Серия «Психушечка на Удельной»

Ответа не было. Первая же кондовая народная мудрость, которая со свистом влетела в распахнутое световое окно моей поехавшей крыши, звучала безжалостно: «Если Бог хочет наказать человека, он лишает его разума». Правда, я в упор не мог понять, что же такого страшного я натворил в этой жизни. Особенно в сравнении с толпами вполне здоровых, сытых негодяев, которые ежесекундно наслаждаются бытием на всю катушку и в ус не дуют. Ок, допустим, наказал. С другой стороны, в Новом Завете черным по белому написано: «Ибо Господь, кого любит, того наказывает; бьет же всякого сына, которого принимает. Если же остаетесь без наказания... то вы незаконные дети, а не сыны». Ну ладно, спасибо, утешил, неизвестный автор Послания к евреям. Черт возьми, да у меня даже первый секс случился строго по Домострою — в первую брачную ночь с законной женой, и было мне тогда двадцать девять лет! Да я по нынешним меркам просто святой. За что, Господи? Ради Тебя я когда-то бросил любимую астрофизику и шесть лет безвозмездно отпахал волонтером на религиозной ниве. Неисповедимы пути? Или глина всё-таки вправе спросить горшечника: «Что ты со мной сделал?»

Ладно, проехали. Разумеется, в строгой системе координат ортодоксальной религии я — никто, пыль под ногами, раб ничего не стоящий. Охлос. Но ведь я искренне старался делать хоть что-то правильное! Одних только несчастных бездомных кошек подобрал на улице, вылечил и пристроил в добрые руки шестнадцать штук. Птиц в зимнем лесу кормил каждый день на протяжении двадцати лет. С отцом, которого всю жизнь, признаться, тихо ненавидел, безропотно мотался по больницам долгие шесть лет. Жене не изменил ни разу. И каков итог? Я в дурке, без работы, без копейки денег, полностью лишенный средств к существованию. Чем я так разгневал небеса?

Если посмотреть на сокамерников - многие из них представляют опасность для общества. Я же нахожусь на противоположном полюсе: моя болезнь в том, что я убежден, что могу представлять опасность для общества и близких. Я настолько в это уверовал, что один взгляд на нож на кухне бросает меня в дрожь - а ведь я могу им зарезать жену. Что такое происходит, почему мысли о чем-то плохом заменяют добрую реальность?

Хорошо. А если весь этот ад был изначально за за секунду предопределен еще в сингулярности Большого взрыва? Даже Плотин в одной из своих «Эннеад», рассуждая о детерминизме, писал, что наш мир — это грандиозная картина. И художник соблаговолил одни её части написать яркими, сочными красками, а другие — тусклыми и мрачными. И если тебе в этом полотне милостиво распределили роль вечно страдать в Тартаре — будь добр, принимай это с благодарностью. Это в любом случае лучше, чем абсолютное, ледяное небытие. И если на тебя прямо с потолка падают голодные клопы — разве это повод роптать на архитектора вселенной?

Ну что ж, ок. Подобный неоплатонизм и железобетонное мужество стоика Сенеки — пожалуй, единственное достойное решение экзистенциальной проблемы человека, запертого в дурдоме имени Скворцова-Степанова… (Это сарказм).

Есть еще книга, которую люди боятся. Иов. Там человек заболел из-за некого спора на небе. Но я еще не совсем ку-ку, дабы думать что это мой вариант)

Ладно. Не болейте и берегите себя.

а теперь в комментариях открываем сеанс виктим блейминга.

Только перед набросами взгляните на этих кошек - это некоторые из подобранных и пристроенных

Отмечу лишь, что в пятницу вечером на отделении воцарялось долгожданное оживление. На Первом канале наступало священное время очередного выпуска «Поля чудес», и психи дружной гурьбой стягивались в столовую к экрану. Нужно признать, что нашим мальчикам в этом плане повезло куда больше, чем девочкам. Первоначально и на той, и на другой половине в коридорах висело по скромному маленькому телевизору, вокруг которых могли одновременно угнездиться от силы человек пять-семь. Но под прошлый Новый год один двухметровый хлопец в припадке ярости вдребезги расколошматил мужской телик. Администрация погоревала и в итоге закупила в столовую огромный 65-дюймовый Samsung. Он безупречно ловил двадцать федеральных каналов, а пульт от него хранился либо в глубоком кармане дежурного санитара, либо в запертой каптёрке. По настойчивым просьбам трудящихся пульт выдавался на строго разрешенные часы. Периодически его умудрялись терять, что приводило к локальному ЧП, но находили быстро. Пульт был современный, мудреный, вообще без кнопок — я его устройство так до конца и не освоил.

