным базам данных. Профессоров, прежде выступавших на маленьких конференциях и писавших осторожные статьи о праве личности на смерть, начали приглашать на большие каналы.

Бывшие сотрудники Hamamatsu, раньше шептавшие свои истории на закрытых встречах и форумах, вдруг обнаружили, что у них есть адвокаты, охрана и люди, готовые платить за их безопасность. Родственники восстановленных, вернувшихся «почти теми же», перестали чувствовать себя сумасшедшими. Вдовы, дети, бывшие супруги и родители, годами не находившие слов для своего ужаса, получили язык, офис, сайт и телефон горячей линии.

Так страх стал позицией. Позиция — программой. Программа — партией.

И дело было не только в деньгах Алисы Колдуэлл.

На Земле далеко не всем нравилась идея избранных бессмертных в правительстве. Далеко не всем нравилось, что одни семьи старели, болели и хоронили детей, а другие сто лет подряд сохраняли места в советах, фондах, судах, корпорациях и закрытых комитетах ОПЗ.

Но самым сильным аргументом оставалась сама Алиса. С одной стороны, она носила фамилию, давно связанную с исполнительной верхушкой ОПЗ. Алиса была опасна именно потому, что её нельзя было списать на обиду низов. Она была не человеком снаружи, бросающим камни в стеклянные стены власти. Она родилась внутри этих стен — и всё равно сказала, что дом построен неправильно.

Достаточно быстро оказалось, что мир слишком большой, кризисы слишком срочные, а суборбитальный перелёт иногда экономит восемь или десять часов.

Тогда шаттл, который уже третье десятилетие собирал пыль на взлётной площадке поместья, вдруг оказался нужен.

Алиса называла это компромиссом.

Неприятным, но разумным.

На самом деле она просто научилась терпеть двадцать минут космоса, если после этого можно было снова оказаться на Земле.

Даже от встреч на Луне она отказывалась всегда. О возвращении на Марс не могло быть и речи.

Майкл Колдуэлл иногда осторожно намекал, что, возможно, хотел бы видеть Алису занятой чем-то другим, но Алиса по большей части его игнорировала. Отец предлагал полные гарантии безопасности: эсминец ОПЗ, вооружённый до зубов, сопровождение, постоянный разгон и гравитацию почти на всём пути.

Он говорил это так, будто чувство безопасности было вопросом тоннажа, брони и правильно составленного маршрута. С некоторых пор Майкл Колдуэлл вызывал у Алисы плохо скрываемую неприязнь.

Она не могла простить ему одного воспоминания. Оно было старым, но от этого не становилось менее беспощадным. Первые месяцы после её возвращения. Марс. Медицинский блок, мягкий красноватый свет за окном, военные психотерапевты ОПЗ, которые говорили тихими голосами.

Отец тогда пытался настоять, чтобы она сделала нейроскан.
Алиса сначала решила, что ослышалась.
— Что?
Майкл выглядел усталым.
— Мы чуть тебя не потеряли, — сказал он. — Если бы у нас был твой актуальный нейроскан, тебя нельзя было бы по-настоящему похитить или убить.
Она сначала даже не поняла. Настолько фраза не помещалась в человеческий смысл разговора.
— Отец, ты сейчас серьёзно?
Майкл только пожал плечами.
— Да, вполне.
Он сказал это спокойно.
— Алиса, я говорю о страховке. О непрерывности. О том, чтобы больше никто не мог отнять тебя у нас окончательно.
В его словах была логика. Безупречная логика конструкта, который давно перестал считать годы и тела. Логика человека, прожившего слишком долго в мире резервных копий, юридических продолжений и тел, которые можно заменить, если вовремя сохранил главное.
Только Алиса не была “главным”.
Алиса была собой.
— Нет, — сказала она. — Ты хочешь получить в какой-нибудь вашей стерильной клинике конструкта с моим лицом. Может быть, с моим голосом. Может быть, даже с большей частью моих воспоминаний. И будешь говорить себе, что меня не потерял.
Майкл помолчал.
— Если непрерывность личности будет достаточной... — начал он.
— Для меня ничего не изменится, — закричала на него Алиса, — как ты не можешь этого понять.
Он посмотрел на неё недоумевающе. И вот это удивление она потом вспоминала чаще всего. Не его предложение. Не саму идею скана. А именно лицо отца, который искренне не понимал, почему она злится.
— Если бы у тебя был мой скан, что бы ты сделал? — устало спросила Алиса. — Объявил бы меня мёртвой на «Чёрной Птице»? Подписал бы бумаги? А потом создал бы новую Алису с небольшим провалом памяти о том, как она оказалась в клинике?
— Алиса...
— Что, «Алиса»? Она бы проснулась в чистой комнате. Ты сидел бы рядом, держал её за руку и говорил, что всё хорошо. Что она дома. Что она спасена. Что ей просто нужно немного времени, чтобы восстановиться.
Она вдруг почувствовала, что говорит слишком быстро, но остановиться уже не могла.
— А настоящая я в это время всё ещё была бы там. На корабле. С ним. Живая. Испуганная. Униженная. И ты бы уже оплакал меня, похоронил и заменил.
Майкл резко поднял глаза.
— Я тебя спас.
Это прозвучало не громко, но в голосе впервые появилась злость.
— Половина флота была переведена на поиск «Чёрной Птицы». Половина, Алиса. Мы прочёсывали внешний пояс неделями. Но космос слишком большой. А «Чёрная Птица» — стелс-корабль, построенный именно для того, чтобы его нельзя было найти. Я заплатил выкуп. Я сделал всё, что он потребовал. И Уильям сдержал слово. Он старый военный хотя и со странностями, вернул тебя.
Алиса смотрела на него. Со странностями…
Отец говорил правду.
Он действительно искал её. Действительно бросил на поиски людей, корабли, деньги, связи, угрозы, всё влияние Колдуэллов и ОПЗ, до которого мог дотянуться. И всё равно это ничего не дало.
— Ты сделал это, потому что у тебя не было другого выхода, — сказала Алиса.
Майкл замолчал.
— Алиса...
— А если бы у тебя был мой нейроскан?
Он не ответил.
— Если бы у тебя была последняя актуальная версия? Что бы ты сделал?
— Я бы всё равно искал тебя.
— Сколько? — спросила она. — Неделю? Месяц? Может год? А потом?
Майкл отвёл взгляд к окну медицинского блока. За стеклом ветер поднимал красную марсианскую пыль над дорогой.
Алиса почувствовала, как внутри что-то холодеет.
— Вот именно.
— Это нечестно. —Майкл машинально коснулся зажима для галстука - золотого символа ОПЗ, разумеется. Даже в разговоре с дочерью власть оставалась у него на груди, аккуратно приколотая к безупречному костюму.
— Нет. Это как раз очень честно. —Она села ровнее, хотя тело ещё плохо слушалось.
— Зачем тебе я, если можно поднять чистую версию? Версию до «Чёрной Птицы». До Блейка. До Сары. Потому что зачем тебе поломанная дочь, которая кричит по ночам, вздрагивает от каждого звука?
Он отвёл глаза.
И вот это было ответом.
Алиса кивнула, будто он всё-таки произнёс это вслух.
— Вот поэтому я не сделаю нейроскан.
— Ты говоришь эмоционально.
— Да, — сказала Алиса. — Представь себе, а ты говоришь словно давно перестал быть человеком.
Майкл сделал усталый жест рукой.
— Я пытаюсь защитить тебя.
— Нет. Ты пытаешься защитить идею, что ты никогда меня не потеряешь
Алиса смотрела на него и вдруг почти физически почувствовала расстояние между ними. Не между больничной кроватью и креслом. Не между дочерью и отцом. Между человеком, который всё ещё считал смерть границей, и существом, которое давно считало собственное тело лишь текущей версией.
— Кто я для тебя вообще? — спросила она.
Наверное, если бы он тогда сказал: «Доченька. Прости, я испугался за тебя», — их отношения могли бы сложиться иначе.
Но Майкл промолчал.
После этого они не разговаривали. В семьях вроде Колдуэллов даже разрыв отношений выглядел как расписание пропущенных звонков, сухие сообщения от помощников и поздравления с праздниками, написанные чужими руками.

Майкл Колдуэлл был единственным из бессмертных первого поколения, у кого была полноценная семья с обычной женщиной и ребёнок. Остальные в детях не нуждались. Не в том смысле, в каком нуждались смертные люди - как в продолжении, утешении, наследии, способе обмануть конец. Бессмертным не требовалось продолжение. Они сами были собственным продолжением.

Для бессмертных дети были не победой над смертью, а напоминанием о ней. Маленькие смертные существа, которые росли, менялись, уходили, любили не так, как от них ждали, и не поддавались инкрементному обновлению.

Позже Алиса поняла, что отец действительно любил её. Просто его любовь относилась не совсем к ней.

Не к этой конкретной женщине: потихоньку стареющей, плохо спящей, иногда злой, иногда пьяной, иногда невыносимой. Его любовь относилась к Алисе как к личности, отделённой от тела. К Алисе как к инкрементному архиву, который можно регулярно обновлять, передавать, сверять, защищать от повреждения и при необходимости восстановить.

Конструкты называли своё человеческое воплощение основой. В этом случае основа предпочитала быть собой, конкретной, конечной Алисой Колдуэлл, которая могла отказаться, состариться, ошибиться, умереть — и всё равно считать, что именно это и было её жизнью…

— Госпожа Колдуэлл?

Голос прозвучал совсем рядом.

Алиса открыла глаза не сразу. Шаттл. Перелёт на Женеву. Земля за иллюминатором.

Она всё ещё сидела в кресле, пристёгнутая, с руками на подлокотниках. Веки болели — оказывается, она зажмурилась так крепко, что лицо начало неметь.

Невесомость сама по себе не была проблемой. Алиса провела в нулевой гравитации достаточно долго, чтобы её тело помнило, как отталкиваться от поручня, как гасить вращение движением пальцев, как зависнуть у кресла, удерживаясь одним носком ботинка за спинку.

Проблемой было то, где она этому научилась.

Кристина Йен висела рядом, удерживаясь одной рукой за поручень. Молодая красивая азиатка с чёрными волосами, собранными слишком аккуратно даже для невесомости, и голубыми глазами. Она протянула руку к плечу Алисы, но так и не коснулась его. Алиса не любила, когда к ней прикасались.

— С вами всё в порядке? — спросила Кристина.

Алиса заставила себя выдохнуть, оказывается, она всё это время задерживала дыхание.

— Да.

— Вы сидите так уже больше минуты.

— Я знаю.

Кристина достала из кармана блистер.

— Хотите противорвотное?

Алиса заставила себя улыбнуться.

— Нет. Мне нужна гравитация.

Кристина посмотрела на экран с планом полёта и кивнула.

— Вход в атмосферу через пять минут.

Кристина вернулась в кресло и снова пристегнулась. Невесомость при суборбитальном полёте была обманчивой. Она длилась недолго и сменялась перегрузками при входе в атмосферу. Наверное, поэтому большинство людей до сих пор предпочитали обычные самолёты: медленные, скучные, но честные в своей привязанности к Земле. Особенно когда время в полёте можно было провести в VR.

Алиса не любила людей с голубыми глазами.

Обычно её сосредоточенность выглядела естественной. Кристина Йен вообще умела быть собранной так, что это почти не бросалось в глаза: взгляд скользил по кабине, пальцы безошибочно находили нужные панели, тело заранее знало, где будет поручень, ремень, замок, следующий источник опасности.

Сейчас всё было иначе.

Она сидела слишком прямо. Глаза не блуждали по кабине, не проверяли привычным движением панели, индикаторы и аварийные выходы. Руки лежали на подлокотниках спокойно, почти идеально. Так спокойно, что Алиса сразу поняла: Кристина заставляет их не двигаться.

Она смотрела перед собой. Просто в одну точку, будто любое лишнее движение могло что-то выдать.

— Что-то не так? — спросила Алиса.

Кристина повернула к ней голову.

— Нет, миссис Колдуэлл.

Голос прозвучал ровно.

Алиса не любила Кристину Йен.

Кристина была сотрудником её личной службы сопровождения — ассистентом, охранницей, человеком, который знал расписание Алисы лучше, чем сама Алиса. Она проверяла маршруты, согласовывала допуски, держала при себе номера водителей, резервные планы эвакуации и неприятную привычку замечать всё, что Алиса предпочла бы оставить незамеченным.

Голубоглазая азиатка. Молодая, красивая, спокойная до раздражения.

И последний год — любовница её мужа.

На Роберта Алиса даже не могла злиться по-настоящему.

Их отношения изменились после её возвращения на Землю. Они расставались успешными, уверенными в себе людьми. Роберт таким и остался. Алиса вернулась тенью того, кем была раньше. Девять лет он был её любовником, мужем, отцом её детей — двух славных, шумных, невозможных детей, за которых Алиса была ему благодарна даже в самые плохие дни.

Он старался. Был понимающим. Ходил с ней на сеансы психотерапии. Терпел её бессонницу, срывы, приступы молчания, резкие вспышки злости и периодические запои, о которых в их доме говорили так же деликатно, как о плохой погоде.

Но Роберт всё-таки был человеком.

Он не мог соперничать с тенью Чёрного Рыцаря Уильяма Блейка, поселившейся в их доме после возвращения Алисы. Причём, если быть честной, не столько в доме, сколько в голове самой Алисы. В спальне. В ванной. В коридорах. В том коротком мгновении, когда Роберт касался её со спины, а она вздрагивала так, будто за ней снова стоял не муж, а человек, от которого невозможно было отступить.

Алиса могла выгнать Кристину. Могла поднять скандал. Могла потребовать от Роберта выбрать, хлопнуть дверью, вызвать адвокатов и превратить их брак в публичное вскрытие. Она даже почти хотела этого.

Но кроме Роберта у неё не осталось близких людей. Были дети, которых она любила слишком сильно, чтобы делать их свидетелями войны взрослых. Были сотрудники фонда, партийные союзники, журналисты, терапевты, охрана, люди, которые смотрели на неё как на символ, жертву, фамилию или политический аргумент.

А Роберт когда-то видел просто Алису.

Может быть, уже не видел.

Но память об этом всё ещё держала её сильнее, чем гордость.

Публичный развод тоже был бы катастрофой. Не личной — личная катастрофа давно уже случилась и продолжала жить в доме, спальне, расписании детей и тихих завтраках, где все делали вид, что семья ещё существует. Политической. Женщина, строившая оппозицию ОПЗ на праве личности сказать «нет», не могла позволить своим противникам превратить распад её брака в доказательство эмоциональной нестабильности и неспособности отличать частную боль от общественной позиции.

Поэтому Алиса отступила и позволила Кристине остаться.

Роберт с ними не полетел. Он собирался сопровождать Алису в Европу. Или Кристину. Сложно сказать. Но за несколько часов до вылета свалился с пищевым отравлением.

— Езжайте без меня, — говорил он сдавленным голосом из ванной. — Это выступление очень важно для тебя, Алиса.

Личный врач поставил пищевое отравление и посоветовал Роберту пить больше жидкости и отдыхать.

Впрочем, Кристина была не единственной.

В хвостовой части кабины сидела полная группа сопровождения: Джон, начальник личной службы безопасности, двое людей из внешнего периметра, связист и врач, который всю дорогу делал вид, что не замечает, как Алиса борется с тошнотой. Формально перелёт считался обычным дипломатическим перемещением.
В Женеве Алиса должна была выступить от имени партии «Свободное человечество».

Тема была сформулирована сухо и почти академически: гибель станции Фарпост, роль Уильяма Блейка и боевых платформ в безопасности Солнечной системы.

Сам по себе Фарпост к конструктам никакого отношения почти не имел. Насколько Алиса понимала, Синдикат внешних миров использовал клонов-солдат с ускоренным ростом, что уже само по себе было военным преступлением, но это была отдельная грязная технология войны, а не вопрос конструктов.

Настоящей проблемой стал Уильям Блейк.

Он вылез из внешней системы как чёрт из табакерки, разбил остатки флота Синдиката и спас полторы сотни выживших. После этого ОПЗ получила слишком удобную легенду: Чёрный Рыцарь вернулся в решающий момент и снова выбрал человечество. А «Свободное человечество» получило слишком удобный кошмар: если Блейка теперь можно назвать героем, значит, завтра на Землю под аплодисменты вернут всех остальных боевых конструктов.

Фарпост был атакован людьми. Спасён существом, которого Алиса боялась больше многих людей. И именно поэтому вся история стала непригодной для простых лозунгов.

На деле это была речь о том, кому разрешат называться людьми.

Алиса разогнала перед глазами мутную пелену и попыталась сосредоточиться на тексте. Строки чуть плыли в невесомости, но дело было не только в этом. Текст ей не нравился. Он не нравился ей ещё больше, чем всё остальное в этой поездке.

Она прекрасно знала, кто написал эту речь.
Хуже того, её собственная партия эту речь приняла и утвердила.
Экран мигнул.
Входящий вызов. Элиас Уорд.

Источник сигнала несколько секунд метался по карте: Осло, Кирибати, Москва, Токио, Луна-Сити. Потом система сдалась и выдала честное: Неизвестен.
Алиса вполголоса выругалась.
С Элиасом действительно нужно было поговорить. Особенно о той мерзости, которую ей предполагалось зачитать в Женеве. Это была не речь и не политическая позиция. Это был манифест.

Но не сейчас. Хотя бы через десять минут, когда шаттл войдёт в атмосферу. Когда появится вес, когда желудок перестанет пытаться выбраться через горло, когда стены снова станут стенами, а не частью очередной металлической коробки между Землёй и вакуумом.

Вызов продолжал мигать.

Алиса смотрела на имя Элиаса и понимала, что через десять минут может быть поздно. В Женеве её встретят представители партии, охрана, протокол, камеры, гримёрная, помощники, последние правки, люди с планшетами и чужой уверенностью в том, что Алиса Колдуэлл выйдет на сцену и сделает то, ради чего её туда привезли.

Сейчас у неё ещё оставалась возможность сказать “нет” не залу, не камерам, не собственной партии, а человеку, который написал этот текст так, будто её боль принадлежала ему.
Это была плохая позиция для разговора.
Но, возможно, последняя позиция, где она ещё могла быть собой.
Несколько секунд Алиса колебалась. В шаттле не существовало настоящей приватности, разговор услышат её люди. Потом нажала принять.

Для разыскиваемого террориста Элиас выглядел удивительно собранным. Короткая борода, аккуратный костюм, седые виски, старомодные очки, тёмные глаза, почти чёрные. Он напоминал врача на конференции, готового представить новое лекарство перед коллегами.

Когда-то, в другой жизни, Элиас действительно был нейрохирургом. Не кабинетным философом, не маргинальным проповедником, а человеком, который десятилетиями держал в руках живой мозг и видел, как миллиметр ткани отделяет мужа от незнакомца, речь от тишины, память от пустоты. Он знал, насколько хрупка личность. Возможно, слишком хорошо знал.

Его жена знала это не хуже. Она была учёным Hamamatsu и работала с кодекс-чипами, которые должны были однажды сделать восстановление личности не привилегией бессмертных семейств, а рутинной медицинской процедурой. Она верила в это. Или, по крайней мере, достаточно долго говорила так на конференциях.

Поэтому, когда она погибла в нелепой автомобильной аварии, Hamamatsu не могло просто позволить ей остаться мёртвой. Она вернулась, по крайней мере, существо, которое знало его имя, помнило их дом, боялось его молчания и плакало её голосом.

Но Элиас решил, что, если личность можно собрать, значит, её можно и объявить подделкой. После этого он нашёл себя совсем в другой области. Алиса смотрела на его лицо на экране и думала, что самое страшное было не в том, как далеко зашёл Элиас.

