Больше стихов есть в тгк, ссылка в профиле
Ты труп. Ты лежишь в земле, на глубине двух метров. Над тобой — только крышка гроба и тонна глины. Ты вроде бы мёртв, но всё осязаешь. Ты не упокоился вслед за роднёй — остался заперт в себе. Ты отчётливо чувствуешь шевеление множества. Это черви. Жадно жуют твою плоть. Хотя бы для них ты полезен.
Теперь это твой дом. Твоя погребальня. Твой личный тандем для души. И когда ты решил, что всё кончено, ты вдруг чувствуешь руку матери на своём сердце. Её голос звучит прямо в голове. Ты лежишь и понимаешь: теперь ты тут навсегда. Ты бьёшься в агонии, желая вырваться на волю. Хотя бы душою на миг повидаться с родными, чтобы очистить душу, что была за жизнь так черна и осквернена.
Ты чувствуешь, что начинаешь падать. Но не в ад. А лишь в тишину. Вверху и внизу нет тебе места. Смирись. Ты в своём личном аду. Тут нет котлов, чертей, сатаны. Лишь пустота. Лишь темнота. А в этой темноте — ты.
Ты уж забыл, сколько пробыл тут. Минуты казались часами. Ты всё ещё чувствуешь присутствие матери, словно она рядом, но так далеко. Черви шепчут: «надо выбираться». «Но как? Я же ни на что не способен. Я лишь жалкий труп».
Но после ты слышишь стуки — словно кто-то хочет тебя освободить. Прислушался — и вправду, посторонние звуки. Ты отчаянно пытаешься выкарабкаться из ямы. Казалось — так просто. На деле — нет. Ты вымотан, черви съели полруки и ноги. Но ты решительно стремишься наверх, к звукам, которые казались спасением.
И ты смог. Тебя хватают за руку и вытаскивают из этого ада теней. Вот ты жив. И невредим. Словно тебе это всё показалось. Причудилось в страшном кошмаре. «О чудо! Хвала небесам за то, что дали мне шанс искупить грехи! Я клянусь, что стану хорошим!»
Но нет. Это спасение было случайным. Это лишь мародёры, хотевшие наживиться на трупах. Ты повернулся. Чувствуешь лёгкость во лбу. И тьму. Окончательно гиблую.
Открыв глаза, ты видишь знакомый смрад и те же стенки. Всё та же крышка, та же глина давит сверху. Но гроб стал уже. Заметно уже с прошлого раза. Ты паникуешь — ты помнишь всё до грёбаного звука. Помнишь тот рывок, ту мольбу, ту клятву. И пулю, что пробила лоб на вылет.
«Но почему? Я думал, что ушёл. Я думал, сдох. Покинул этот гроб и эту землю». Ты помнишь движения червей — как жадно жрут, как лезут под кожу. Материнский голос, что звучал, был только мыслью — ты его не слышал. Ты просто рвался. Рвался так, что доски гнулись. Прошёл час. Ты всё колотил по крышке, как заключённый в каменном мешке. Черви сожрали глаз. Добрались до печени.
Но тут ты услыхал пение — девичье, нежное, как свет сквозь щель в промёрзшей крышке. Ты бил. Долбил. Грыз зубами стенки. Пение манило. Сквозь землю. Сквозь гниль. И через час ты почувствовал голод — дикий, звериный, выворачивающий нутро. Где взять пропитание в этой яме? И тут же почувствовал — черви. Толпами. Рядом. Противно? Да. Но люди — хищники, как ни крути. Их можно жрать. И можно жить, чтоб ползти.
Ты рыл ногтями землю, рвал, как пёс, пока не потянуло свежим воздухом. Рванул сильней — и вылез. Склеп. Или церковь. Или что-то вроде. Ты не знаешь. Да и не важно. Ты снова услыхал то пение — и пошёл на звук.
Пришёл. Вместо девушки, что пела, там были люди в рясах. Неизвестные. Они кружились в хороводе, пели, то ли молитву, то ли просто так. Кто-то внутри давал обет. Иль принимал его. Ты встал в дверях, гнилой, безглазый, с червями, падающими с рук, и понял: это не конец. Это лишь следующий круг.
Ты закричал. Они не обратили внимания. Лишь дед повернулся. Не было глаз. Бабка без челюсти. А их «внук»? Эти два человека держали голову, каждый за ухо, а ему хоть бы что, ему весело. И всё же одна голова. Ты сказал бы, что бредишь, если бы сам не видел того, что видел.
Они кинули его на тебя. Он растаял, у тебя на руках, впился в кожу, вернее, в то, что от неё осталось. Начало сильно болеть. Голова ходит кругом. И смерть. Нет, не смерть — лишь потеря сознания.
Уже ночь? Никого больше нет. Слишком тихо. Надо выбраться из руин. Слышно крики. Много. Злые. Слишком злые.
Ты пришёл в лагерь. Пытался пройти тихо, но не вышло. Тебя спохватили и поволокли за ноги к генералу.
Свет факелов слепит единственный оставшийся глаз. Запах смердит потом, гнилью и кровью. Генерал приказал исцелиться. Тебя отправили в госпиталь.
На твоих глазах с человека вытащили глаз. Вилкой, как пельмень. Он лишь засмеялся, как будто щекотно, со звуком, как пробка шампанского.
День прошёл, или два. Глаз на месте, ноги тоже. Ноги просто залепили глиной, перевязали — и теперь это полноценная плоть.
Страшно видеть пересадку с вроде бы живого человека. Хотя поделом. Это пленный вояка. Пленных собирают как скот для лечения.
Снова генерал. Приказал идти на разведку в северный лагерь врага. Спорить нельзя, иначе снова забьют.
Дали драные башмаки и льняную рубаху без рукавов.
— Ты же труп, — с усмешкой сказал генерал. — Научишься есть своё тело, по мере необходимости.
Снова сутки в пути, или более. Жажду утолю соком жучков. На вкус как ягоды, можно привыкнуть.
Рука. Из земли схватила за ногу, и мы провалились под землю. Там погреб. Какая-то бабка, без зубов и половины лица в целом, загребает червей себе под платье. Жуков наоборот протянула тебе. Ты взял несколько и жадно обсасывал, с хрустом и чавканьем. Она зачем-то подмигивала своей старческой мимикой. Такое, пожалуй, будет страшнее, чем видеть похороны. Тело кидают под землю, копают — и всё.
Снова крики. Кого-то пытают? И точно. Солдат под предлогом игры отрубает другому конечности: пальцы, кисти, руки, так же ноги. И обоим весело. Или один хочет, чтобы так казалось. Вроде ушли, ты за ними. Пьют что-то из бочек, икают.
И всё? Ладно, уйдёшь восвояси.
Пришёл, рассказал. Генерал замешкался.
Они так готовили живые бомбы, которые как камикадзе несутся вперёд, прорубая ряды.