В общем, моя первая пятница в дурдоме завершилась созерцанием того, как стайка психов завороженно смотрит на Леонида Якубовича и слаженно отгадывает буквы. Сам я в этот момент монотонно накручивал метры, меряя шагами коридор. И периодически ловил на себе тяжелый, буравящий взгляд того самого качка-автослесаря, который выбросил в окно телевизор. Он смотрел на меня в упор, словно пытался раскусить, что я за фрукт и с чем меня едят. Хрена с два тебе! В процессе игры внезапно выяснилось, что Петр Первый закладывал свои первые корабли в Ростове-на-Дону. Качок авторитетно выдал психам краткий исторический тезис на эту тему в свете отгаданного слова. Честно сказать, я этого факта не знал. И в ту секунду с горечью подумал: если уж простые шлифовальщики из автосервиса щелкают такие вопросы как орехи, то я здесь и вовсе главный дурак. Моя интеллектуальная самооценка с размаху рухнула куда-то ниже абсолютного нуля.

…

Суббота лениво тянулась к обеду. В палатах стоял сонный штиль — народ в основном безбожно дрых, зарывшись под одеяла. Отдельные бледные фигуры сидели на кушетках в коридоре. Возле импровизированной библиотечки перманентно кто-нибудь дежурил, уныло сканируя взглядом корешки в поисках хоть какого-то чтива.

Подборка литературы там была — нарочно не придумаешь. Безумные романы про попаданцев и копеечные детективы безымянных литературных негров причудливо чередовались с томиками Джека Лондона и Фенимора Купера. Но главным, недосягаемым хитом психушки являлся толстенный кирпич научпопа Юваля Ноя Харари — «Sapiens. Краткая история человечества». За этот фолиант периодически брались самые разные психи, но ломались, как правило, в районе сотой страницы. При этом в курилке потом можно было небрежно и веско козырнуть перед аудиторией: «Я вот вчера дочитала "Homo" до девяностой страницы...» До финальной корки книгу не одолел решительно никто.

Впрочем, по-настоящему читать там могли единицы. Сам я попытался открыть книгу недели через три после госпитализации и с ужасом обнаружил, что из-за ядреного медикаментозного лечения буквы упорно не желают складываться в слова, а строки плывут и никак не собираются в ровные линии текста. Мозг просто отказывался обрабатывать информацию.

К субботе я начал потихоньку знакомиться с другими колоритными обитателями нашего Ноева ковчега, расширяя круг общения за пределы компании из редактора, архитектора, шлифовальщика, цыганенка и синего воротничка с годовой бессонницей.

Огромный интерес во мне вызвал один паренек приятной наружности, чем-то неуловимо напоминавший молодого солиста группы «Браво». Как выяснилось в беседе, парень был прирожденным, идейным бродягой. Едва наступали первые весенние холода и тепло брало свое, он решительно покидал родительский дом и отправлялся автостопом колесить по свету. Провиант он виртуозно подворовывал в крупных сетевых супермаркетах, путешествовал исключительно на крышах и в подножках грузовых поездов. Но к осени романтика неизбежно уступала место суровому питерскому климату, и парень начинал искать ночлег в случайных городских подъездах. В октябре в одном из таких подъездов он наткнулся на чей-то старый ковер, выставленный на лестничную клетку, и не долго думая уютно замотался в него, как куколка в кокон. Рано утром бдительный хозяин ковра, собиравшийся оттащить хлам на помойку, развернул рулон и обнаружил внутри нашего путешественника, пребывавшего в состоянии абсолютного, блаженного анабиоза.

Из этого уютного ворсистого плена бродяга транзитом через отдел полиции и отправился прямиком в дурку.

У окна сдачи посуды вечно дежурил парень лет двадцати пяти. Он вовсю готовился к эвакуации в ПНИ в Зеленогорске — это место среди здешних обитателей считалось лакомым краем, настоящим ментальным Эльдорадо. По его авторитетным заверениям, там пациентов селили в двухместные палаты и регулярно давали на обед сардельки. Сам парень ежедневно поглощал чуть ли не ладонь таблеток, что не мешало ему проявлять завидную прыть: у раздаточного окна он молниеносно перехватывал чужие стаканы с недопитым компотом и залпом осушал их. Мой мозг, отравленный психозом, тут же начинал крутить безумные логические петли: мне казалось, что если этот смертник допьет за мной, он подцепит какую-нибудь смертельную заразу. В итоге я был вынужден давиться и выпивать всё до последней капли. Особенно омерзительно шел кислый шиповник, если на мою порцию ни у кого не находилось видов.