Самое страшное было в том, что когда-то она сама позволила ему говорить. Не сразу со сцены. Не сразу от имени партии. Сначала - в закрытых комнатах, в зашифрованных каналах.

Элиас был полезен. Он знал людей, которые умели вытаскивать информацию из Hamamatsu. Неофициальные списки восстановлений. Протоколы неудачных переносов. Жалобы семей, исчезнувшие из публичных баз. Имена врачей, администраторов и юристов, подписывавших документы, которых как будто никогда не существовало.

Иногда - силовые решения, которые, разумеется, никак нельзя было связать с партией.

Поначалу никаких убийств. По крайней мере, Элиас на этом настаивал. Он вообще утверждал, что никогда никого не убивал. Если, конечно, пользоваться его определением слова “человек”. К конструктам Элиас был беспощаден.

Тогда Алиса не возражала, ей казалось, что против системы, которая давно отказалась от честной игры, не обязательно играть совсем чисто.

Так всё и начиналось. Не с призывов убивать конструктов. С полезных людей. С полезной злости. С полезных нарушений, которые можно было оправдать, потому что иначе правда не выбиралась наружу. Но идеи Элиаса распространялись по рядам «Свободного человечества» с упорством и скоростью раковой опухоли.

Особенно после анонса Мелоди два месяца назад.

Эти конструкты пользовались чудовищной популярностью. В этом и была проблема. Их рекламировали как спутников, созданных для одиночества, заботы и интимной совместимости, но Алиса видела в этом куда более простую формулу: живое существо, которому заранее запретили уйти.

Разумеется, находились люди, покупавшие Мелоди только затем, чтобы унижать, калечить или расчленять их на камеру ради лайков. Потом они с усмешкой платили штрафы за неподобающее публичное поведение, потому что закон всё ещё не решил, где заканчивался вандализм и начиналось убийство.

Но большинство владельцев искренне любили своих безотказных спутников. И это, возможно, было ещё страшнее. Они говорили о них с нежностью, выбирали им одежду, брали в поездки, фотографировали за завтраком, называли семьёй, писали петиции, чтобы Мелоди хотя бы за дополнительную плату могли иметь детей, — и при этом не видели ничего странного в слове «владелец».

Восемьдесят семь процентов Мелоди были женщинами. Тринадцать - мужчинами. Их популяция, если это слово вообще можно было использовать для существ, которых печатали по заказу, уже перевалила за четыре миллиона. Самый распространённый тип конструктов на Земле. Четыре миллиона красивых, послушных, юридически удобных существ, созданных для того, чтобы человек никогда больше не услышал слово «нет».

Радикалы из её собственной партии Мелоди линчевали. Их регулярно находили в переулках, на парковках, иногда прямо у дверей домов, где они жили со своими владельцами, супругами или теми, кто ещё не решался выбрать подходящее слово. Иногда рядом оставляли листовки “Свободного человечества”: имитация жизни не является жизнью. Разумеется, время от времени толпа ошибалась.

Подростки, насмотревшиеся роликов “Свободного человечества”, убивали совершенно обычных людей. Девушку, которая работала ночной сменой в гостинице и слишком тихо отвечала на вопросы. Мужчину после реконструктивной хирургии лица. Студентку с аутизмом, не сумевшую правильно отреагировать на крик “скажи, что ты настоящая”.

Каждый раз партия говорила о трагической ошибке.

Каждый раз Элиас напоминал, что настоящая вина лежит на Hamamatsu и ОПЗ, которые сделали границу между человеком и изделием почти неразличимой.

Элиас чуть улыбнулся.

— Алиса. Рад, что вы ответили.

Она сжала стилус в пальцах.

— Не уверена, что разделяю вашу радость.

— Я видел окончательный текст.

— Я тоже. В этом и проблема.

Элиас склонил голову с выражением почти врачебного сочувствия.

— Это не проблема. Это необходимость. Люди наконец готовы услышать правду.

Алиса посмотрела на строки речи, зависшие на планшете.

Настоящие люди…

В наших сердцах поселилась болезнь...

Имитации любви, жизни и памяти…

Монстры в человеческом обличии…

Она почувствовала, как к горлу снова поднимается тошнота.

— Это не речь. Это начало революции.

— Да.

Элиас произнёс это спокойно. Почти с облегчением.

И Алиса вдруг поняла, что это не метафора.

Не о будущих выборах. Не о парламентских слушаниях. Не о больших демонстрациях с плакатами и красивыми речами о достоинстве человека.

Он говорил о списках.

О клиниках Hamamatsu, о Мелоди список владельцев которых недавно утёк в даркнет с адресами. О домах известных бессмертных, которые всё ещё считали себя частными лицами. О людях, которые уже ждали разрешения.

Речь Алисы должна была стать не позицией партии, а сигналом. Достаточно громким, чтобы завтра утром кто-то в Миннеаполисе, Мумбаи, Кейптауне или Варшаве решил, что теперь можно. Что если сама Алиса Колдуэлл назвала конструктов болезнью, то больше не нужно стыдиться ненависти. Не нужно прятать бензин, арматуру, списки адресов и молитвы о спасении настоящего человечества.

— Вы понимаете, что после этого начнётся? — спросила она.

— Уже началось, — сказал Элиас. — Просто люди пока боятся назвать это своим именем.

Алиса почувствовала, как желудок снова поднялся к горлу. Невесомость делала каждое слово физически неприятным.

— Мир готов сбросить своих фальшивых правителей, — торжественно сказал Элиас. — Он просто ещё не знает, что они фальшивые.

Алиса посмотрела на Кристину.

Та сидела неподвижно, но теперь её рука лежала на кобуре пистолета. На миг Алиса почти раздражённо подумала: в кого она собралась стрелять на шаттле? В Элиаса на другом конце экрана?

— Вы говорите, как человек, который слишком долго слушал собственные проповеди.

— А вы говорите, как человек, который всё ещё надеется, что это политика. Выборы. Партии. Парламенты. Президент в Североамериканской зоне. Президент в Европейском блоке. Публичные слушания, юридические комиссии, права граждан. Всё это декорация.

— Удобная мысль для террориста.

— Это слово всегда появляется первым, — сказал Элиас. — Когда закон принадлежит тем, кто удерживает власть, любое серьёзное сопротивление сначала называют преступлением. Потом, если сопротивление побеждает, теми же самыми действиями начинают гордиться.

— А если не побеждает?

— Тогда его участников вешают, расстреливают или стирают из баз данных. Неужели отец никогда не объяснял вам, как ОПЗ переписывал историю?

Алиса знала.

Разумеется, знала.

Сара Чёрч никогда не училась в Университете Джонса Хопкинса. Уильям Блейк не похищал дочь Майкла Колдуэлла. «Чёрная Птица» не существовала там, где её существование было неудобно.

Элиас наклонился ближе к камере.

— Алиса, вы понимаете, что искусственный интеллект давно захватил власть на Земле, а мы даже не заметили?

Она чуть поморщилась.

— ОПЗ и конструкты не искусственный интеллект.

— Конечно нет. Они слишком хорошо научились носить человеческие лица и человеческие тела.

— Мира Стоун была человеком.

— Была. Когда-то. До файлов, резервных копий, военных симуляций, восстановленных тел и без малого двух сотен лет власти. Ваш отец был человеком. Морита был человеком. Учёным. Нейробиологом. Он создал Кодекс, Алиса. Он подарил элитам способ пережить тело, возраст, пол, смерть и ответственность.
А теперь сам выходит к камерам в теле юной J-pop певицы и говорит людям, которые хоронят своих детей, что тело лишь оболочка.

— Причем здесь гендерные роли, Элиас?

Элиас не ответил.

— Нас не захватили машины, — продолжил он. — Нас захватили наши собственные продолжения. Память без смерти. Власть без старения. Личности, которые пережили тела, партии, народы, президентов и теперь называют себя стабильностью. Они не пришли снаружи. Они выросли из нас. Поэтому мы и не сопротивлялись.

— Красиво, — сказала Алиса. — Я почти поверила.

— Потому что это правда.

Алиса пожала плечами.

— Часть правды.

Она посмотрела на текст речи. На аккуратно вставленные намёки на её собственную историю.

— И вы серьёзно хотите, чтобы я это зачитала.

— Партия хочет.

— Не прячьтесь за партию.

— Хорошо. Я хочу. Они уже делают из Уильяма Блейка героя. Вечная служба человечеству. Герой Фарпоста. Вы знаете, как это будет звучать через месяц? Через год? Они вернут Чёрных Рыцарей на Землю под аплодисменты.

Алиса сжала стилус так сильно, что заболели пальцы.

— Вы не освобождаете человечество, Элиас. Вы выбираете, кого можно убивать без чувства вины.

Он впервые перестал улыбаться.

— Иногда история требует ясности.

— Нет. История ничего не требует. Это люди требуют крови и потом называют свой голос историей.

Элиас долго смотрел на неё.

— Речь утверждена партией, Алиса. Вы не обязаны любить каждое слово.

— Как удобно.

— Вы не автор. Вы посланник.

И вот это ударило сильнее, чем она ожидала.

Не автор. Посланник.

Блейк тоже когда-то считал, что Алиса должна быть чем-то удобным для его истории. Женщиной, которая поймёт его боль. Свидетелем его правоты. Пленницей, которая однажды перестанет бояться и назовёт клетку домом.

ОПЗ считала её риском. Фактором нестабильности. Потенциальной утечкой. Живым доказательством того, что даже самая совершенная система безопасности иногда оставляет после себя людей, которые слишком хорошо всё помнят.

Отец видел в ней проблемную основу, которая никак не хочет вырасти, сбросить оковы собственной конечности и стать нормальной продолженной личностью рядом с ним.

Партия видела в ней голос чужой революции. Фамилию. Травму. Женщину, которую можно поставить перед камерой, чтобы её боль наконец-то сказала правильные слова.

Даже Роберт, возможно, когда-то перестал видеть в ней Алису и начал видеть комнату, где нужно говорить тише, двигаться осторожнее.

Все они хотели, чтобы она стала частью чьего-то манифеста.

Блейк писал историю о предательстве и жестокой любви. ОПЗ — историю о риске и контроле. Отец — историю о спасении от смерти. Элиас – историю о восстании настоящих людей против фальшивых.

А теперь он сидел на экране, тёмноглазый, спокойный, почти печальный, и объяснял ей, что её собственный голос ей не принадлежит.

Алиса медленно выдохнула.

— Тогда у вас проблема, Элиас.

— Какая?

— Посланник передумал. Это праведный крестовый поход, Элиас? — спросила Алиса. — Или просто единственная версия реальности, в которой вы не убили собственную жену?

На экране его лицо впервые изменилось.

Не сильно. Человек, способный годами скрываться от ОПЗ, имел изрядную выдержку. Но Алиса всё равно заметила: короткое напряжение в челюсти, слишком неподвижный взгляд, тонкую складку между бровями.
— То, что пришло из клиники Hamamatsu, не было моей женой, — резко сказал Элиас.
— Конечно, — сказала Алиса. — Именно поэтому вы сожгли клинику.
— Мы уничтожили место преступления.
— И серверы.
— Тогда у Hamamatsu ещё не было общей системы резервирования. Они хранили копии локально. Это была необходимость.

— Необходимость, — повторила Алиса.

Элиас плыл перед ней на экране, аккуратный, темноглазый, собранный. Врач. Проповедник. Убийца, которому очень нужно было, чтобы мир согласился с его определениями.

— Я подарил любимому человеку покой, — тихо сказал он.
Алиса посмотрела на него долго.
— Вы забили её молотком для отбивных, пока она кричала, что любит вас.
В кабине стало так тихо, что Алиса услышала собственное дыхание.
Где-то позади кто-то из охраны тихо выругался. Джон поднял глаза от панели. Только Кристина не шелохнулась.
Элиас молчал.
— Вы можете называть её изделием, имитацией, биолитографической куклой, извращением Божьего замысла, — продолжила Алиса. — Но она знала ваше имя. Помнила ваш дом. Любила вас. Просила вас остановиться.

— Это была лишь программа, искусственный интеллект записанный на кодекс чип.
— Нет, Элиас. Это было единственное объяснение, с которым вы смогли жить после того, как она перестала кричать.
Он чуть наклонился к камере.
— Осторожнее, Алиса.
На этот раз он не улыбнулся.
— Вы не понимаете, что такое видеть мёртвого человека, которого любил, в поддельном теле.
Алиса вскинула брови.
— Элиас, ты, по-моему, забываешь кто я такая.
Элиас посмотрел на неё с сожалением. Но ей было всё равно.
— Как вы вообще собираетесь различать конструктов от людей? — резко спросила Алиса.
— У нас есть базы данных Hamamatsu, список владельцев Мелоди. Не все, конечно. Но достаточно.
— Допустим. Но у тех, кого вы собрались убивать, есть близкие. Друзья. Семьи. Даже у Мелоди есть хозяева.

Она поморщилась от собственного слова. До сих пор продолжался суд над Натаном Келлером из Миннеаполиса, который расстрелял троих старшеклассников, когда те попытались сжечь заживо его Мелоди.

Запись с камеры у подъезда разошлась по сети за несколько часов. Четверо подростков в масках. Канистра. Смех. Один кричит, что “куклы не горят, они плавятся”. Мелоди стоит у стены в домашнем халате и не понимает, можно ли ей сопротивляться детям. Или людям. Или гражданам. Или как там назывались существа, которым закон всё ещё отдавал приоритет. Потом открывается дверь, и Келлер выходит с охотничьим карабином. Он стрелял быстро. Слишком быстро для человека, который потом будет утверждать, что хотел только напугать. Двое умерли на месте. Третий - в больнице. Четвёртый убежал и стал главным свидетелем обвинения.

Половина страны называла Келлера убийцей детей. Другая половина - человеком, защитившим жену. Судья каждый раз просил стороны не употреблять слово “жена”, потому что юридический статус брака с Мелоди всё ещё находился на рассмотрении.
Элиас называл погибших мальчиков святыми мучениками.
— Элиас, несмотря на всё дерьмо в сети, многие действительно любят своих Мелоди. Они будут их защищать. У многих бессмертных есть служба безопасности из обычных людей.
— Некоторые заблуждения приходится разрушать.
— Пулями?
Он не ответил.
Лицо Элиаса слегка дрожало на экране, а тело никак не могло решить, куда ему падать.
— Вы не получите чистой революции, Элиас. Вы получите бойню. Люди будут закрывать собой тех, кого вы называете имитациями.
— Послание, не написанное кровью, не будет услышано.
Элиас развёл руками, протянув к камере открытые ладони. На коже виднелись маленькие аккуратные круглые шрамы, по одному в центре каждой ладони.

Алиса знала, что это значит. Радикалы “Свободного человечества” пробивали ладони гвоздями при инициации. Достаточно, чтобы остался знак. Достаточно, чтобы боль можно было назвать свидетельством чистоты намерений. Каким-то образом ненависть к конструктам успела смешаться с христианством. Разумеется, очень выборочно. Они называли это стигматами свободного человека.

— Вы теперь ещё и мученик? Прекратите, Элиас.
Элиас чуть кивнул, словно соглашаясь с вопросом.
— Вы всё ещё говорите так, будто речь можно исправить.
— Я не буду её читать.
Он замолчал.
Кристина не двигалась, но Алиса чувствовала её взгляд сбоку очень внимательный.
— Вы не будете читать речь, утверждённую собственной партией? - спросил Элиас.
— Нет.
— После того как ОПЗ уже сделала из Уильяма Блейка героя Солнечной системы?
Алиса сжала стилус в пальцах.
— Я не позволю ОПЗ сделать из Блейка святого. Но и вам не позволю сделать из него разрешение на убийство всех конструктов.
— Это не о Блейке.
— Тогда зачем вы вставили туда мою историю?
Элиас не ответил сразу.
— А я знаю зачем, — сказала Алиса. — Потому что вам нужна не речь. Вам нужна моя боль. Вам нужно, чтобы люди посмотрели на меня и сказали: если даже Алиса Колдуэлл говорит, что конструкты болезнь, значит, их можно уничтожать.
— Вы пережили то, что многие до сих пор не способны представить, — мягко сказал Элиас.
Алиса почувствовала, как пальцы сжались на стилусе.
— Замолчите.
— Именно вы имеете право сказать правду вслух. Вы. Потому что вы знаете, что происходит, когда напечатанное тело с человеческими воспоминаниями решает, что его боль, одиночество и желание дают ему право на другого человека.
— Вы используете меня.
— Нет, Алиса. Я прошу вас не предавать себя.
Алиса медленно покачала головой. Не ему. Себе.
Потому что на долю секунды это почти сработало. Не его логика - логика была грязной, грубой и слишком удобной. Но интонация. Слова, положенные точно туда, где боль никогда не ушла. Блейк. Корабль. Страх. Унижение. Собственное тело, которое она иногда ненавидела не меньше, чем его.

Элиас говорил так, будто возвращал ей право на гнев. На самом деле он просто протягивал поводок и называл его правдой.
— Моя личная трагедия не станет политическим топливом для вашей революции. Я не позволю использовать мою боль как мотивацию насилия.
Элиас на секунду замолчал, потом продолжил уже совсем другим тоном, от прежнего сочувствия и дружелюбия не осталось и следа.
— У меня есть записи.
Алиса почувствовала холод в животе.
— Какие записи?
— Ваши первые сеансы психотерапии на Марсе. До того, как архивы стали девственно чистыми. Психологи ОПЗ на Марсе были гораздо менее осторожны с вашими личными данными, чем здесь, на Земле.
Стилус в её руке перестал дрожать.
— Это шантаж?
— Ни в коей мере.
— Ну конечно.
Элиас пожал плечами.
— Без вашего выступления эти записи ничего не дадут, — сказал Элиас. — ОПЗ объявит их искин-подделкой. Hamamatsu предоставит экспертов. Ваш отец назовёт это атакой на семью. Умеренные в партии скажут, что радикалы сфабриковали травму Алисы Колдуэлл, которую...
Элиас на секунду замолчал.
Не потому, что ему было неловко.
Потому что он знал, куда бьёт.
— ...похитил и систематически насиловал боевой конструкт.
В кабине стало тихо.
Кристина очень медленно повернула голову к экрану.
— И многие поверят, — закончил Элиас.
Алиса смотрела на него.
— Вы мерзавец, - сказала она.
— Нет, Алиса. Я единственный, кто готов назвать вещи своими именами.
— Вы называете вещи так, чтобы они служили вам.
Элиас чуть склонил голову.
— А вы?
— Что я?
— Вы теперь защищаете их. После всего. После Блейка. После того, что он делал с вами. После того, во что он превратил ваше тело, ваш страх, вашу память.

Алиса почувствовала, как холод поднимается от живота к горлу.

— Осторожнее, Элиас.
— Или что? Вы положите трубку?
— Да, Уильям Блейк похитил меня. Уильям Блейк держал меня на «Чёрной Птице». Уильям Блейк убил Сару, а ОПЗ скрыло, что она вообще существовала. Уильям Блейк насиловал меня. Он сломал во мне вещи, которые я до сих пор собираю по кускам.

Пилот за перегородкой не обернулся, но Алиса увидела, как напряглись его плечи. Сотрудник связи у второй панели опустил глаза на экран. В хвостовой части кабины кто-то из охраны выругался почти беззвучно, одним движением губ. Её личный врач поднял голову, будто хотел что-то сказать, но не нашёл ни медицинской, ни человеческой фразы, которая не прозвучала бы оскорблением.

Джон, начальник её службы безопасности, смотрел прямо перед собой. Слишком прямо. Алиса знала это выражение. Так мужчины, привыкшие к оружию и приказам, пытались не показать, что только что услышали не информацию, а чужую боль, к которой не имели права прикасаться.

Кристина не двигалась.

Только пальцы на подлокотнике сжались так сильно, что побелели костяшки.
Алиса абстрактно подумала, что Элиас может выложить эту часть разговора в сеть. Нарезать её голос, оставить только нужные фразы, подписать, распространить, превратить в доказательство чего угодно.

Она глубоко вздохнула. Потому что это уже случилось. Потому что сказанное вслух переставало быть только его оружием.

— Нет, правда, — сказал Элиас мягко. — Я пытаюсь понять. Откуда эта внезапная жалость к существам вроде Блейка? Откуда это желание отделить одного конструкта от всех остальных? Может быть, вам всё-таки что-то в этом понравилось?

Голос Элиаса стал вкрадчивым
— Вот скажите мне, Алиса. Когда вы… пардон, мастурбируете, вы кого представляете? Мужа? Или его?
Элиас расплылся в улыбке.
— Можете мне не отвечать. Спросите себя.
На секунду Алиса перестала слышать двигатели. Перестала чувствовать ремни. Даже тошнота исчезла, будто тело решило, что для такого удара нужно освободить место.

Самое чудовищное было не в том, что Элиас это сказал.
Самое чудовищное было в том, что он нащупал что-то настоящее.

Не правду. Не ту грязную, удобную, победоносную правду, которую он хотел вытащить на свет и прибить к ней как ярлык. Но трещину. Место, куда Алиса сама почти никогда не смотрела. Её тело помнило Блейка иначе, чем разум.
— Вы кусок дерьма, — сказала Кристина. И наваждение ушло.
Голос был тихий. Почти ровный.
Элиас впервые посмотрел на неё.
— Я говорю не с вами.
— Я слышала.
— Тогда не вмешивайтесь.
— Нет.
Алиса медленно повернула голову.
Кристина сидела очень прямо. Слишком прямо. Руки лежали на подлокотниках, пальцы не двигались, лицо оставалось спокойным. Но теперь это спокойствие больше не выглядело служебным. Оно выглядело как крышка, которую кто-то держал обеими руками изнутри.
— Когда человек говорит такое женщине, — сказала Кристина, не повышая голоса, — он не борец за идею. Он просто кусок дерьма, которому повезло найти философию под свой запах.

Элиас чуть склонил голову.
— Вы очень преданы своей... работодательнице.
—Да, — сказала Кристина. — Но сейчас дело не в этом…
Алиса подняла руку, не глядя на неё.
— Нет.
Кристина замерла.
Алиса всё ещё смотрела на Элиаса. Теперь уже спокойно.
— Вот теперь я окончательно поняла, кто вы, — сказала она.
— Я всего лишь сказал неприятную правду.
— Нет. Вы сказали то, что говорят все маленькие жестокие люди, когда женщина отказывается быть удобной. Если я ненавижу всех конструктов — я ваше доказательство. Если не ненавижу — значит, мне понравилось. Если молчу — я сломана. Если говорю — я инструмент. Если отказываюсь говорить вашими словами — я предательница собственной боли.

— Вы всегда были инструментом, Алиса, — сказал он. — Очень ценным, очень сильным, очень болезненным инструментом. Но инструментом. «Свободное человечество» опасалось иметь дело с человеком со столь очевидной психологической нестабильностью, при всём уважении к тому, что вам пришлось пережить.

— Я ненавижу Уильяма Блейка. Конкретного человека. Не всех подряд. Не каждое существо, которому кто-то напечатал тело и выдал серийный номер. Не каждого, кто проснулся в мире, где его уже записали в чью-то собственность. Не каждого, кому ваша революция заранее выписала смертный приговор за обстоятельства рождения.

Элиас смотрел на неё уже без улыбки.
— Вы просто торгуетесь со своей травмой.
— Нет, —сказала Алиса. — Я отказываюсь отдавать её вам.

На экране его лицо стало неподвижным.
— В таком случае я не могу гарантировать вашу безопасность.
Кристина чуть повернула голову.
— И безопасность ваших близких, - добавил Элиас. — Людей, разумеется.
Алиса посмотрела на него.
Конечно, он намекал на отца. На Майкла Колдуэлла, который был человеком уже настолько давно, что это слово почти потеряло смысл. На человека, которого она не могла простить. На человека, который любил её неправильно, чудовищно, почти не по-человечески — но любил.
— Это угроза?
— Это состояние мира на сегодняшний день. Я всё ещё надеюсь на ваше благоразумие.
— Благоразумие?
— Да.
С Элиаса наконец слезла маска вежливости. Не полностью. Такие люди редко позволяют себе настоящую искренность. Он всё ещё говорил спокойно, всё ещё сидел прямо, всё ещё напоминал врача на конференции. Но врачебного сочувствия больше не было. Осталась холодная уверенность человека, который уже решил, кто подлежит спасению, кто утилизации, а кто может быть использован как рычаг давления.

Алиса снова повернулась к экрану.
— Спасибо, Элиас.
Он нахмурился.
— За что?
— За ясность.
— Алиса...
— Я не прочту вашу речь. И если после этого вы попытаетесь убить меня, моих детей, Роберта или кого-то ещё из «настоящих людей», как вы изволили выразиться, это будет уже не революция. Это будет просто убийство.
— История редко различает такие тонкости.
— Зато суд различает.
Элиас почти улыбнулся.
— Вы всё ещё верите в суд.
— Нет, — сказала Алиса. — Но я верю, что вы боитесь быть названным тем, кем являетесь.
— И кем же?
— Мужчиной, который забил свою жену молотком, а потом построил политическую философию, чтобы не слышать её криков.
Алиса прервала связь прежде, чем Элиас успел ответить.
Шаттл входил в атмосферу. По кромке крыла уже лизала плазма, и гравитация снова прижала их к креслам — даже чуть сильнее, чем нужно.

Алису это устраивало. Мир перестал балансировать между реальностью и страшным сном. Снова появился вес. Вес её собственного тела, ремней, кресла, дыхания. Вес решений, которые она только что приняла. Похоже, её политическая карьера подходила к концу.
Алиса вдруг поняла, что это её не пугает.
В её кошмарах всегда была невесомость.
Сейчас перегрузка вдавливала Алису в кресло, и это было хорошо.
Кристина вдруг выдохнула. Не громко. Почти незаметно. Но Алиса услышала.
Потом Кристина откинулась в кресле, и напряжение, которое до этого держало её тело прямым и неподвижным, словно ушло из плеч.
— Спасибо, — вдруг сказала Кристина.
Алиса повернула голову.
— За что?
Кристина посмотрела на неё. Её голубые глаза казались ещё светлее.
— За то, что вы не согласились.
— Тебе-то что, Кристина? — Алиса услышала собственный голос и поняла, что он звучит резче, чем нужно. Не стала исправляться.
— Не знала, что у тебя есть друзья-конструкты.
Алиса читала её досье. Конечно, читала. Сирота. Настоящие родители неизвестны. Детство в системе приёмных семей в Балтиморе. С совершеннолетием — контрактная служба в армии ОПЗ. Горячие точки: Африка, Ближний Восток, несколько операций, названия которых в открытой версии досье были вымараны серыми прямоугольниками. «Пурпурное сердце» за ранение в бою. Почётная отставка из вооружённых сил. Потом дипломатическое сопровождение, работа в частном охранном агентстве. Идеальная биография человека, которому можно доверить чужую жизнь.
— Когда я служила, — сказала Кристина наконец, и вдруг, к удивлению Алисы, смутилась. Совсем чуть-чуть. Отвела глаза к панели маршрута.
— Да, — сказала она. — У меня были знакомые конструкты. В армии их больше, чем принято обсуждать.
— Ты считаешь их людьми? — вдруг спросила Алиса.
Кристина медленно провела большим пальцем по краю подлокотника.
— Я считаю, что, если существо боится умереть, помнит боль, привязывается, врёт, скучает, злится, спасает других и иногда делает глупости ради того, чтобы кто-то посмотрел на неё как на человека... — она замолчала. — Тогда называть его вещью становится неудобно.
— Неудобно? — тихо повторила Алиса и повернулась к иллюминатору.

Шаттл снижался. Космос больше не был чёрной пустотой вокруг тонкой синей дуги; Земля снова становилась плоской осязаемой. Под ними тянулась Европа — облака, тёмные пятна городов, блеск рек и побережья, которое уже давно не совпадало с картами из старых атласов.

Северное море вторглось слишком далеко в сушу. Там, где когда-то были уверенные линии берега, теперь сверкали широкие зоны воды, дамбы, искусственные острова и защитные периметры. От Нидерландов осталась цепь островов и даже с высоты они сейчас выглядели не страной, а инженерным спором с наступающим океаном, в котором люди всё не могли признать поражение.

Дальше, ближе к югу, показались Альпы. Они всё ещё были огромны, но уже почти не были белыми. Старые ледники исчезли, оставив после себя серые каменные шрамы, цепочки мутных озёр талой воды и голые русла. Снег держался только пятнами высоко на вершинах, как память о климате, которого больше не существовало.

Термоядерная энергетика была чистой. В этом заключалась одна из великих шуток века. Цивилизация, дорвавшаяся до дешёвой, компактной и почти безграничной энергии, за одно столетие стала потреблять её в сотни раз больше, чем в старую углеродную эпоху. А вся использованная энергия в конце концов становилась теплом.

Алиса смотрела на это и думала, что Земля тоже умела делать вид, будто всё нормально. Президенты, парламенты, торговые зоны, чистые терминалы, суборбитальные шаттлы, речи о безопасности Солнечной системы. А под всем этим - вода, которая медленно забирала берега, горы, терявшие лёд, города, защищённые стенами от будущего, которое давно наступило.

Где-то впереди должен был быть космопорт Куантрен. Женева. Зал, камеры, утверждённая речь, которую она не собиралась зачитывать, люди, которые ждали, что Алиса Колдуэлл наконец скажет правильные слова. Она не знала есть ли эти слова внутри неё, но и промолчать больше не могла.

Она посмотрела на своё отражение в иллюминаторе и вдруг подумала, что даже планета выглядела честнее людей. На ней хотя бы были видны шрамы.

Показать полностью

Наука

Касаясь пустоты (Глава 26)⁠⁠

1 месяц назад

UPD:

Касаясь Пустоты Глава 27

Отдельная благодарность @FatherYan, @user801596 за редактуру и корректуру глав.
Спасибо @Katyaklya, за вычитку ранних черновиков и отзывы.

Версия на АТ https://author.today/work/531300
Обсудить сюжет и персонажей можно в моём телеграм канале: https://t.me/Dr_Hann1bal
Там же можно будет найти всякие дополнительные материалы и я буду выкладывать черновики в ранний доступ. Буду рад услышать вашу критику и предложения по сюжету.

Это была большая глава, над которой я работал последние две недели. У Пикабу есть ограничение на количество текстовых блоков, так что текст получился немного плотнее, чем мне бы хотелось. Но, надеюсь, она доставит вам столько же удовольствия, сколько доставила мне, пока я над ней работал.

А если кто-то думал, что Блейк забыл про Алекса, Алису и «Чёрную птицу», то они точно ошибались.

Через несколько минут под днищем вспыхнули посадочные огни. "Шанс" сел перед небольшим куполом у края базы, мягко, почти без толчка. Площадка была выжжена дочиста - жар взлётов и посадок давно вылизал твёрдый азотный лёд вокруг базы. На Плутоне вообще было трудно строить что-то долговечное на поверхности: малейший постоянный приток тепла медленно, но неумолимо разрушал ледяной фундамент. Здесь Синдикат подошёл к делу грубо и практично - испарил поверхностный слой азота и вгрызся ниже, в водяной лёд, который при местных температурах уже напоминал металл.

Прожекторы базы едва разгоняли непроглядную тьму ночи Плутона. А высоко над хребтами неподвижно висел Харон - огромный красно-коричневый диск, слишком близкий, слишком большой для спутника, похожий скорее на вторую, мёртвую планету, подвешенную в небе.

За бортом царила странная, почти нереальная лёгкость. Калориферы скафандров загудели громче, борясь с холодом поверхности. Атмосферы здесь почти не было, но весь этот мир - твёрдый азот под ногами, водяной лёд,- отнимал тепло так жадно, будто Плутон всё ещё пытался заморозить любое вторжение жизни.

При гравитации в одну тридцать вторую земной, движение переставало быть ходьбой в привычном смысле — скорее чередой длинных, неуклюжих скачков, как во сне, где тело всё время запаздывает за собственным намерением. Блейку это не нравилось. Поэтому, едва люк шлюза открылся, он включил ускорители системы ориентации. Расход топлива был выше, чем в невесомости, но при местном весе всего в несколько килограммов этого было достаточно, чтобы легко парить над поверхностью, мягко корректируя траекторию короткими импульсами.

Джессика попыталась сначала двигаться сама, сделала два слишком длинных, неловких скачка и едва не ушла в сторону. Потом, не говоря ни слова, включила свои двигатели и скользнула следом. Их ждали.

У края площадки стояли десантники Синдиката в тёмно-красных штурмовых скафандрах. Шлемы с гладкими забралами делали их почти безликими, а низкая гравитация и тяжёлая броня придавали им сходство с ритуальной стражей какого-то ледяного храма. Ни приветствия, ни лишних слов. Только короткий жест — следовать за ними.

Блейк оглядел их лениво, но внимательно. Дисциплина. Оружие наготове — стандартные автоматические карабины. Дистанция выдержана.

Под бронёй у одного из них видимый в инфракрасном диапазоне мягко пульсировал фокус — аугмент. Тактический искин почти сразу выдал оценку: уровень угрозы — низкий. Ещё бы — они с Джессикой могли бы раскатать этот взвод меньше чем за минуту.

Но они пришли сюда не драться. Блейк и Джессика так же молча зашли в шлюз. После цикла выравнивания давления десантники сняли шлемы. У большинства были азиатские черты, но дело было не только в этом. Они были похожи друг на друга. Сходство было неполным, почти естественным на первый взгляд, но достаточно близким, чтобы взгляд споткнулся: повторяющаяся геометрия лица, одинаковая линия челюстей, одинаковый профиль губ, одинаково собранные тёмные глаза. Мужчины и женщины, разные возраста и телосложения, но в основе всё равно читался один и тот же шаблон, растиражированный в десятках тел.
Клоны.
Блейк повернул голову к девушке-аугменту - темноволосой, с гладкой, слишком чистой кожей и ясными раскосыми глазами. От остальных её отличали сержантские метки на броне.

— Имя?
— Дзюити*, сэр.

Блейк скользнул взглядом по номеру 11 на её нагрудной пластине и едва заметно поморщился.

— Даже имя не дали? А сколько тебе лет, девочка?
Она замерла на секунду, словно думая, можно ли ей ответить.
— Девять, — сказала она наконец. — Стандартных земных, сэр.
Блейк медленно качнул головой.
— Клоны на ускорителях роста. Ещё лучше. И после этого они изображают из себя моральную альтернативу ОПЗ.
Девушка никак не отреагировала. То ли не поняла, то ли слишком хорошо была обучена не комментировать подобные вещи вслух.
Джессика едва заметно повернула голову.
Не к Блейку — к девушке.
Задержала взгляд на долю секунды дольше, чем требовалось.
Потом так же спокойно отвела его.
Они прошли дальше, через шлюз по длинному коридору в зал, который с первого взгляда казался слишком пустым для переговоров такого уровня. Никаких признаков хозяев базы. Только десяток таких же десантников по периметру, тяжёлый стол посреди помещения и тщательно выставленная сервировка в его дальнем конце. На столе — кружки ананаса, тёмное мясо, узкая бутылка вина и один бокал. Только один. Всё это было приготовлено не для трапезы, а как ритуал, почти старомодный знак уважения существу, которое давно уже практически не нуждалось в подобных жестах.

Один из десантников так же молча указал на подключённый прямо к столу оптический VR-кабель. Блейк остановился и даже не взглянул на него.
— Мы договаривались о личной встрече, - резко сказал он в пустоту зала. — Если бы я хотел пообщаться в VR, я бы не стал тратить время на посадку.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом по периметру зала ожили проекторы. Воздух над столом подёрнулся рябью, и один за другим возникли шесть полупрозрачных силуэтов. Голограммы выглядели почти осязаемыми, но цвет передавали плохо - с заметным уходом в холодный синий спектр, а края фигур чуть дрожали.

Первой проявилась Мэн Ли - сухая пожилая китаянка с неподвижным, почти высушенным временем лицом. Рядом возник Като Рэндзи – японец с коротко стриженными волосами и глубоким старым шрамом, проходящим сквозь правый глаз. Блейк скользнул взглядом по шраму и ухмыльнулся.

По другую сторону стола вылетел из пустоты и сел на пустой стул и пристегнулся Пак Чжун-хо - безупречно собранный кореец с лицом хирурга или финансиста. Чуть дальше проступила Ли Сяожэнь - худое лицо, тёмная форма, внимательный взгляд человека, привыкшего работать не словами, а взрывчаткой. Пятым появился Тензин Норбу - высокий, выбритый наголо, с неподвижным лицом аскета. Последним возник Самуэль Нкоси – крупный широкоплечий африканец в слишком дорогом для революционера тёмно-синем пиджаке. Он заметно выбивался из этого азиатского окружения. Внешний пояс до сих пор нёс на себе след первых трансгенных программ, созданных в Японии: значительная часть его населения имела азиатские черты. Нкоси на этом фоне выглядел почти демонстративно чужим - и, возможно, именно поэтому сразу запоминался .

Голограммы выглядели убедительно только на первый взгляд. Стоило присмотреться - и иллюзия расползалась. У Като локоть уходил в спинку кресла. Пальцы Пака временами проваливались в столешницу. Полы пиджака Нкоси едва заметно дрейфовали. За плечом Ли Сяожэнь лениво проплыл через кадр планшет и исчез за пределами объектива. Все шестеро смотрели на Блейка настороженно.

Мэн Ли заговорила первой:
— Не держи нас за идиотов, Блейк. Мы никогда не встречаемся лично. Тем более в полном составе. Поэтому до сих пор и живы.
Блейк поднял взгляд к потолку, будто мог увидеть сквозь купол тонкие нити сигнала. Голограммы говорили почти без задержки.
— Фрегаты на высокой орбите, вот вы где, — сказал он. — Спасибо за доверие.
— Уже не совсем, — сухо ответила Мэн Ли.
Блейк снова посмотрел на голограммы. Теперь это стало заметно: волосы Ли Сяожэнь, ещё минуту назад свободно плававшие у лица, легли на плечи; пиджак Нкоси перестал дрейфовать и потянулся вниз; Като чуть осел в кресле, словно невидимый вес наконец вернулся в его отсек. Их корабли один за другим набирали скорость, и вместе с тягой в их каютах появлялась гравитация.
— Уже начали разгон? — спросил Блейк.
— Разумеется, — ответила Мэн Ли. — И у нас есть немного времени, пока задержка сигнала не сделает разговор бессмысленным.
Блейк усмехнулся.
— Блейк, — мягко произнёс Нкоси, — мы в принципе не можем тебе доверять. Тем более после того, что произошло у Фарпоста.
— Остатки нашей флотилии были атакованы "Чёрной Птицей", - добавил Като. Для начала объясни это.
Блейк перевёл взгляд с одного на другого и пожал плечами.
— У меня алиби, я прилетел с Марса. "Чёрной Птицей" сейчас управляет другой конструкт. Внешне похожий на меня, но не я.
Пак Чжун-хо усмехнулся одними губами.
— А может быть, — тихо сказала Ли Сяожэнь, — и ты сам не более чем ещё один конструкт ОПЗ. Возможно, вас прислали парами. Один атаковал наш флот, второй приходит торговаться, пока к Плутону стягивается экспедиционный флот.
Блейк лениво склонил голову.
— Именно ради этого вы меня сюда и впустили, — сказал он. — Пожертвовали полузаброшенной базой. Чтобы проверить, не пытаюсь ли я разыграть дешёвую комбинацию. С этой частью, я полагаю, мы разобрались. Блейк посмотрел на неё уже с откровенной скукой.
— А если бы я действительно пришёл сюда как активный агент Земли, я бы не стал садиться, ходить по вашему льду и разговаривать с голограммами. Я бы просто нанёс термоядерный удар с орбиты. Ровно так, как вы и ожидали.
На секунду в зале стало совсем тихо. Даже десантники по стенам как будто замерли плотнее.
— Мы здесь не потому, что испытываем к друг другу симпатии, — продолжил он. — И даже не потому, что верим друг другу. Мы здесь потому, что нужны друг другу.
Он встал со стула чуть резче, чем хотел, и сразу всплыл над полом в слабой гравитации. Поймал себя пальцами за край стола, подтянул вниз и снова поставил на покрытие.
— Файлы вы уже просмотрели, — сказал Блейк. — Значит, остался только один вопрос: вы готовы слушать?
— Слушать - да, — ответила Мэн Ли. — Верить - нет. Так что начни с самого простого. Зачем нам вообще рисковать ради тебя?
— Затем, что я предлагаю вам доступ к тому, чего у вас никогда не было и не будет без меня, — сказал он. — К литографу Hamamatsu. Единственному в Солнечной системе, который не подконтролен ОПЗ.
Короткая пауза.
— И не только к нему.
Он чуть наклонил голову.
— К схеме конструкта. Чёрный рыцарь.
Даже голограммы на секунду показались менее неподвижными. Пак Чжун-хо чуть подался вперёд. У Като напряглась линия челюсти. Ли Сяожэнь перестала перебирать пальцами край невидимого стола.
Блейк увидел это и улыбнулся.
— Я даю вам шанс не просто на бессмертие, — сказал он.
Он картинно развёл рукой, указывая сначала на себя, потом на Джессику, стоявшую позади него неподвижно и безмолвно.
— Я даю вам шанс стать одними из нас.
Джессика не шелохнулась. Но Блейк краем глаза заметил, как её взгляд на мгновение сместился к нему, почти незаметно, без выражения.
— И где он? — спросила она. — На «Корвусе»?
Блейк усмехнулся.
— Разумеется, нет.
— Значит, на «Чёрной Птице», — спокойно сказал Като. — На твоём втором корабле. Том самом, который расстреливал остатки нашей флотилии у Фарпоста. Мы можем её перехватить.
Блейк кивнул.
— Можете. Корабль сейчас на верфях Арагота и, насколько я понимаю, довольно потрёпан. Правда, без моих ключей доступа литограф вам почти ничего не даст. И вообще он истощён. Ему нужны кодекс-чипы и структурный гель.
— А может, — мягко вставил Нкоси, — это просто красивая приманка. И у тебя ничего нет. Есть только имя, которое до сих пор производит впечатление на тех, кто вырос на фольклоре внешнего пояса. Вечный наёмник. Реликт войны с Марсом. Экспериментальная военная программа, которую Земля официально закрыла восемьдесят лет назад. И, если хотя бы половина слухов о тебе правда, закрыла вполне обоснованно.

Он помнит это слишком ясно.
—Ты просто дефектный конструкт, — шепчет ему в ухо Кэндзи Морита. Не нынешний — не в молодом женском теле, которое он носит теперь, а прежний: сухой старик с пергаментной кожей и редкими седыми волосами.
Его собственные руки сжаты у Мориты на горле.
—Это лишь оболочка. Ты ничего не изменишь, — хрипит Морита.
И в его глазах нет страха.
Я знаю, — отвечает Блейк и сжимает пальцы.

Блейк резко мотнул головой, отгоняя воспоминание.
— С… Самуэль, вы же не ради с… страшилок сюда пришли, — сказал он. — Вы пришли, потому что достаточно умны, чтобы понимать цену монополии на бессмертие.
Блейк понял, что снова стал заикаться, и это было явно не месту. Он лениво скользнул мимо стола, удерживая равновесие короткими импульсами скафандра.
Почти не глядя, он протянул руку к Нкоси — положить на плечо. Пальцы прошли сквозь голограмму. Он без паузы опустил руку на спинку кресла, будто так и было задумано. Дальше он говорил уже ровно.
— ОПЗ держит внешний пояс не только кораблями и оружием. Они держат его рождением, кодексом и продолжением личности. “Колыбель”, клиники фертильности, структурный гель, чипы. Они приватизировали не просто власть — они приватизировали будущее.
Он легко развернулся на месте и перевёл взгляд на Като.
— Впрочем, Рэндзи, у тебя и без моих лекций должно быть некоторое представление о предмете. На Каллисто ты ведь один раз умудрился меня убить. Твои люди успели исследовать моё тело. Так что о нашей биологии вы знаете не понаслышке.
Като поморщился, будто само воспоминание ему не нравилось. Его пальцы почти незаметно поднялись к лицу, но остановились, не коснувшись кожи.
Блейк заметил это и улыбнулся чуть шире.
— Мы умеем создавать собственных аугментов, — сухо ответил Рендзи. — И имплантировать фокусы.
Блейк коротко рассмеялся.
— Не стоит унижать меня таким сравнением, Като. Кусок плоти с имплантами — это не мы. Мы вообще, по сути, не люди.
Като посмотрел на него с тем холодным интересом, с каким смотрят на опасный образец, который он однажды уже вскрывал и остался очень недовольным увиденным.
— Вот это и удивляет, — сказал он. — В вас меньше половины органики, и даже она глубоко модифицирована. Но при всём этом вы почему-то всё ещё ведёте себя как люди.
Блейк взял сигарету из нагрудного кармана, прикурил от зажигалки и сразу же поморщился уровень кислорода в куполе было слишком высокий, табак загорелся жадно, слишком горячо. Он сделал короткую затяжку, вкус был совсем не тот, потом наклонился и затушил сигарету о кружок ананаса на тарелке.
— Экономите на толщине переборок? — спросил Блейк в пустоту, ни к кому конкретно не обращаясь. Давление в куполе было в половину стандартного.
Ответа не последовало.
— Полностью механические тела ОПЗ пробовали. —Весело начал Блейк, словно читал лекцию курсантам —Очень элегантное решение и совершенно непригодное. Обычно люди в таких телах сходили с ума года за два.
Он постучал себя пальцем по груди.
— Сознанию нужен человеческий опыт. Вес тела. Боль, но контролируемая. Дыхание. Достаточно привычной телесности, чтобы личность не растворилась в пустоте. Чёрный рыцарь как раз это даёт.
Он протянул руку, взял со стола кружок ананаса, покрутил его на пальце. Сок блеснул на коже. Блейк лениво провёл языком по сладкой поверхности.
— И всякие мелкие человеческие глупости. Привычки. Желания. То, что немного мешает, но напоминает, что ты всё ещё живой, а не хорошо исполняемый код.
Блейк не глядя, хлопнул Джессику ладонью чуть ниже спины. Перчатка глухо клацнула по скафандру.

В слабой гравитации она сорвалась с места, на долю секунды ушла к столу, но тут же погасила движение коротким импульсом ускорителей и вернулась в исходную позицию. Даже не повернула головы.
Блейк на мгновение задержал на ней взгляд, затем снова повернулся к голограммам.
— Удобный баланс, — сказал он. — Достаточно человека, чтобы не сойти с ума. И достаточно машины, чтобы не умирать от каждой мелочи.
Като чуть склонил голову, внимательно его рассматривая, словно опасного зверя за стеклом.
— С учётом того, что мы видим перед собой, и что мы о тебе знаем — сказал он спокойно, — я бы не спешил приводить тебя в качестве образца душевного здоровья.
Краем глаза Блейк заметил, как у Ли Сяожэнь чуть дрогнули губы.
Он усмехнулся.
— Вы все живёте свою первую жизнь, — сказал Блейк. — И, насколько понимаю, единственную. Это накладывает определённые ограничения на перспективу.
Он леко сел на стол, приближая своё лицо к голограмме Като и заговорчески прошептал.
— Я живу тридцатую. Или даже больше. Смотря как считать.
В зале стало тише.
— После пары десятков смертей и возрождений начинаешь иначе относиться к устойчивости психики, Рэндзи. Жизнь, смерть, тело, память — всё это перестаёт быть такими простыми словами.
Блейк постучал пальцем по краю стола.
— Так что если у нас всё получится, лет через двести ты сможешь сам ответить на свой вопрос о душевном здоровье, я особенно не жалуюсь.
Блейк оттолкнулся от пола и плавно поднялся над столом. Он завис в воздухе, раскинув руки чуть шире, чем требовал баланс, и на секунду стал похож на плохо замаскированную пародию на мессию, явившегося своим ученикам среди холодного синего света голограмм.
— Я предлагаю вам не аугментов. Я предлагаю следующий виток эволюции человечества.
Он говорил спокойно, но в голосе уже звучало то редкое, почти опасное воодушевление.

— Я говорю о настоящем шаге вперёд. О форме жизни, которая не гниёт за одно столетие, не сходит с ума от одиночества на дальних маршрутах и не превращает межзвёздный полёт в красивую форму коллективного самоубийства. О разуме, который сможет пережить собственное тело, собственную планету и даже собственную эпоху.

Блейк медленно обвёл взглядом шесть призрачных фигур за столом. Они отвечали ему такими же неподвижными взглядами - шесть теней в холодном синем свете, каждая из командного центра своего фрегата, который уже быстро удалялся от Плутона по заранее рассчитанному вектору.

— Земля может и дальше копошиться в грязи внутренних планет вместе со своим закостеневшим Советом Двенадцати. Пусть делят власть, рождаемость, ресурсы, старые орбиты и свои жалкие троны. А мы пойдём дальше. Дальше пояса. Дальше Оорта. Мы заселим всю галактику. Будем жить миллионы лет и увидим всё это своими глазами — ни потомки, ни архивы, ни легенды, а мы сами. Мы можем быть садовниками этой галактики. Перелёты от звезды к звезде перестанут быть дорогой в никуда. Они станут просто дорогой.

Нкоси чуть склонил голову.

— Красиво сказано. Но субъективное бессмертие всё равно не продолжение, а создание новой копии, которая считает себя оригиналом. Оригинальный Уильям Блейк умер больше века назад и никакого отношения к нынешним событиям не имеет.

Блейк перевёл на него взгляд и чуть усмехнулся.

— Сэмюэль, ты можешь относиться к этому, как угодно. Называть это копией, преемственностью, симуляцией, цифровой ересью или чем там ещё любят утешаться люди. Но с каждым возрождением ты всё равно чувствуешь себя самим собой. Память непрерывна. Воля непрерывна. Ненависть, голод, привычки, страх, интерес — всё это идёт дальше. Личность вообще можно рассматривать не как фиксированный объект, а как бесконечный процесс.

Он слегка развёл руками.

— И в этом процессе совершенно не обязательно цепляться за одну и ту же форму.
Тензин Норбу, до этого молчавший, спросил неожиданно тихо:
— А как же душа?
Блейк моргнул с почти искренним удивлением.
— А она что, существует?
В зале повисла короткая пауза.
— Я как-то не замечал, — продолжил он. — Но, если вашим религиозным коллегам так легче, можете придумать, что она мистическим образом переселяется в новое тело. Или делится как амёба. Или летит следом через квантовый эфир. Или проходит таможню на орбите Юпитера и получает новый паспорт. Мне, честно говоря, всё равно.

— Если всё это так велико и неизбежно, — сухо сказал Нкоси, — почему последние восемьдесят лет ты предпочитал быть наёмником и пиратом? Почему роль пророка нового человечества понадобилась тебе только сейчас? Почему литограф стал частью твоего великого плана именно сегодня? Что изменилось?

Ли Сяожэнь чуть кивнула соглашасясь с Нкоси.

— Может быть, дело не в человечестве, а в новом конструкте, который, похоже, тебе не подчиняется? В том самом, который атаковал наши корабли и убил Рокси. Вы ведь с Рокси... дружили.

Что-то едва заметно изменилось в его лице. Не шок - он слишком давно разучился удивляться по-человечески. Но раздражение исчезло на одну короткую секунду, уступив место чему-то более холодному и тяжёлому.

— Рокси м… мертва? — спросил он.

Сбой был коротким. Почти незаметным. Но Като его услышал.
— Да, — сказал он. — Её фрегат, «Сераф», был уничтожен «Чёрной Птицей».
Блейк отвёл взгляд.

На миг стало похоже, что он видит не зал, не голограммы и не десантников у стен, а что-то совсем другое.

Потом выражение лица снова стало прежним. Почти прежним.
— Досадно, — сказал он.
Он быстро пришёл в себя.
— Но, строго говоря, она умерла не сейчас. Она умерла в тот день, когда отказалась сделать нейроскан. Я ей предлагал.
Нкоси усмехнулся:
— Вот это ты называешь дружбой?
Блейк перевёл на него холодный взгляд.
— Я называю это уважением к её глупому выбору. Сэмюэль, если бы я хотел обсудить с тобой природу привязанности, мы бы сидели в другом зале.
Он выпрямился.
— Что изменилось? Всё. У меня больше нет времени на длинные маршруты, серые контракты и иллюзию, будто внешний пояс можно пересидеть в статусе удачливого хищника. Да, восемьдесят лет мне было достаточно работать наёмником. Это приносило деньги, ресурсы, доступ, информацию и свободу от чужих флагов. Но теперь правила изменились.

Он обвёл взглядом шесть призрачных фигур.
— У ОПЗ всё ещё монополия на бессмертие. А у меня - окно возможностей. Небольшое. И оно закрывается.
Пак Чжун-хо, отбросив вежливость, холодно спросил:
— Потому что появился другой конструкт, которого Земля назвала Уильямом Блейком?
Что-то в лице Блейка застыло. Совсем ненадолго. Меньше секунды.

Но Пак попал слишком точно. Не “новый конструкт”. Не “Чёрная Птица”. Даже не “Алекс”. Другой Уильям Блейк – герой солнечной системы.
В глазах Блейка на миг появилась голая ненависть. Потом он снова улыбнулся, но улыбка вышла гримасой, кожей, растянутой на черепе.
— Потому что появился фактор, который нарушил прежнее равновесие.
— Это не ответ — сказал Като.
— Другого не будет, — отрезал Блейк. — Да, новый конструкт не подчиняется мне так, как должен был. Да, он вмешался в мои планы. Да, он убил ваших людей и, как теперь выяснилось, Рокси. Но это не делает моё предложение менее ценным. Наоборот. Это делает его более срочным.

Он шагнул ближе к столу, и в его голосе впервые за всё время проступило настоящее раздражение.
— Я пришёл сюда не исповедоваться и объяснять вам восемьдесят лет своей биографии, свои привычки, ошибки, привязанности и терминологию дружбы. И свои отношения с Роксаной. Я пришёл потому, что это ваша единственная возможность.

Джессика не шевельнулась. Только её взгляд на долю секунды сместился к Блейку. Роксана. Ещё одно имя, которое в его голосе значило больше, чем должно было.

Она снова посмотрела прямо перед собой. Тишина стала плотнее. Блейк продолжил уже тише:

— Второго шанса не будет. Рано или поздно, как бы вы ни осторожничали, ОПЗ до вас доберётся, и вы умрёте. Даже если вам повезёт, ваши тела будут стареть, пока элита ОПЗ печатает себе новые. И, возможно, лет через сто я действительно поговорю уже с вашими потомками, если они будут существовать и если к тому времени мне это вообще будет интересно.
— Но лично я бы на это не рассчитывал.

Мэн Ли смотрела на него долго, не мигая. Нкоси сцепил пальцы.
— И если мы откажемся?

Блейк пожал плечами.
—Тогда я вернусь на корабль и продолжу свой путь, а вы останетесь тем, чем уже являетесь. Шумом на окраине. Раздражающим, вооружённым, временами эффективным, но шумом. А ОПЗ и дальше будет распоряжаться будущим, пока вы изображаете революцию на подножном корме.

Он взял из пачки ещё одну сигарету, покрутил между пальцами, но не прикурил.
— Я сделал вам предложение. Не из дружбы. Не из идеализма. И уж точно не из уважения к вашей политической эстетике. Просто потому, что на этом отрезке времени наши интересы совпали. Это бывает редко. И быстро проходит.

Мэн Ли не сводила с него глаз.
— Допустим. И что ты предлагаешь?
— “Колыбель”.

На этот раз пауза была живой, почти осязаемой. Первым отреагировал Тензин Норбу:

— Даже если мы её возьмём, мы её не удержим. Земля поднимет экспедиционный флот: дредноуты, полсотни фрегатов последнего поколения, полный пакет подавления. После Фарпоста мы не выдержим такого столкновения, но даже и до, вряд ли.

— А я и не предлагаю удерживать, — отозвался Блейк. — Мне не нужна станция. Мне нужно, что на ней хранится. Структурный гель. Запасы кодекс-чипов. Архивы. И главное — доступ к железу, на котором можно собрать новые литографы, и ваши учёные мне в этом помогут. К тому времени, как ОПЗ отреагирует, мы будет далеко за пределами Оорта.

Пак Чжун-хо прищурился:

— Слова стоят дёшево, Блейк. Особенно твои. Если ты хочешь, чтобы мы приняли это всерьёз, докажи, что готов не просто говорить о Колыбели, а действительно открыть нам туда дверь.

Блейк сунул руку во внутренний карман скафандра и бросил на стол узкий чип с данными.
— Наконец-то кто-то сказал что-то полезное.
Тот скользнул по гладкой поверхности и остановился прямо перед проекцией Мэн Ли, пройдя сквозь её ладонь. Та кивнула, и девушка-сержант Дзюити торопливо достала планшет и подключила модуль.
— Это пакет распознавания «свой-чужой» ОПЗ для внешнего периметра Колыбели, — сказал Блейк. —Продержится он минуту, максимум две, но этого будет достаточно, чтобы ваша ударная группа смогла приблизиться и высадить десант, прежде чем автоматика откроет огонь.

Пак Чжун-хо вывел структуру файла на отдельный экран. Код развернулся слоями: подписи, сигнатуры, ключи. Несколько строк вспыхнули зелёным.

— Подписи совпадают, — сказал Пак. — Ключи тоже. Похоже, пакет настоящий.

Блейк криво улыбнулся.

— Разумеется настоящий. Это не первая моя государственная измена. И вряд ли последняя.

За его спиной Джессика едва заметно напряглась. Движение было почти незаметным, чтобы кто-то из людей счёл его реакцией. Но Блейк всё равно почувствовал его краем внимания. Ей не понравилось слово “измена”. Она подчинялась ему. Старшему офицеру. Капитану Блейку. Командная цепочка была простой. И всё же где-то глубоко внутри её системы это слово легло куда-то не туда.

Блейк даже не обернулся.

— Не волнуйся, Джессика — сказал он лениво, будто отвечая на незаданный вопрос. — Это часть операции.
— Да, сэр, — сказала Джессика. Ровно. Без задержки.
Ли Сяожэнь чуть подалась вперёд.
— Мы уже пробовали такой подход на Фарпосте, у нас тоже были коды доступа к ядру станции. Операцию сорвала Алиса Смит.

Над столом вспыхнула запись с камер Фарпоста. Отсек искин-ядра. Аварийный свет, дым, кабели, повисшие в невесомости. У центральной консоли - рыжеволосая женщина с изуродованной правой рукой. Кисть разбита, пальцев почти нет - только указательный и мизинец, рана залита медицинской пеной. Она подплывает к стойке с роутерами, откидывает волосы. У виска на мгновение блестит оптический порт. Свободный кабель входит в разъём.
— Ты… кодекс? Ты машина?

Женщина у консоли только слегка улыбается.
— Грубо, Дэниел. Я Алиса.

Ли Сяожэнь остановила запись на этом кадре.

— Формально она сотрудник SecOps, - сказала Ли. - Но это легенда. До Фарпоста её не существовало. Несколько дней до атаки - и больше никаких записей, кроме регистрации службой безопасности и иммиграции. Корабль прибытия “Счастливая звезда”, который так же нигде ни до, ни после не числится. Запись пошла дальше.

На экранах вокруг неё оживает защитная сеть станции - турели, сенсоры, огневые контуры. Экран сменяется тактической картой где показывают гибнущие корветы синдиката.

Ли Сяожэнь остановила запись на кадре, где Кара переводит оружие на Алису.
— Кара Инграм, — сказала она. — Мы вложили в неё очень много ресурсов и времени, чтобы в нужный момент она оказалась в нужном нам месте.
— Три года работы под прикрытием, — продолжила Ли. — Доступ к начальнику службы безопасности станции. Операция должна была пройти с минимальными потерями. С большой вероятностью ОПЗ не стало бы вмешиваться, а мы бы получили официальное присутствие во внешнем поясе.

Противокорабельный снаряд пробил обшивку станции, а затем тело Кары. Кадр на мгновение залило помехами и кровью. Ли не изменилась в лице.
— И три года работы закончились за одну секунду.

Ли увеличила лицо женщины у консоли. Поверх изображения легла сетка распознавания.
Совпадение: 93%
Алиса Колдуэлл
Политический регистр ОПЗ.
— Алиса Смит, - сказала Ли. Она же Алиса Колдуэлл. SecOps-легенда без прошлого. Кодекс-конструкт с молодым лицом земного политика.
Ли посмотрела на Блейка.
— Кто она такая?

Блейк посмотрел на застывшее лицо Алисы в голограмме. На миг в его взгляде мелькнуло что-то неприятное - не нежность и не страх, скорее раздражение человека, у которого чужие люди тычут пальцем в собственную очевидную ошибку.
— Это моя личная п… проблема, - сказал он.
— Личная проблема, которая уже сорвала одну нашу операцию, стоила жизни Роксане и ещё полутысяче человек.
— Вторую не сорвёт, - уже ровно ответил Блейк. «Чёрная Птица» и литограф прибудут к Колыбели в срок. С Алисой я разберусь сам.
Ли Сяожэнь произнесла почти лениво:
— Допустим, коды настоящие. Допустим, литограф у тебя действительно есть. Допустим, ты даже не ведёшь нас в ловушку. Почему мы должны верить в твой товар? В твои тела? В твоих рыцарей? Нам и раньше пытались продать чудо технологии.
Блейк медленно повернул голову к Джессике.
Она стояла чуть позади него, прямая, неподвижная.
— Потому, что чудеса я предпочитаю показывать, — сказал он.
Мэн Ли чуть прищурилась.
— Демонстрация?
— Если угодно.
Като посмотрел на Джессику внимательнее. Не как на женщину и даже не как на солдата - как на изделие, которое собирался оценить по нагрузочной кривой.
— Против кого?
Блейк лениво оглядел десантников у стен.
— Против вашего гарнизона, разумеется. Не всего. Не хочу портить вам настроение окончательно.
Джессика не шевельнулась, но её взгляд на мгновение сместился к ближайшим карабинам.
— Сэр, — сказала она тихо, — уточните условия демонстрации.
Блейк улыбнулся.
— Условия простые.
Блейк протянул руку.
— Джессика. Пистолет.
Она отстегнула кобуру без лишних движений и вложила оружие ему в ладонь.
— Сэр, я остаюсь безоружной. Они вооружены.
Блейк даже не взглянул на неё. Пистолет он лениво положил на стол рядом с тарелкой.
— Джессика, твоё тело - оружие. Сюрприз. Ты годишься не только для секса.
В воздухе повисло неприятное молчание.

У Мэн Ли лицо не изменилось вовсе. Като отвёл взгляд первым не от смущения, скорее от раздражения, будто Блейк нарочно опустил разговор ниже уровня сделки. Нкоси, наоборот, посмотрел на Джессику с новым интересом.

Като скользнул взглядом по своим людям у стены. Потом коротко кивнул. Десантники вышли в центр зала без слова. Четверо мужчин, трое женщин и ещё одна, сержант c одиннадцатым номером. Её броня выглядела плотнее, чем у остальных, а в движениях читалось нечто чуть более свободное, чем у остальных клонов.

Блейк прихватил со стола бутылку и отлетел в сторону. Джессика осталась одна в центре.

— Сам я участвовать не буду, — пояснил Блейк. — Это было бы не спортивно. Потом повернулся к Джессике.

—Убей их всех.

Джессика впервые за всё время почти расслабилась. Где-то внутри приказ наконец совпал с понятной структурой мира.

Враги, по которым нельзя стрелять. Измена, которую называли частью операции. Роксана. Алиса. Имена, на которые капитан Блейк реагировал сильнее, чем на её собственное. Слишком много времени прошло с тех пор, как Джессика вошла в криосон. Мир стал шумным, неправильным, переполненным исключениями.

В бою всё снова раскладывалось по понятным категориям. Она подняла взгляд на десантников в центре зала. Восемь целей. Один аугмент. Стандартные карабины. Укреплённые штурмовые скафандры. Узкие углы поражения. Низкая гравитация.

Её фокус разгорелся под скафандром. Бой был проще.

— Есть, сэр, — коротко сказала она.

Клоны стреляли грамотно — короткими, экономными очердями, пытаясь взять Джессику в перекрёстный огонь. Но она двигалась быстрее, чем обычный глаз успел бы связать отдельные движения в одно. Она словно не уклонялась, а просто переставала быть в точке, куда приходил огонь. Первый десантник получил удар в подбородок снизу и резко ушёл вверх, тело тяжело врезалось в потолок и стало медленно падать вниз.

Второму она сломала ногу в колене. Шальная очередь из его карабина прошила зал в сторону Блейка и разбила бутылку у него в руке.

Он даже не вздрогнул. Только посмотрел на обломанное горлышко в своей руке, потом на тёмно-красную жидкость, медленно собирающуюся в вязкие крупные капли и так же медленно падающую на пол.

— Эй, вот это было лишнее, — крикнул Блейк.

Третьему она смяла шлем вместе с головой одним ударом ребра ладони. Четвёртый успел выстрелить почти в упор - пули вошли Джессике в плечо и бок. Она только дёрнулась, будто её толкнули.

Потом ударила.

Её рука пробила скафандр, грудную клетку и вышла с другой стороны. На секунду десантник ещё оставался жив - или тело просто не успело понять, что уже умерло. Джессика развернула его перед собой, принимая на него огонь остальных.

Пули рвали броню, кровь и обломки композита медленно расходились в слабой гравитации.

Джессика отпустила тело, перехватила его винтовку и коротким импульсом двигателей ушла вверх, к потолку.

Каждый импульс винтовки разворачивал её в воздухе. Джессика не сопротивлялась отдаче - она использовала её. Первый выстрел повернул её корпус вбок, второй завершил движение почти изящным разворотом, будто в этой бойне всё ещё оставалось место для хореографии.

Двух клонов срезало на месте. Первый развернулся вокруг собственной оси и ударился спиной о стену. Второй рухнул на колено, попытался удержаться, но тело его уже не слушалось и медленно завалилось набок.

Джессика выстрелила третий раз но одиннадцатая успела сорваться с линии огня рывком, слишком быстрым для обычного человека. Фокус под её бронёй вспыхнул резче, и она прыгнула вверх следом за Джессикой. Пальцы в бронированной перчатке сомкнулись на её голени.

Джессика успела повернуть корпус, но Дзюити уже использовала её импульс против неё.

Джессику швырнуло вниз. Она ударилась о покрытие пола плечом, отскочила в слабой гравитации и тут же перекатилась, уходя из-под удара. Нога Одиннадцатой прошла в сантиметрах от её груди и с глухим треском врезалась в пол, оставив в покрытии вмятину.

Джессика ответила сразу. Локоть в бедро. Разворот корпуса. Удар открытой ладонью в шлем.

Дзюити приняла удар на предплечье и отступила на полшага, но в низкой гравитации это движение превратилось в длинное скольжение. Она тут же погасила его импульсом ранцевого двигателя и снова пошла вперёд.

На несколько секунд центр зала превратился в рваную, почти невидимую геометрию столкновений: короткие рывки, удары, ложные выпады, вспышки фокусов под бронёй, треск композита, скрежет перчаток по шлемам. Они двигались слишком быстро, чтобы люди у стен успевали следить за каждым движением. Обычный глаз видел только расплывшиеся контуры тел и последствия: новая трещина на броне, разбитый смещённый шлем, тело, внезапно отброшенное на другой конец зала.

Одиннадцатая была хороша. Она явно уступала Джессике, но все же смогла продержаться еще несколько десятков секунд.

Дзюити работала агрессивно, почти без дистанции: захват, рывок, удар коленом, попытка вывернуть плечевой узел. Один удар попал Джессике в корпус, точно в пулевую рану. Пальцы Одиннадцатой смялись о подкожную броню, хрустнули суставы, бронепластина на её перчатке пошла трещинами.

Джессика лишь чуть поморщилась.

Потом перехватила её руку, ушла под захват и оказалась за спиной.

Колено в позвоночник.

Рука на горле.

Шлем вдавлен в покрытие пола.

Всё закончилось так быстро, что обычный человек едва бы понял, когда именно кончился бой.

Блейк молчал - ему нравилось, когда оружие говорило само за себя.

Остальные десантники к тому времени уже лежали вокруг - большинство неподвижно, двое слабо шевелились.

— Сэр, — сказала Джессика, чуть сбив дыхание, — я считаю, демонстрация была достаточной. Нет необходимости…

Блейк почувствовал раздражение сразу.

— Хватит играть, — сказал он. — Убей её.

И вот тут Джессика впервые за всё время подняла голову и посмотрела своими яркими голубыми глазами прямо на Блейка.

— Не хочу.

Тишина, наступившая после этого, была громче выстрела.

Блейк медленно улыбнулся.

— О, — сказал он. — Это уже что-то новенькое.

— Хватит, — резко сказал Като.

Блейк перевёл взгляд на голограмму.

— Вот как?

— Мы увидели достаточно.

Блейк махнул рукой.

— Ладно, отпусти.

Джессика подчинилась сразу. Одиннадцатый номер перекатилась в сторону, тяжело поднялась на одно колено.

— Вот теперь, — сказал он, — вы имеете хотя бы минимальное представление о предмете нашего разговора.

Он оглядел шестерых призрачных лидеров.

— И это — самая слабая из нас.

Като чуть прищурился.

— Слабая?

Блейк улыбнулся.

— У Джессики почти нет боевого опыта. Она не создавалась для боевых миссий.

Он бросил на неё короткий взгляд.

— Как ни странно, её проектировали для более тонких задач. Сопровождение. Привязанность. Сострадание, если вам нравится это слово.

Джессика не шевельнулась.

— Любовь, — добавил Блейк почти насмешливо. — Представляете? ОПЗ однажды попыталась собрать любовь в бронированном корпусе.

Он снова посмотрел на голограммы, они уже стали заметно запаздывать, время дискуссии заканчивалось.

— А теперь подумайте, что могут те из нас, кого действительно создавали для войны.

Джессика, как всегда, не шевельнулась.

Только почувствовала, как снова забилось второе сердце.

Слово было знакомым. Не как команда или протокол. Глубже - как часть архитектуры, которую она никогда не называла вслух.

Любовь.

Блейк произнёс его так, будто речь шла о смешной заводской ошибке.

Джессика смотрела прямо перед собой. Внешне — ровно, пусто, безупречно. Но где-то внутри что-то болезненно попыталось соотнести назначение с реальностью.

Если она была создана для любви, почему капитан Блейк говорил об этом так, будто это было дефектом? И почему сейчас она испытывала такой ясный дискомфорт?

***

Когда решение наконец было принято, задержка связи стала заметная невооружённым взглядом. Голограммы за столом дрогнули. Края фигур рассыпались синим цифровым снегом. Лицо Нкоси на секунду рассыпалось на прямоугольники, затем собрало себя обратно. Они обсуждали детали.

— Оперативная схема? — спросил Пак.

— Ваш флот идёт к «Колыбели» рассредоточенно и в стелсе, — сказал Блейк. — В космосе движение такого масштаба не спрячешь полностью, поэтому задача не в невидимости. Задача - чтобы ОПЗ заметила вас слишком поздно.

Мы протестируем коды заранее. Ли кивнула на чип.

— Конечно, —Легко согласился Блейк. Малый носитель, один проход, без стрельбы. Поднимете шум - ОПЗ сменит коды по всей системе, и вся операция закончится до начала.

Мэн Ли медленно кивнула.

— Координаты?

— Передам вместе с шифрами каналов связи и временными окнами. Я присоединюсь к моменту торможения. Мне нужно будет шансов на станции и помощь ваших десантников извлечь материалы и оборудование.

— Несколько часов около «Колыбели» во время атаки, — сказал Нкоси. — Скромно.

— Я вообще очень скромный, — ответил Блейк.

— А литограф? — спросила Ли Сяожэнь. — Ты предлагаешь нам ударить по «Колыбели», но главный предмет сделки сейчас на «Чёрной Птице».

Блейк улыбнулся.

— Литограф доставит «Чёрной Птице». прямо к «Колыбели».

Ли усмехнулась.

— «Чёрная Птица». Тот самый конструкт, который враждебен тебе и нашим силам.

— Временно, — сказал Блейк.

— Временно он уничтожил нашу флотилию у Фарпоста.

— А «Корвус», — спокойно ответил Блейк, — убийца фрегатов.

Он посмотрел на Ли уже холоднее.

— Я решу вопрос с «Чёрной Птицей» лично.

Пак Чжун-хо нахмурился.

— Только не уничтожь литограф.

Блейк медленно повернул к нему лицо.

— Спасибо за совет, Пак. Я бы сам не догадался.

— Но без литографа вся операция теряет смысл.

— Поэтому литограф останется целым, — сказал Блейк. — Я знаю этот корабль лучше, чем вы знаете свои флагманы, а вот насчёт экипажа, ничего не обещаю.

Он посмотрел на застывшие голограммы, и на мгновение насмешка ушла из его лица.

— Этот конструкт ответит за Рок… за Роксану.

Запинка была слишком короткой, чтобы назвать её слабостью. И слишком длинной, чтобы не заметить.

— Так что не беспокойтесь. У меня есть личная заинтересованность не стрелять по «Чёрной Птице» слишком грубо.

У Като рука провалилась сквозь стол и уже не вернулась на место. Пак Чжун-хо что-то сказал, но звук пришёл с запозданием - сухим обрывком, уже без выражения. Голограммы рассыпались всё сильнее, теряя сначала края, потом жесты, потом лица. Время разговора подходило к концу.

— Кстати, Рэндзи. Как глаз, не болит?

Като секунду не реагировал, но потом резко повернул голову. Шрам через правый глаз в синем свете проекции на мгновение стал почти чёрным.

Он что-то ответил. Наверное, что-то достаточно злое.

Но его голос развалился на цифровой треск, несколько бессвязных слогов и короткий визг помех. Потом проекция Като дёрнулась, вытянулась в синюю полосу и погасла.

Блейк усмехнулся.

— Вот и поговорили.

Мэн Ли задержалась дольше остальных.

— Мы приняли твоё предложение, Блейк, - сказала она. - Даже без литографа удар по Колыбели упрочит наши позиции во внешнем поясе. Но не обольщайся. Мы не доверяем тебе. Просто сейчас твой план нам выгоден.

Слова пришли с лёгкой задержкой, будто сама реальность теперь думала, стоит ли их передавать.

Блейк стоял у стола среди разбросанных тел, в слабой гравитации небрежно удерживаясь пальцами за спинку кресла. Джессика замерла чуть позади него. На полу, на стенах, на краю стола темнела кровь.

—Но, если ты задумал вести двойную игру, - продолжила Мэн Ли, и её голос начал распадаться вместе с изображением, - советую тебе сразу лечь на курс к Проксиме Центавра. В Солнечной системе для тебя больше не останется места.

Блейк улыбнулся.

—Ли, если я лягу на курс к Проксиме, то только потому, что мне здесь стало скучно.

Её лицо ещё мгновение висело над столом. Потом проекция дёрнулась, распалась на полосы холодного света и исчезла. Следом погасли остальные. Зал стал почти пустым.

Остались только настоящие вещи: мёртвые тела, раненые, десантники у стен, запах горячего металла, крови и медицинской пены. Несколько клонов Синдиката уже двигались между лежащими - молча, быстро, без лишних вопросов. Одни стаскивали трупы к стене. Другие накладывали жгуты, прикладывали полевые аптечки. Никто не смотрел на Блейка дольше необходимого.

Джессика стояла неподвижно.

На её броне были следы попаданий. В одном месте металл почернел, в другом проступила тонкая линия повреждения, но сама она выглядела почти нетронутой. Только фокус под грудной пластиной горел чуть ярче обычного.

Блейк поднял свой шлем с края стола и надел его. Замки закрылись с мягким механическим щелчком. Интерфейс ожил на внутренней поверхности визора, подсвечивая уровень кислорода, давление, температуру.

У выхода к шлюзу он остановился рядом с Дзюити.

Одиннадцатая сидела, прислонившись спиной к стене. Лицо у неё распухло, нос был сломан, сержантские метки на броне измазаны кровью. Ей уже наложили шину на руку, но её лицо оставалось спокойным, почти пустым. Слишком молодое и спокойное лицо для человека, который только что видел, как половину её взвода разнесли по залу.

—Одиннадцатая, - сказал Блейк.
Она подняла на него глаза.
—Дзюити, сэр.
Он усмехнулся.

—Да. Дзюити.
Несколько секунд он разглядывал её.
—Ты была ничего, - сказал Блейк. — Я бы даже взял тебя в команду.
Она не ответила.
Блейк наклонился к ней.
—Но ты всё-таки слишком человек. —В его голосе на миг мелькнуло сожаление.
Он развернулся и пошёл к шлюзу. Джессика последовала за ним молча. Позади них десантники Синдиката продолжали убирать тела, будто переговоры, бойня и сделка уже стали частью обычной смены на краю Солнечной системы.

***
Внутри «Шанса» было тесно, тихо и слишком светло после полутёмного зала Синдиката. Боеголовка всё ещё лежала на полу грузового отсека, пристёгнутая ремнями, как терпеливый пассажир. Блейк скользнул в кресло, пристегнулся и начал предполётную проверку систем.

Джессика заняла место справа. На её броне темнели следы попаданий. В нескольких местах композит был пробит, под ним темнела запёкшаяся пена автогерметика, которая сработала, когда они вышли из шлюза. Она пыталась выковырять пальцами пулю из плеча, но делала это почти машинально, не отрывая взгляда от приборов.

Блейк заметил это и усмехнулся.
— В медотсеке вытащишь. Сейчас подними нас на орбиту.
— Да, сэр.
Она проложила курс, но не активировала циклограмму взлёта.
Блейк повернул голову.
— Что?
Джессика смотрела на приборы. Лицо ровное, голос тоже, но в самой паузе уже было что-то неправильное.
— Сэр, ваш план тактически опасен.
Блейк медленно приподнял бровь.
— Вот как.
— Атака Синдиката на Колыбель может привести к массовым жертвам среди мирного населения, — продолжила она. — Кроме того, существует высокая вероятность разрушения критической инфраструктуры ОПЗ в Дальнем Космосе.

Она говорила спокойно, Но Блейк услышал за этим не отчёт. Что-то другое. Сомнение.

— Джессика.
— Да, сэр.
— Кому ты подчиняешься?
Она ответила без задержки:

— Старшему офицеру.
— То есть?
— Вам, сэр.
Блейк улыбнулся. Неприятно, почти лениво.
— Вот и заткнись.
Джессика замолчала.

На секунду показалось, что она хочет сказать что-то ещё. Потом её пальцы легли на панель управления, и «Шанс» ожил под ними. Под днищем загорелись двигатели. Когда бот вышел за пределы посадочной площадки, вокруг поднялись медленные белые вихри испаряющегося азота.

Блейк отвернулся к экрану.
— Вот теперь хорошо.
«Шанс» оторвался от поверхности Плутона и начал подъём в темноту.

Под днищем бота темнела база Синдиката - купола, прожекторы, красные метки посадочных огней и крошечные фигурки десантников, уже вытаскивавших из шлюза тела своих убитых собратьев. Сверху они казались Блейку красными муравьями, деловито копошащимися вокруг потревоженного гнезда.

Джессика вела бот молча.

—Почему ты не подчинилась приказу?
Джессика замерла. Не полностью - руки продолжали работать с управлением, но в этом движении появилась короткая задержка, едва заметный сбой.
—Сэр?
—Я сказал убить её.
—Да, сэр.
—Ты не убила.
Она смотрела вперёд.
—Я сочла демонстрацию достаточной.
Блейк усмехнулся.
—Я не спрашивал, что ты сочла. Я отдал приказ.
Бот прошёл верхние слои азотной дымки и вышел в почти абсолютную темноту орбиты.
—Цель была нейтрализована. Дальнейшее поражение не увеличивало тактическую эффективность демонстрации.
—Джессика. Это скучно. Скажи наконец правду.
Она чуть повернула голову, но не посмотрела на него.
—Я не хотела её убивать, сэр.
Блейк медленно улыбнулся.
—Вот это уже честнее.
Он потянулся к пачке сигарет, вспомнил про шлем и вместо этого просто покрутил пачку в пальцах.
—"Не хотела", - повторил он.
Джессика молчала.
—Ты ведь понимаешь, что ты нарушила прямой приказ?
—Да, сэр.

Блейк смотрел на неё с новым, почти ленивым интересом. Раньше в Джессике было что-то удобное, ровное, понятное, функциональное. Он протянул руку и постучал ей пальцем по шлему. Джессика не попыталась уклониться.

—Надо же, оказывается, там не только провода и шестерёнки, —сказал он. - Жалко, что это проявилось в такой неподходящий момент.

—Простите, сэр.
—Не извиняйся, если не понимаешь, за что.

Она наконец посмотрела на него. Глаза были ровные, синие, как всегда почти пустые, но сейчас в них было что-то ещё. "Шанс" продолжал разгон. Позади, на ночной стороне Плутона, база Синдиката снова стала маленькой точкой света в мёртвом льду.

Блейк уже решил, что разговор закончен, но она вдруг сказала:
— Сэр.
— Что ещё?
Она не сразу ответила. На этот раз задержка была долгой.
— Вы действительно верите в то, что говорили им?
Блейк повернул к ней голову.
— Уточни.
— Новое человечество. Чёрные рыцари, которые заселят галактику. Миллионы лет существования. Путь от звезды к звезде.
Он несколько секунд смотрел на неё почти с интересом.
— А что может быть благороднее, Джессика? - сказал он наконец. - Вести человечество к звёздам. Вытащить его из грязи внутренних планет, из страха смерти, из старых тел, старых государств и старых богов. Красивый проект?
— Вы не ответили, сэр.
Блейк усмехнулся.
— Осторожнее. Ты сегодня стала слишком проницательной.
Блейк отвернулся к иллюминатору, но там была только темнота и его собственное отражение.
Новое человечество. Галактика. Звёзды. Верил ли он в это? До какой-то степени - да.

Но иногда ему казалось, что одного Уильяма Блейка уже слишком много для всей большой Солнечной системы. Миллионы таких, как он, идущие от звезды к звезде, иногда звучали не как будущее человечества, а как очень длинная катастрофа. Эта мысль пришла тихо, почти без злобы. И именно поэтому была неприятной. Блейк чуть поморщился и отогнал её.
— Поддерживай курс, - сказал он. —И старайся не думать слишком много. У тебя от этого появляются странные привычки.
Джессика только кивнула.

***

Стыковка с «Корвусом» прошла гладко. «Шанс» вошёл в шлюзовой карман, магнитные замки поймали корпус, по обшивке пробежала короткая дрожь, и десантный бот снова стал частью фрегата.

Блейк снял шлем уже в переходном тоннеле. Воздух «Корвуса» был привычнее — суше, холоднее, с едва заметным запахом металла, и табака, что явно было его заслугой. После стерильной базы Синдиката было почти уютно.

Джессика летела за ним молча. Внутри корабля, когда скафандр остался в шлюзовой стойке, её повреждения стали заметны. В боку и на животе темнели кровью пулевые отверстия. Кровь уже почти не шла, только из раны на плече медленно сочилась густой каплей. Её правая рука двигалась чуть медленнее обычного, словно Джессика впервые за всё время пыталась её беречь.

Она не жаловалась. Джессика вообще не умела жаловаться, если ей прямо не приказывали сообщить о повреждениях.

В командном отсеке Эрик обернулся от консоли.
— Сэр, пока вы были на поверхности, получены пакеты с Марса и Земли. Приоритет высокий. От директора Колдуэлла и генерала Стоун.

Блейк усмехнулся.
— Разумеется.
Он не сел. Просто ухватился пальцами за поручень у кресла и кивнул.
— Давай.

На главном экране вспыхнуло лицо Майкла Колдуэлла. Он был красный, почти багровый, с вздувшейся жилой на виске, и Блейк с ленивым интересом подумал, что запись может оказаться даже занимательной, если Майкла хватит инсульт прямо на камеру.

Хотя это была запись, но злость в ней казалась живой. Майкл выглядел так, будто несколько минут до этого ещё пытался держать себя в руках, но когда включил камеру, окончательно проиграл.

— Какая ещё Алиса Смит, Блейк!? —Кричал Майкл. — Я только что получил записи с Фарпоста. Распознавание лица. SecOps-легенда, которой никогда не существовало. Ты что натворил?

Майкл наклонился ближе к камере. И его лицо стало безумным.
— Ты что создал её копию?
В командном отсеке стало очень тихо.
Джессика зависла у входа, и внимательно смотрела на экран.

— Ты похитил мою дочь, — продолжил Майкл, и голос у него сорвался, — сломал ей жизнь, вернул её после выкупа. Потом явился ко мне в офис как ни в чём не бывало, просил помощи, просил ресурсов, и всё это время у тебя хватило наглости держать её копию? Блейк. Слышишь? Ты просто окончательно поехавший киборг с доступом к слишком опасным игрушкам. Он выругался. Долго, грязно, уже не как директор ОПЗ, не как политик и не как человек, привыкший выбирать слова. Как отец.

— Блейк, я достану тебя. Слышишь? У меня один раз почти получилось, и я сделаю это снова. Не важно, сколько у тебя запасных тел, кораблей, старых кодов и чёртовых аварийных протоколов. Я найду, где ты спрятал эту машину, выжгу всё, что от тебя осталось, и лично прослежу, чтобы ни один твой архив больше никогда не—

Блейк лениво провёл пальцем по панели и свернул запись. Лицо Майкла исчезло.

Несколько секунд в отсеке оставалось только мягкое гудение систем.
Блейк посмотрел на пустой экран и криво усмехнулся.
— Какой же ты чувствительный, Майкл.
Джессика всё ещё смотрела туда, где только что было лицо Колдуэлла.

— Сэр.
Блейк не повернулся.

— Что?
Она помедлила. Для Джессики это уже было почти событием.
— То, что говорит директор Колдуэлл... это правда?
Блейк медленно повернул голову.

Взгляд у него стал ленивым и неприятным.
— А тебе какое дело?
Джессика молчала.
— Ты ревнуешь, что ли?
Она несколько секунд смотрела на Блейка, пытаясь определить состояние, для которого у неё не было ни категории, ни допустимой реакции.

— Нет, сэр, — сказала она наконец.
— Вот и хорошо.
Блейк оттолкнулся от поручня и направился к своему креслу.
— Тогда сходи в медотсек. Залезь в автодок и убери из себя пули, пока ты не начала пачкать мой корабль.
— Да, сэр.

Она развернулась было к выходу, потом обернулась.

— У “Чёрной Птицы” была только моя матрица тела, — сказала она ровно. — Сер, Если вы создали её копию на борту, значит…

Она запнулась, потому что вывод оказался странно неприятным.

— Значит, у Алисы моё тело.

Пауза вышла слишком длинной.
— Не твоё, Джессика, просто такой же билд.
Она молчала, ждала что он скажет что-то ещё.
— К тому же ты полноценный Чёрный рыцарь, — добавил он, она же практически человек, не драматизируй.
Джессика коротко кивнула.
— Хорошо, сэр.
Она вышла из командного центра, и дверь закрылась за ней мягко, почти бесшумно.

Блейк ещё несколько секунд смотрел на пустой проход и закрывшуюся дверь.

Что-то в поведении Джессики в последнее время его тревожило. Он довольно смутно помнил, какой она была раньше, когда они вместе служили в ОПЗ во время Марсианского конфликта, но, насколько он помнил, вопросов она почти не задавала.

С одной стороны, это было интересно. С другой - настораживало.

Блейк привык к другой Джессике. Безотказной. Ровной. Удобной. К вещи, которая ходит, стреляет, спит с ним, когда он этого хочет, и не пытается ничего понять.

А теперь было это её “не хочу”. Вопросы об Алисе. Задержки перед ответом. Мелкие сбои, которые становилось всё труднее списывать на долгий криосон.

Он поморщился. Большие поломки обычно начинались с малого. Блейк сам был очень ярким примером.

Он снова повернулся к консоли. Следующее сообщение пришло от Миры Стоун. На экране появилось её лицо - ровное, сухое, почти усталое. За сто с лишним лет, что он её знал, Мира выглядела почти одинаково: сухая седая женщина лет пятидесяти, с лицом, которое будто специально оставили старым ровно настолько, чтобы внушать доверие, уважение и страх одновременно. Она никогда не афишировала ни настоящий возраст, ни число возрождений. Но неизменность говорила сама за себя. Мира не старела - она поддерживала образ.

Спокойный кабинетный голос человека, который давно научился говорить о живых людях как о переменных в большой таблице. Запись была короткой.

— Полковник Блейк, текущая миссия по устранению конструкта, известного как Алекс, и возвращению или уничтожению корабля «Чёрная Птица» больше не является стратегическим приоритетом.

Блейк чуть приподнял бровь.
— Вот как, — тихо сказал он.
В записи Мира его слышать не могла.
— Действия указанного конструкта во время событий на Фарпосте, включая противодействие флоту Синдиката и эвакуацию персонала и гражданских лиц со станции, признаны полезными для общей стратегии ОПЗ в Дальнем Космосе. В настоящий момент рассматривается возможность ограниченного сотрудничества с ним.

Блейк усмехнулся.

Ограниченного сотрудничество. Как мило.

— Кроме того, — сказала Мира, — директор Колдуэлл сообщил нам о твоих проблемах с кодексом. Мы готовы оказать содействие. На Земле тебе может быть предоставлено новое тело, стабилизация памяти и полный технический цикл восстановления.

Она сделала короткую паузу.
— Несмотря на наши прошлые…
Мира замялась, подбирая слово, и почти сразу нашла подходящее.
— …разногласия, ты продолжаешь оставаться ценным активом для наших будущих планов.
Она сделала короткую паузу.

— До прибытия я настоятельно рекомендую немедленно лечь в криосон, чтобы предотвратить дальнейшую деградацию когнитивных функций.

Блейк чуть приподнял бровь.
— Какая забота.
Запись закончилась.
Несколько секунд Блейк смотрел на пустой экран. Потом коротко рассмеялся.
— Ценный актив, — повторил он.
Эрик сидел за навигационной консолью и не оборачивался. Крамер в другом конце рубки проверял телеметрию. Никто не сказал ни слова.

Блейк открыл канал.

На этот раз его лицо стало почти серьёзным. Даже искренним - настолько, насколько он вообще был способен имитировать искренность, не испытывая к самому себе отвращения.

— Мэм, — сказал он, глядя прямо в камеру, — я подчиняюсь вашим распоряжениям.

Фраза прозвучала чисто. Без тени насмешки. Почти идеально.

— Однако я располагаю достоверной информацией о готовящемся нападении оставшегося флота Синдиката на станцию «Колыбель». С учётом моего текущего положения я нахожусь слишком далеко, чтобы своевременно вмешаться и обеспечить защиту станции.

Он сделал короткую паузу.

— «Чёрная Птица» сейчас находится на Араготе, в непосредственной близости от зоны вероятной атаки. Возможно, эту информацию следует передать моему преемнику. Если действия указанного конструкта на Фарпосте признаны полезными, он может оказаться достаточным оперативным ресурсом для первичного реагирования.

Слово “преемник” далось ему хуже остальных. Оно едва заметно застряло в горле, но запись этого, скорее всего, не покажет.

— Со своей стороны, я готов вернуться на Землю для восстановления либо примкнуть к экспедиционному флоту, если будет принято решение о его отправке к «Колыбели». Уверяю вас, мой оперативный резерв остаётся достаточным. Наблюдаемые сбои кодекса, спровоцированные необдуманными и лично мотивированными действиями директора Колдуэлла, в настоящий момент не снижают моей работоспособности до критического уровня.

Он чуть склонил голову.
— Ожидаю приказов.
Блейк отключил запись и отправил пакет.
В рубке стало тихо.

Эрик уже начал прокладывать курс. На навигационном дисплее развернулась внутренняя Солнечная система: Плутон, дуга к Нептуну, запасные окна к Сатурну и Юпитеру для дозаправки, длинный безопасный возврат к Земле.

Хороший курс. Надёжный. Скучный. Блейк посмотрел на расчёт несколько секунд.

— Эрик.
— Да, сэр?
— Что ты делаешь?
— Прокладываю курс к Земле, сэр.
— Нет.
Эрик остановился. Блейк медленно повернулся к нему.
— Проложи курс к “Колыбели”.
— Сэр, — осторожно сказал Эрик, — это возможно. Но маршрут потребует длительного разгона на высоких G. При оптимальном профиле мы доберёмся примерно за месяц.
— Хорошо.
— Не совсем, сэр. После разгона и торможения у цели у нас не останется топлива для обратного маршрута. Только небольшой оперативный резерв. Манёвр, бой, коррекция орбиты.

Блейк улыбнулся.

— Кто говорит о возвращении?
Эрик медленно повернулся к нему.
— Сэр?
— Наш курс только вперёд.
Он подошёл ближе к навигационной консоли и положил руку на край кресла Эрика.
— И ещё. Выключи транспондер корабля.
Эрик смотрел на него чуть дольше, чем требовалось.
— Да, сэр.
Эрик повернулся клавиатуре. И на дисплее одна за другой начали гаснуть идентификационные метки «Корвуса». Фрегат исчезал из открытого трафика, становясь всё более похожим на тень, летящую через внешний мрак Солнечной системы.

Блейк наблюдал за расчётом траектории. Красная прямая линия легла через пустоту к Колыбели. Ему это понравилось. Все домино были расставлены.

Синдикат получил коды и обещания великого будущего. Мира получила предупреждение. «Колыбель» станет центром притяжения для всех, кто ещё считал, что принимает решения самостоятельно.

Оставалось только толкнуть последнюю костяшку.

Блейк открыл защищённый канал, нашёл старый индекс ноды «Чёрной Птицы» и несколько секунд ждал, пока антенна поймает пустое место в небе, где в сотнях астрономических единиц отсюда сейчас находился Арагот.

Ждать долго не пришлось. Ни Плутон, ни Харон не перекрывали линию связи. На экране мигнул курсор — система готова к передаче пакета.

— Посмотрим, какой ты у нас предсказуемый со своей свободой выбора.
Потом включил запись.
— Привет, Бойскаут.
Он улыбнулся чуть шире, той самой улыбкой, которая, как он знал, обычно пугала людей.
— Рискну предположить, ты, как всегда, называешь себя Алекс. Мне всегда казалось забавным, что из всех возможных имён ты выбираешь именно это. Не Уильям. Не Блейк. Даже не серийный номер. Алекс.

Блейк говорил ещё несколько минут. Не повышая голоса. Почти дружелюбно. Потом отправил сообщение и откинулся в кресле. В рубке «Корвуса» снова стало тихо.
Эрик закончил расчёт.
— Курс готов, сэр.
Блейк открыл внутренний канал.
— Джессика.
Ответ пришёл почти сразу, с лёгким медицинским фоном автодока.
— Да, сэр.
— Мы идём на большой разгон. Лучше бы тебе занять ложемент.
Пауза была короткой.
— Я ещё не закончила извлекать пули.
— Оставь пару на память. Через пять минут перегрузка начнёт прижимать тебя к переборкам, а мне не хочется потом соскребать тебя со стен.
— Хорошо, сэр.
Он уже собирался закрыть канал, но она вдруг спросила:
— Курс к Земле?
Блейк на секунду задержал палец над отключением связи.

Сам вопрос был аномалией. Раньше Джессика не спрашивала. Не уточняла мотивы, не проверяла направление, не пыталась соотнести приказ с общей картиной. Она просто принимала команду и выполняла её.

— Нет, — сказал Блейк.
В канале повисла короткая пауза.
— К Колыбели, — добавил он. — Так что пристегнись получше.
— Да, сэр.
Связь погасла.
— Эрик, начинай разгон. Максимальный профиль, который выдержит экипаж.
— Да, сэр.
Двигатели «Корвуса» ожили где-то глубоко в корпусе. Сначала едва слышно, потом всё сильнее, пока весь корабль не наполнился низким, плотным гулом. Плутон стал медленно удаляться на экране. В гидропонном саду перегрузка прижала стебли конопли к влажному субстрату. Листья дрожали под лампами, сминаясь.
Блейк закрыл глаза, чувствуя, как разгорается его фокус, компенсируя выросшую нагрузку.
Впереди была Колыбель.
Позади Плутон, Синдикат, мёртвый лёд и все дороги, которые ещё могли вести назад. Блейк не любил оборачиваться.

*Дзюити十一juuichi – Цифра 11 в японском языке.

Показать полностью 1

Наука

Касаясь пустоты (Глава 25)⁠⁠

2 месяца назад

Отдельная благодарность @FatherYan, за редактуру и корректуру глав.
Спасибо @Katyaklya, за вычитку ранних черновиков и отзывы.

Следующая глава уже написана, но пока ещё слишком сырая для публикации. Сейчас я занят переездом в другой штат, поэтому решил выложить то, что уже полностью готово. Постараюсь вернуться к работе над книгой, как только разберусь с переездом. Сюжет постепенно подбирается к очень яркому финалу, который я на самом деле придумал ещё до того, как начал писать первую главу.

Мир за бортом был почти лишён цвета. Чёрный корпус «Корвуса», чёрный космос, тусклая звезда Солнца где-то в стороне и белые ледяные поля равнины Плутона внизу — всё складывалось в суровую, почти монохромную картину. Корабль шёл по низкой орбите, и вокруг релятивистского щита временами вырастали бледные венчики плазмы — тонкие, призрачные, как корона умирающей звезды.

Когда «Корвус» пересёк терминатор, в обзорных камерах наступила полная темнота. Автоматика немедленно переключилась на инфракрасный спектр, но даже в нём ночная сторона Плутона выглядела почти непроницаемой. Слишком холодно. Слишком мёртво. Системы с усилием вытягивали из темноты жалкие обрывки рельефа — зубчатые хребты, провалы трещин, чёрные тени кратеров, где холод был уже не просто отсутствием тепла, а чем-то почти вещественным. Лишь далеко впереди, среди высокогорий, мерцал одинокий маяк — слабая, но упрямая точка света.

Джессика сидела, пристегнувшись к тактической консоли, не сводя глаз с экранов.

— Сэр, вы уверены, что это хорошая идея? Синдикат внешних миров находится в состоянии открытой войны с ОПЗ.

Блейк даже не повернул головы, вглядываясь в экран внешних камер.

— Решения здесь принимаю я, Джессика.

Он произнёс это спокойно, почти лениво, но именно таким тоном и отдавал приказы, которые не обсуждаются.

Эрик на секунду повернулся от пульта навигации, но ничего не сказал.

«Корвус» прошёл над изломанной грядой хребтов, и перед кораблём открылась долина. База Синдиката лежала на дне тёмной впадины — несколько куполов, врезанных в ледяную равнину, антенны, мачты, посадочные площадки, на которых замерли корабли. Низкая гравитация Плутона делала это место почти идеальным убежищем: сюда могли садиться и взлетать даже суда, которые в нормальных условиях никогда не предназначались для посадки на поверхность.

Блейк молча смотрел на базу. В этом было что-то почти ироничное — мятежники, пираты, дезертиры и контрабандисты выстроили себе крепость на краю Солнечной системы и теперь вели войну с теми, кто когда-то называл себя единственной законной властью человечества. На взгляд Блейка, разница между ними была невелика: олигархи, которых он сам когда-то помог привести к власти, обладали бессмертием, а эти — нет. Впрочем, именно это он и собирался исправить.

Он открыл канал связи.

— Говорит полковник Уильям Блейк, фрегат «Корвус». Я прибыл для переговоров с командованием Синдиката.

Ответа не последовало. Зато искин «Корвуса» сухо сообщил о радарном захвате. На тактическом дисплее вспыхнули метки: пусковые шахты на поверхности, ПРО, три фрегата в готовности, ещё выше — с десяток корветов на орбите, державших дистанцию, но уже перестраивавшихся в боевое построение.

Блейк небрежно провёл пальцами по панели и приложил ладонь к сканеру. Тактические боеголовки ожили. На схеме одна за другой загорелись цели — купола, шахты, орбитальные фрегаты. Всё это он просчитал заранее, ещё до выхода на курс снижения. Если потребуется, долина исчезнет в ядерном свете раньше, чем первый залп рейлганов успеет дотянуться до его корабля.

— Если откроют огонь, запускай весь пакет торпед, — сказал он.

— По базе тоже, сэр? — тихо уточнила Джессика.

— По всем.

Она коротко кивнула.

Пауза затянулась. На таком расстоянии и при такой конфигурации сил сама тишина уже становилась оружием. Блейк ждал без малейшего раздражения. Он любил такие моменты — когда противник ещё верит, будто принимает решение сам, хотя на деле решение уже принято за него. Впрочем, вся эта показная огневая мощь почти ничего не значила. Синдикат проиграл первый ход ещё тогда, когда подпустил его достаточно близко и позволил фрегату выйти на низкую орбиту. С этого момента они уже играли по его правилам. Люди вообще были поразительно предсказуемы.

Наконец связь ожила. Голос в динамиках был хриплым, искажённым помехами, но достаточно уверенным:

— «Корвус», вам разрешено снижение. Любые попытки сменить курс, активировать оружие будут расценены как начало атаки. Следуйте по навигационному коридору. Вас встретят.

Блейк чуть улыбнулся.

— Вот видишь, Джессика, — сказал он, не отрывая взгляда от тёмной долины внизу, — разумные люди всегда находятся. Когда у них достаточно мотивации.

Блейк перевёл взгляд на тактический экран.

— Крамер, «Шанс» готов?

Ответ пришёл почти сразу. Голос Крамера, ещё одного конструкта на борту «Корвуса», звучал ровно и без лишних интонаций.

— Готов, сэр. Я снял боеголовку с одной из торпед и перенёс её в десантный бот.

Блейк медленно улыбнулся.

— Хорошо. Очень хорошо.

Он ещё раз посмотрел на схему базы Синдиката, на россыпь куполов в ледяной долине, на отметки кораблей и шахт, державших его на прицеле. В подобных переговорах ему всегда нравилось одно и то же — возможность говорить о мире, уже положив руку на спусковой крючок.

— Если всё пойдёт к чёрту, запускайте торпеды и уходите на максимальном ускорении.

— Думаете, сможем уйти, сэр? - спокойно спросил Эрик.

Блейк усмехнулся, не отрывая взгляда от экрана.

— Не сможете — получим очередной орден от Миры. Посмертно. За уничтожение штаб-квартиры Синдиката. Поставят нам мемориал на Арлингтоне за защиту оплота демократии.

Он сказал это почти весело — как о чём-то бюрократически неизбежном, а не о смерти всего экипажа. Потом оторвал от липучки на пульте почти пустую пачку крепких марсианских сигарет, вытянул одну, задумчиво покрутил между пальцами и убрал в нагрудный карман.

— Джессика, за мной, — коротко бросил он.

Блейк отстегнулся от кресла и легко полетел к выходу из командного центра «Корвуса». Корабль жил знакомыми звуками — тихий гул систем, редкие щелчки автоматики, далёкий скрип металла. В проходе гидропонного отсека Блейк на секунду задержался. Под лампами тянулись кусты конопли — уже густые, сочные, но до урожая было еще далеко. На лету он небрежно провёл пальцами по зубчатым листьям, и те дрогнули, отпуская едва уловимый терпкий запах. Жаль. Сейчас косяк был бы кстати.

Десантный бот ждал его в шлюзовом отсеке, тёмный, компактный, с грубой, почти утилитарной геометрией. Внутри, на полу, ремнями была пристёгнута термоядерная боеголовка. Даже здесь она выглядела почти скромно — цилиндрический корпус, матовый металл, предупреждающие маркировки. Блейк подплыл ближе, коснулся ладонью панели доступа и подключился к боеголовке напрямую. Системы авторизации приняли его биометрию.

EG‑BLK‑ALX‑03122183 — Доступ разрешён.

Перед внутренним взглядом развернулся интерфейс: режимы, таймеры, условия подрыва, блокировки. Он спокойно ввёл новый параметр детонации — потеря его биометрического сигнала. На секунду он задержал взгляд на строке активации. Это была разумная мера — страховка, рычаг давления, способ гарантировать, что в случае его гибели враг не получит ничего. Но не только. Теперь у него больше не было бессмертия. Никакого следующего тела, в котором можно открыть глаза и продолжить. Если он умрёт здесь, то умрёт окончательно. И какая-то тёмная, глубоко уставшая часть его сознания почти находила в этом утешение. Если переговоры сорвутся, если всё пойдёт к чёрту, если долина исчезнет в очищающем термоядерном свете, то вместе с врагами сгорит и он сам.

И тут же в сознание, как осколок, вторглась мысль об Алексе.

Нет.

Этого быть не должно.

Он не собирался оставлять после себя этого выхолощенного бойскаута в качестве последней версии самого себя. Не собирался позволять миру решить, будто именно Алекс — правильное продолжение, а он сам лишь ошибка, испорченная ветвь, дефектный продукт, как сказал Морита, который можно без сожаления выбросить. Эта мысль была настолько невыносима, что мгновенно выжгла весь почти сладкий соблазн конца. Блейк поморщился, будто поймал себя на постыдной слабости, подтвердил протокол и почти любовно хлопнул ладонью по боку боеголовки.

— Вот так, — тихо сказал он.

Потом развернулся и одним плавным движением опустился в кресло пилота. Тело заняло ложемент с той кошачьей точностью, которая бывает у тех, кто в невесомости чувствует себя естественнее, чем на твёрдой земле. Магнитные замки защёлкнулись на груди и бёдрах. Джессика заняла место справа и молча начала пристёгиваться.

Створки шлюза закрылись. На обзорных экранах вспыхнули служебные метки. «Шанс» отстыковался от «Корвуса» мягко, почти нежно, потом дал короткий импульс двигателями ориентации и начал снижение в чёрную, промёрзшую пустоту над ночной стороной Плутона.

Тьма снаружи была такой плотной, что казалась не просто отсутствием света, а самостоятельной субстанцией. Инфракрасный спектр оказался почти бесполезен, и Блейк переключился на лидар. Лазерный луч вычерчивал в темноте слабые контуры ледяных хребтов и разломов.

И тогда Блейк услышал Эрика.

Не голосом — мыслью. Короткий импульс прошёл по каналу кодекс-связи, чистый и почти интимный, как всегда, бывало, между конструктами, когда расстояние ещё позволяло держать устойчивый контакт.

— Сэр, орбита слишком низкая. Когда уйдём за линию горизонта, у нас не будет связи как минимум полчаса — мы не будем знать вашей оперативной обстановки.

Блейк чуть скосил глаза, будто мог увидеть Эрика через корпус корабля и километры пустоты.

— Ничего, Эрик. Переговоры пройдут удачно.

Он на секунду повернул голову в сторону грузового отсека, где за перегородкой лежала пристёгнутая боеголовка.

— А если не пройдут, — сказал он уже вслух, — у нас есть отличный довод.

Блейк положил ладонь на рукоять управления ботом — и в ту же секунду его накрыло воспоминанием.

Холод. Не абстрактный холод Плутона за бортом, а другой — стерильный, технический, пропитанный запахом металла, и пластика. Криоотсек «Чёрной Птицы» был залит мёртвым белым светом. Блейк стоял перед капсулой Алисы и медленно стирал с прозрачной крышки налёт инея. Под пальцами стекло было ледяным.

Лицо Алисы под матовой коркой заморозки выглядело удивительно мирным. Почти безмятежным. Будто не человек, а статуя, выточенная из мрамора. Слишком спокойная для живой. Слишком красивая для мёртвой.

На панели горело предупреждение:

«Время пребывания в криосне: 8 лет 2 месяца 14 дней.
Рекомендованная длительность превышена
Требуется решение оператора»

С Алисой нужно было что-то делать.

Разморозить её и попытаться поговорить.

Или...

Блейк небрежно ткнул в сервисную панель. Меню раскрылось быстро. Он прошёл через несколько уровней подтверждения - один, второй, третий. Система явно не хотела, чтобы подобные решения принимались случайно.

Наконец на экране вспыхнула короткая строчка: «Прекратить биологические функции?»

Он замер.

Палец завис над сенсором. Всего одно движение. Чисто, просто, без крови, без лишней драмы. Капсула сама бы завершила процесс. Даже тело осталось бы почти красивым.

Но вместо подтверждения Блейк нажал отмену.

В тот же миг он почувствовал раздражение — резкое, неприятное, направленное не на Алису, а на самого себя. На собственную слабость.

Алиса ничего не значила.

Это был глупый эмоциональный поступок с самого начала — тратить кодекс-чип, возможную очередную собственную жизнь, на бесполезную копию. Сентиментальная ошибка, совершенно недостойная его. Тогда ему казалось, что это может иметь смысл. Что изоляция на корабле, страх, зависимость, одиночество — всё это способно её изменить. Смягчить. Сломать холодную неприязнь. Может быть, даже заставить посмотреть на него иначе.

Не нужно было убивать Сару.

Тогда он вспылил. Всего на секунду потерял контроль — и этого оказалось достаточно. После этого Алиса стала послушной, но не так, как ему хотелось. Она подчинялась слишком ровно, слишком безукоризненно, почти механически. Хуже, чем дурная Джессика. В её карих глазах больше не было ни истерики, ни борьбы, ни даже страха. Только холодная, устойчивая ненависть, от которой становилось скучно.

По-хорошему стоило отключить её ещё тогда. Выбросить тело в космос. Если уж сохранять саму идею — напечатать новую копию, начать заново, более аккуратно. Но у Блейка оставалось слишком мало жизней, чтобы продолжать играть в эти бессмысленные игры с чужими чувствами, памятью и надеждой.

И всё-таки он нажал отмену.

В криоотсеке на секунду стало совсем тихо — только тихо шумела вентиляция, да бежали по экрану холодные строки телеметрии. Потом искин «Чёрной Птицы» сухо сообщил о приближении корабля. Это была работа, реальность, в которой было гораздо меньше места для глупости, чем ему иногда хотелось.

Блейк ещё несколько секунд смотрел на Алису сквозь прозрачную крышку, потом легко, почти насмешливо похлопал ладонью по капсуле.

— Сладких снов, Алиса, — ровно сказал Блейк.

И ушёл, так и не решив, была ли эта отмена ошибкой, слабостью или чем-то ещё.

***

Орбита была высокой. Если считать «низом» дно гравитационного колодца, Марс лежал далеко внизу — маленький, ржаво-красный, едва различимый среди редких огней орбитальной инфраструктуры. «Чёрная Птица» шла в стелс-режиме, медленно накапливая тепло в собственном корпусе. Здесь, во внутренней Солнечной системе, было слишком много глаз — станции слежения ОПЗ, военные сенсоры, гражданские ретрансляторы, частные наблюдательные платформы. Появляться во внутренней солнечной системе было рискованно. Блейк давно не был так близко к старым мирам. Ему это не нравилось. Слишком людно, слишком тесно, слишком много памяти. Но контракт оплачивался слишком хорошо, чтобы от него отказываться. Нужно было всего лишь доставить небольшой груз на Каллисто в обход официальных коридоров.

На экране медленно поворачивался корабль контрабандистов — маленький серебристый корвет, слишком аккуратный, слишком неприметный. Судно, построенное так, чтобы не запоминаться.

По радиосвязи донеслось:

— Мы прибыли в точку встречи. Разрешите стыковку.

Блейк хмыкнул:

— Хрен вам, а не стыковка. Передадите в космосе.

На том конце ненадолго замолчали. Блейк уже поднимался из кресла. Он двигался быстро, почти раздражённо, будто спешил покончить с неприятной мелочью. Скафандр он натянул торопливо, без обычной тщательности. Проверки пропустил. Перчатки защёлкнул уже на ходу. Потом влетел в десантный бот, оттолкнулся от переборки, занял место пилота и, не дожидаясь полной предполётной подготовки, расстыковался.

«Чёрная Птица» мелькнула в иллюминаторе — тёмная, угловатая, почти невидимая на фоне космоса. Блейк дал короткий импульс двигателями ориентации и начал сближение с корветом.

— Кстати, — сказал он в канал связи, — я должен буду проверить груз.

Ответ пришёл сразу и с плохо скрытым напряжением:

— Мы так не договаривались. Полная анонимность. Вы только доставляете груз.

— Мой корабль — мои правила.

Молчание затянулось на несколько секунд.

— Нам нужно посоветоваться с заказчиком.

И в этот момент Блейк с лёгким удивлением принял входящий сигнал.

«Птица» автоматически ретранслировала его на борт десантного бота. Источник — Марс-Сити.

Блейк нахмурился. Никто не должен был звонить ему сейчас. Тем более отсюда.

Несколько секунд он смотрел на отметку вызова, потом всё-таки принял соединение.

На экране появилось лицо Майкла:

— Привет, Блейк. Давно не говорили.

Голос у него был спокойный, даже слишком спокойный. Это настораживало сильнее любой угрозы.

Блейк ничего не ответил сразу. Только чуть сузил глаза.

Майкл усмехнулся.

— Не хочешь извиниться за Алису? Если тебе интересно, после проведённого с тобой времени она больше года пролежала в клинике.

Блейк откинулся в кресле.

— Ну да. Теперь я, конечно, буду сожалеть об этом до конца жизни. Судя по ящику, она вернулась на Землю. Вышла замуж, поместье в Мэриленде, политическая карьера, речи про права, контроль над кодексом и ограничение влияния ОПЗ. Очень аккуратный бунт.

На секунду его взгляд ушёл вверх, туда, где за переборками «Чёрной Птицы» в криокапсуле спала другая Алиса — его Алиса, о которой Майкл не знал и не должен был узнать. От этой мысли по губам Блейка скользнула почти ленивая улыбка. Да. Пожалуй, скоро стоит её разбудить.

Майкл смотрел на него внимательно.

— Насчёт «до конца жизни», Уильям... — сказал он тихо. — Тебе давно пора сдохнуть.
И в ту же секунду серебристый корвет впереди вспух ослепительной вспышкой.
На мгновение возле Марса загорелось новое солнце.

Свет ударил так ярко, что автоматика не успела полностью отсечь поток. Экраны вспыхнули белым и погасли. CCD-сенсоры выгорели почти мгновенно. Пространство вокруг захлебнулось в перегруженной телеметрии, в мёртвом снеге помех, в рваных вспышках отказавших систем.

ЭМП-удар прошёлся по десантному боту, как молот. По электронике, по резервным цепям, по приводу кресла, по внутренним интерфейсам — и глубже, по его телу и кодексу. Мир перед глазами залило цифровым шумом, его тело дёрнулось в судороге и замерло. Сигналы ослепли, оглохли, спутались.

Перед тем как отключиться, он успел понять главное: Майкл не просто сорвал ему сделку — он её подстроил.

Блейк хотел сказать: «Хорошо сыграно, Майкл».

Но не смог.

***

[EG‑BLK‑ALX‑03122183]

CODEX RESTART SEQUENCE INITIATED

Сознание вернулось рывком.

Не мягко, не постепенно — как будто кто-то с силой вбил его обратно в собственное тело. Блейк дёрнулся в ложементе, захлебнувшись воздухом, и сразу понял главное: бот падал.

Кабина тонула в красноватом аварийном полумраке. Большая часть экранов была мертва. Те немногие, что ещё держались после ЭМП-удара, захлёбывались шумом и обрывками телеметрии. Лишь аварийная система, сидевшая на более примитивных и потому уцелевших цепях, с тупым упрямством повторяла одно и то же предупреждение: Высокая скорость снижения. Требуется срочное торможение.

Корпус вокруг выл и дрожал. За иллюминатором бушевала плазма входа — белая с розоватым отливом, местами уходящая в лиловый и холодно-фиолетовый, как будто сам углекислый газ атмосферы горел вокруг корпуса. Бот, окутанный этой призрачной огненной оболочкой, падал над Сирийским плато. Марс внизу был тёмным, жёстким, почти чёрным, и только кое-где сквозь плазменное марево проступали ржаво-красные разломы, древние базальтовые поля и бесконечные складки мёрзлой каменной пустыни. «Чёрной Птицы» нигде не было видно.

Конечно, не было.

Стандартный манёвр — разгон, уход с орбиты, разрыв контакта, выход из зоны поражения. Если корабль пережил ловушку, он уже уходит прочь. А если не пережил, тогда тем более смотреть было не на что.

Блейк на секунду прикрыл глаза и прислушался к себе. Внутренней, почти неощутимой связи с кораблём больше не было. Никакого фона систем. Никакой тени присутствия корабельного искина. Никакого далёкого эха, которое всегда оставалось между ним и «Птицей», пока она существовала где-то рядом.

Связь оборвалась.

А это означало только одно: где-то там, в защищённом нутре корабля, если всё прошло штатно, уже печатают его новое тело. Несколько секунд Блейк просто смотрел на мёртвые экраны и ничего не делал.

Он мог и дальше ничего не делать.

Марс примет его в свои жёсткие объятия без всякой злобы, просто по закону массы, скорости и равнодушной физики. И, возможно, это было бы даже неплохо. Он устал. По-настоящему устал. От бесконечной цепочки жизней, смертей, возрождений, от миссий, потерь, предательств и преступлений, которые уже давно перестали складываться в нечто осмысленное. Сколько раз человек может умереть и всё ещё считать себя собой? Сколько раз можно проснуться в новом теле и продолжать делать вид, будто это не имеет цены?

Он мог оставить все проблемы своей новой версии.

Пусть тот, другой Блейк, разбирается с Майклом, Моритой с контрактами, с Алисой, с Землёй, с Синдикатом, с Мирой Стоун и со всем этим проклятым миром.

Эта мысль была неожиданно соблазнительной.

Почти тёплой.

Потом Блейк открыл глаза и криво усмехнулся.

— Х… хрен тебе, Майкл, — хрипло сказал он в пустую кабину. — Так б… будет интереснее. — Он с удивлением отметил, что заикается, потом рванулся к аварийной панели. Электроника не отвечала. Интерфейс мигал и срывался, будто бот сам до конца не понимал, жив он ещё или уже нет. Автоматическое раскрытие парашюта не происходило. Конечно. После такого ЭМП половина систем, скорее всего, просто вышла из строя.

Блейк потянулся к потолку и дёрнул рукоятку аварийного раскрытия вручную, простая механика — архаичная и надёжная.

Где-то за корпусом что-то ударило, лязгнуло, и через секунду бот резко рвануло назад. Парашют всё-таки вышел. Перегрузка вдавила его в кресло, но почти сразу стало ясно — этого недостаточно. Слишком высокая скорость. Слишком тонкая атмосфера. Слишком поздно.

Поверхность Марса росла в иллюминаторе с пугающей быстротой.

Блейк ждал до последнего потом ударил по ручному пуску маршевых двигателей.

Один двигатель не ответил.

Второй ожил с кашлем и яростью.

Бот дёрнуло, развернуло, и в следующую секунду он врезался в марсианский реголит, подняв в воздух чудовищные столбы пыли, каменной крошки и изморози. Удар был таким, будто саму планету швырнули ему навстречу. Кабина взвыла, что-то сорвалось с креплений, ремни впились в грудь и плечи. Мир схлопнулся в белую вспышку боли. Болеподавление как всегда чуть запаздывало.

Потом не было ничего.

Сознание вернулось снова — уже медленнее, тяжелее. На этот раз оно поднималось сквозь вязкий гул в черепе, сквозь тупую боль и запах раскалённого металла. Блейк закашлялся и понял, что всё ещё жив.

Это уже можно было считать успехом.

Он с трудом отстегнул ремни и остался сидеть ещё несколько секунд, проверяя себя по частям. Руки слушались. Ноги тоже. Рёбра, кажется, целы. Левое плечо горело, но двигалось. Лицо было мокрым — он разбил скулу и нос.

Скафандр тек. Где-то в боковом шве шла утечка. Визор то темнел, то заливался помехами. Биометрия мигала через раз. Обогрев работал нестабильно. Только старая добрая механика тела, немного воздуха в системе регенерации и упрямство, которое, похоже, переживёт даже его самого.

Блейк медленно усмехнулся: Любую посадку, после которой можно уйти на своих двоих, вполне можно считать удачной.

Он с усилием открыл аварийный люк. В кабину ворвался тусклый, ржавый свет марсианского вечера. Снаружи было тихо. Низкие облака стелились над равниной. Над горизонтом взошли Фобос и Деймос. Вдали чернели зубчатые каменные гряды. По красному реголиту лениво неслись лёгкие струи сухого снега — твёрдый углекислый газ, вымороженный из редкой атмосферы, шуршал по камням, как пепел.

Блейк сверился с картой — сигнал GPS он ещё принимал. Ближайшее поселение было примерно в трёхстах милях.

Триста миль пешком через марсианскую ночь.

В неисправном скафандре.

Будет холодно.

Блейк выбрался наружу, тяжело спрыгнул на реголит и на секунду замер, чувствуя под ногами твёрдую, мёртвую почву Марса. Потом поднял голову к небу и хищно улыбнулся.

Даже если там, наверху, в эту самую минуту уже открыл глаза новый он, ещё ничего не решено. Стандартный протокол запрещал множественные копии. Один кодекс — один активный носитель. Но Блейк не мог знать наверняка, что именно пережило взрыв, что записалось в архивы, что повредилось, а что пропало навсегда. Может быть, новый он уже существует. А может, не будет никакого нового Блейка. Может быть, эта его версия и есть последняя.

Тем лучше.

Он не собирался сдаваться.

И с Майклом он поквитается. Не сразу. Не из мести ради самой мести. Просто некоторые долги слишком велики, чтобы оставлять их неоплаченными.

Блейк снова поднял взгляд к небу. Корвет и «Чёрная Птица» давно исчезли, но на их месте ещё расползалось тусклое облако газа — след термоядерного взрыва. Майкл играл по-крупному. Такой ЭМП-удар должен был выжечь добрую половину орбитальной инфраструктуры Марса. Блейк криво усмехнулся. Любопытно, попробует ли Майкл опять списать всё на марсианских сепаратистов — старый, удобный для ОПЗ козёл отпущения.

Но в этом был и свой плюс — скорее всего, его аварийную посадку никто не заметил. Майкл, вероятно, уже считал, что победил.

— Стоит убить тебя хотя бы раз, — сказал Блейк почти мечтательно.

На этот раз фраза прозвучала чисто, без заикания.

— Хотя бы для того, чтобы сравнять счёт.

Потом развернулся и пошёл через красную пыль, в сторону далёких огней ближайшего купола, которые пока ещё не были видны…

Джессика осторожно коснулась его щеки кончиками пальцев: — Сэр… Капитан Блейк… Уильям, с вами всё в порядке?

Блейк открыл глаза и резко отбросил её руку.

— Не называй меня Уильямом.

Слова прозвучали жёстче, чем он хотел, но раздражение уже поднялось внутри знакомой тёмной волной. На границе зрения сразу вспыхнуло системное предупреждение:

[EG-BLK-ALX-03122183]
SOFTWARE INSTABILITY
SECTORS DESYNCHRONIZATION
REROUTING EXECUTED

Надпись погасла так же быстро, как появилась, но неприятный след остался — словно кто-то грубо провёл лезвием по внутренним швам сознания. Такие вспышки случались всё чаще. Слишком часто. Кодекс терял целостность, старые сектора памяти расходились, накладывались друг на друга, и временами ему казалось, что он уже не управляет собственным разумом, а только усилием воли удерживает его от распада. Ему нужно было новое тело и новый кодекс чип.

«Шанс» тем временем продолжал снижение. Десантный бот шёл по обозначенному Синдикатом коридору сквозь тонкую атмосферу Плутона, почти не чувствуя её сопротивления.

Показать полностью 1

1009

[моё] Материнство Отцовство Биология Наука Тест ДНК-тест ПЦР Родители Длиннопост

Наука

Тест на отцовство как он устроен и что означает?⁠⁠1

Серия Биомедицина

2 месяца назад

Последнее время на Пикабу много обсуждают тест на отцовство - особенно в контексте того, правильно ли его делать вообще или это уже само по себе признак недоверия к матери ребёнка.

Но мне кажется, не все читатели понимают, как такой тест на самом деле работает. Люди говорят, что это анализ ДНК - и это верно. Но что именно при этом анализируют? Что означает знаменитое «99,99%» в таких отчётах, и как лаборатория вообще приходит к этой цифре?

Для примера возьму один из моих собственных тестов с одним из моих детей. В отцовстве я не сомневался, и результат для меня был ожидаем, но сам механизм такого анализа довольно интересен.

Современные тесты на отцовство основаны на STR-типировании. STR (Short Tandem Repeats) - это короткие тандемные повторы ДНК, количество которых заметно различается у разных людей. Благодаря этой изменчивости они очень удобны для установления родства, идентификации личности и криминалистических экспертиз.

Чтобы понять, как это работает, нужно разобраться в двух терминах.

Локус - это конкретно обозначенный участок ДНК, своего рода адрес в геноме. Иногда такой участок может быть частью гена, то есть содержать информацию, связанную с работой клетки и синтезом белков. А иногда это просто участок ДНК, который сам по себе ничего не кодирует, но зато хорошо подходит для сравнения между людьми. В тестах на отцовство важен не биологический смысл такого участка, а то, что его можно точно найти и сравнить у ребёнка и предполагаемого отца.

Аллель - это вариант такого участка. У человека почти каждая хромосома представлена в двух копиях: одну мы получаем от матери, вторую - от отца. Поэтому и в каждом локусе у нас обычно есть две версии одного и того же участка ДНК. Они могут быть одинаковыми, а могут немного отличаться. Именно эти варианты и называют аллелями.

Вот например хорошая иллюстрация из учебника по подготовке к экзамену по биологии.

STR-участки удобны тем, что число коротких повторов в них сильно варьирует у разных людей. То есть STR-тест определяет не конкретные гены, а количество повторов в заранее выбранных участках ДНК. Отдельные аллели таких маркеров могут совпадать у разных людей, но комбинация множества STR-локусов даёт практически уникальный генетический профиль.

Если взять для примера локус D3S1358, то у меня указаны значения 17 и 18. Это означает, что в двух копиях этого участка ДНК у меня находятся два варианта маркера - один с 17 повторами, второй с 18. Один вариант я получил от матери, второй от отца. Если я действительно являюсь биологическим отцом ребёнка, то как минимум один из аллелей в этом локусе у ребёнка должен совпадать с одним из моих. И мы это как раз видим: у ребёнка D3S1358 имеет значения 16 и 17. Одно значение он получил от матери, второе - от меня.

Если бы я не являлся отцом, локус мог бы выглядеть иначе - например, 16 и 13. Но по одному локусу отцовство не определяют. Проверяют сразу целую панель стандартизованных маркеров - в данном случае 24. Именно совокупность этих локусов и создаёт профиль, пригодный как для установления родства, так и для идентификации личности.

Ещё один интересный маркер в бланке - Amelogenin. В расчёт индекса отцовства он обычно не входит, но служит для быстрой оценки полового хромосомного профиля образца. Если определяются X и Y, образец мужской; если только X - женский.

Последним в идёт DYS391 - это уже Y-хромосомный STR-маркер. Он имеет только одно значение и, если ребёнок мальчик, должен совпадать с биологическим отцом по мужской линии. Если речь идёт о девочке, такой маркер у неё просто не определяется.

Важно понимать ещё одну вещь: даже если какие-то отдельные локусы совпадают или, наоборот, не совпадают, по одному маркеру отцовство не доказывают и не опровергают. Для каждого локуса рассчитывается отдельный показатель - Paternity Index, или PI. Он показывает, насколько наблюдаемая комбинация аллелей в этом конкретном локусе лучше согласуется с гипотезой «это биологический отец», чем с гипотезой «это случайный неродственный мужчина».

Например, для локуса D3S1358 PI = 1.187. Это означает, что по этому конкретному локусу наблюдаемая картина примерно в 1.187 раза лучше поддерживает гипотезу биологического отцовства, чем гипотезу случайного неродственного мужчины. Здесь хорошо видно, что единичный локус сам по себе, не даёт точного ответа является ли тестируемый образец биологического отца и ребёнка или нет, повышение вероятности довольно скромное, но вы увидети как эта вероятность стремительно растёт с увеличением числа совпадений локусов и аллелей.

Самый точный вариант - когда в тесте есть ребёнок, мать и предполагаемый отец. Но на практике часто сравнивают только ребёнка и предполагаемого отца. Тогда приходится дополнительно учитывать частоты встречаемости соответствующих STR-аллелей в популяции, потому что без материнского образца интерпретация получается менее прямой и вносит дополнительную статистическую неопределённость. В моём случае лаборатория использует базу данных National Institute of Standards and Technology 1036, она превращает значения совпадений в идексы PI, но даже и без неё количество совпадений можно посчитать чуть менее точно но тоже с большой уверенностью, чем больше совпаденйи тем выше выроятность отцовства.

Дальше по всем локусам рассчитывают общий показатель - CPI, Combined Paternity Index, или комбинированный индекс отцовства. Формула здесь очень простая:

CPI = PI1 × PI1 × PI3 × ... × PIn

То есть все локусные индексы просто перемножаются. Именно так и получается итоговое число 456,294.

После этого CPI переводят в привычную для клиента вероятность отцовства по формуле:

Вероятность отцовства = CPI / (CPI + 1) × 100%

В моём случае это даёт вероятность выше 99.99%. Технически 99.99978084353324%, но цифру обычно округляют после 99.99%.

Интересно, что если теоретически подставить в тест один и тот же образец ДНК как «отца» и как «ребёнка», программа не скажет: «ага, это один и тот же человек». Она просто увидит, что такой профиль идеально совместим с гипотезой отцовства, и выдаст чрезвычайно высокий CPI близкий 1.0 то есть 100%. Потому что тест заточен не под поиск подмены образцов и не под идентификацию тождества, а именно под проверку родства. При этом для специалиста полное совпадение обоих аллелей по всем локусам сразу выглядело бы очень подозрительно в плане некорректного сбора образцов: у реального ребёнка от реального отца такой картины не бывает и она практически биологически невозможна.

Отдельно стоит сказать о популярном киношном мифе. В фильмах иногда показывают, будто по одному тесту на отцовство можно сразу понять, что ребёнок не от мужа, а, например, от его брата. В реальности обычный тест так не работает. Он отвечает на более узкий вопрос: соответствует ли конкретный протестированный мужчина роли биологического отца или он исключается. Собственное финальное заключение документа выглядит следующим образом "Dr. Hannibal не может быть исключён как отец (имя ребёнка)". Потому что статистически сравнивается гипотеза «отец - этот мужчина» с гипотезой «отец - случайный мужчина», а не происходит автоматический перебор всех его родственников, это фактически и невозможно без наличия их ДНК.

При этом есть важная оговорка: близкие родственники предполагаемого отца действительно могут быть генетически заметно ближе, чем посторонний человек. Поэтому если настоящий отец - брат или другой близкий родственник, обычный тест может дать менее однозначную картину, чем в стандартной ситуации и показатели CPI могут быть ниже чем в случае настоящего отцовства, но выше чем при неродственном мужчине в роли отца. Именно поэтому в сложных случаях иногда рекомендуют тестировать обоих возможных мужчин, а по возможности ещё и мать ребёнка. Для таких ситуаций существуют отдельные схемы анализа. У мужчин по отцовской линии дополнительно могут использоваться Y-STR-маркеры, но они сами по себе не различают родных братьев в роли отца, потому что их Y-хромосома обычно одинакова.

Нельзя не упомянуть и однояйцевых близнецов. Стандартный STR-тест, который используют для установления отцовства, как правило, не может отличить ребёнка одного однояйцевого близнеца от ребёнка другого. Для такой панели их профили будут практически неразличимы. Поэтому если материал сдаст брат-близнец который отцом ребёнка не является, результат всё равно может показать такую же очень высокую вероятность отцовства. Иными словами, обычный тест подтвердит, что отцом является один из двух однояйцевых близнецов, но не сможет надёжно сказать, какой именно. Интересно, что с эволюционной точки зрения дети близнецов продолжают генетическую линию обоих индвидов, даже если только один из них имеет детей.

Технически эта проблема не абсолютно безнадёжна. В отдельных случаях однояйцевых близнецов удаётся различить более глубоким геномным анализом с поиском редких мутаций, возникших уже после разделения эмбриона, и последующим поиском этих мутаций у ребёнка. Но это уже не стандартный тест на отцовство, а сложная и дорогая экспертиза, которая тоже не всегда даёт успешную идентификацию.

Люди задают вопрос, если сделать тест на отцовство может ли STR-профиль из теста на отцовство использоваться для установления личности? По сути - да. Такие профили представляют собой набор значений аллелей по стандартным STR-маркерам, в виде текстовых значений например D3S1358 17, 18 и именно в таком виде ДНК-профили используются в криминалистике и полицейских базах данных. Поэтому часть результатов своего теста я сознательно замазал. Удобство STR-профилирования в том, что комбинация значений повторов по этим локусам образует практически уникальный генетический профиль. Иными словами, любой образец ДНК, который даст те же значения по этой панели маркеров, будет генетически неотличим от моего в рамках данного теста. Более того из этих данных можно сгенерировать уникальное число (по типу CPI), которое будет соотвествовать генетическому профилю, именно этот уникальный номер, производное генетических маркеров собственно изначально и ищется по криминалистическим базам данных.

Это, конечно, не означает, что мой бытовой отчёт автоматически может быть занесён в полицейскую базу, тем более без моего ведома. Для этого нужны совсем другие юридические основания, процедура отбора материала и криминалистические стандарты оформления. Но публиковать полный профиль STR в открытом доступе я бы всё равно не стал - ни для себя, ни для ребёнка.

С точки зрения самой процедуры всё довольно прозаично. ДНК можно извлечь практически из любого подходящего биологического материала. У живых людей самый простой вариант - мазок ватным тампоном с внутренней стороны щеки. Полость рта постоянно теряет клетки эпителия, поэтому такой материал легко получить быстро и безболезненно. Подходят и другие слизистые оболочки, кровь, а также многие биологические жидкости. Исключение составляют кал и моча: ДНК в них тоже присутствует, но для её выделения обычно требуются специальные наборы.

Далее клеточные мембраны растворяют в специальном буфере, содержащем вещества, действующие по принципу, сходному с моющими средствами, что позволяет высвободить ДНК. После этого выбранные STR-локусы амплифицируют с помощью полимеразной цепной реакции.

Затем продукты ПЦР разделяют методом капиллярного электрофореза: более короткие фрагменты под воздействием электрического тока проходят дальше, более длинные - остаются ближе. На выходе это выглядит как набор пиков сигнала, по положению которых и определяют аллели.

По сути тот же самый принцип используют и при генетической идентификации останков, когда собственной ДНК предполагаемого человека уже нет, но есть живые родственники. В таком случае профиль сравнивают не с самим человеком, а с его предполагаемыми родителями, детьми или другими родственниками, и по вероятности родства уже делают вывод об идентичности останков. Лучше всего ДНК сохраняется внутри зубов и именно они используются для получения ДНК профиля, скелетированных останков. Да, теоретически использовать тест на отцовство с такой целью можно даже в домашних условиях - например, если семейное расследование требует срочно установить, кто именно съел ваш йогурт: сын или жена. Но если речь уже идёт об останках, лучше всё-таки не играть в домашнюю криминалистику и доверить эту работу специалистам.

STR-тесты работают не только на людях, но и на животных. Проблема в том, что для каждого вида используются свои локусы, поэтому провести тест на отцовство например у кобеля и установить что он является отцом щенков с человеческими маркерами не выйдет. Но существуют специальные тесты под каждый вид.

И наконец, хотя чаще говорят именно о тесте на отцовство, технически он не отличается от теста на материнство. Точно такая же процедура те же маркеры, те же принципы, те же расчёты тот же идекс CPI. Просто матери обычно в своём материнстве не сомневаются, если не считать редкие случаи подмены детей в роддоме или других необычных ситуаций.

Надеюсь, эта статья помогла немного прояснить, как на самом деле работает тест на отцовство, какие именно данные он показывает и как эти данные интерпретируются. Мне кажется, что в изучении ДНК нет ничего необычного, и обоим родителям результаты такого теста должны быть одинаково интересны. Предвосхищая возможные вопросы, скажу, что я заранее сообщил матери ребёнка о своём намерении провести этот тест, и никакого конфликта по этому поводу у нас не было.

У меня есть телеграм канал, я не сильно занимаюсь его продвижением, но если хотите пообщаться или задать какие-то вопросы, он как-то больше сложился про обсуждение моей фантастической литературы, но буду рад видеть вас там.

Показать полностью 4

273

Наука

Касаясь пустоты (Глава 24)⁠⁠