Завтрак завершился, и народ лениво побрел в сторону палат. Женщин на их половину пускали не сразу, поэтому минут на десять они оккупировали диваны и скамейки на нашей, мужской территории. В эти короткие мгновения здесь закручивались местечковые романы, велась разухабистая пэтэушная болтовня с густым матом, а девицы с гордостью демонстрировали парням свои наколки. Другие просто сидели неподвижно, бездумно уставившись в одну точку на стене. Наряды у девушек тоже разнились: от стандартного больничного зелено-розового халата в мелкий цветочек до домашнего дефицита. Некоторые барышни из числа явно обеспеченных щеголяли в вещах от Louis Vuitton. Фантасмагорическое зрелище: питерская психушка с кутюрным шиком.

Затем женскую половину организованно загоняли к себе. Напомню, мужской и женский сектора разделяли массивные двери, между которыми оставалось метров семь нейтральной территории — там как раз располагались процедурная и кабинет старшей медсестры.

После этого на отделение опускалась глухая, удушающая скука. Обед по расписанию только в 14:00, и до этого времени занять себя было абсолютно нечем. Кто-то отправлялся давить массу в палату, кто-то начинал бесконечно накручивать круги по коридору, монотонно шлепая резиновыми тапками по кафельной плитке. Счастливчики раз в неделю уходили в двенадцать часов на арт-терапию. Кому-то «везло» больше, и его забирали на медобследование в другой корпус. Туда пациента вели через улицу в обязательном сопровождении санитара и зачастую — в смирительной рубашке, роль которой за неимением инвентаря успешно выполняла обычная больничная простыня.

Другой пример — великий физик Вольфганг Паули, один из отцов квантовой механики. Он был одержим загадкой постоянной тонкой структуры, безразмерной величиной, которая приближенно равна единице, деленной на 137. Долгие годы Паули страдал от тяжелых депрессий и фобий — в частности, панически боялся пчел, — из-за чего был вынужден лечиться у самого Карла Густава Юнга. Психоанализ не помог избавиться от демонов, но породил глубокую дружбу. По зловещей иронии судьбы, когда Юнг пришел навестить умирающего от рака Паули в больнице Красного Креста в Цюрихе, физик со слабым свитком улыбки указал другу на табличку на двери. На ней значился номер палаты: 137.

Гениальный Георг Кантор, подаривший миру теорию множеств и заставивший математиков по-новому взглянуть на бесконечность, часами спорил с неоплатоническими трактатами Прокла, пытаясь примирить свою математику с концепцией Бога. Но слишком пристальное и долгое созерцание бездны привело к закономерному финалу: бездна заглянула в него самого. У Кантора начались жесточайшие приступы умопомешательства и мании преследования. Остаток дней великий ученый провел под надзором санитаров в Галльской психиатрической лечебнице, где и скончался.

Так что, пряча свою бутылку с «бензином» под койку, я находился в весьма респектабельной исторической компании.

Кстати, месяц до госпитализации я ежедневно читал по 5-7 номеров журнала Scientific American на английском языке, от обложки до обложки. Таким образом я одолел все номера за 10 лет, которые можно было скачать. Заодно посмотрел, как смена главного редактора привела к упрощению стиля.

Для желающих поглумиться - у меня есть научные публикации в респектабельном журнале. Всего доброго. Понимаю, когнитивный диссонанс, но в дурке бывают и не дураки. Живите с этим теперь.

Ура, дождались. Мимо проема нашей палаты в сторону пищеблока хаотичным строем потянулись зелено-розовые халаты. Это выдвигались пациентки с женской половины: девушки, зрелые женщины, старухи. Среди них попадались такие фантастические красавицы, что хоть завтра отправляй на конкурс «Мисс Россия» — высокие, статные, длинноногие. Вслед за ними в столовую потянулись и парни.

В свободное от еды время стулья здесь обычно громоздили друг на друга по три-четыре штуки и намертво задвигали в угол. Но минут за десять до официального часа икс несколько парней, буквально сходивших с ума от беспросветной больничной скуки, начинали торжественно расставлять их вдоль столов. Этот нехитрый ритуал служил для них мощной психологической разгрузкой. В больнице Скворцова-Степанова любой физический труд — например, посильная помощь великой и ужасной Галине Петровне — расценивался как высочайшая привилегия. Особенно если за неё премировали сигаретой или давали пригубить настоящего чая из пакетика. Так что к моменту, когда в зале собиралось около полусотни человек, всё уже было готово. Мужские и женские ряды сидели порознь, но столы стояли настолько впритык, что обмен шутками, подмигиваниями или отборной руганью происходил в атмосфере классического общего вагона.

Санитары и медсестры заняли позиции согласно инструкции. Я выбрал свободное место в глубине. Столики были узкими, так что всего в метре от меня, прямо визави, сидели другие психи. Большинство еще не вернулись из медикаментозного анабиоза и окосевшими от нейролептиков глазами тупо гипнотизировали столешницу. Кто-то, напротив, уже поймал фазу гиперактивности и тарахтел без умолку. Девчонки на своем фланге шумно выясняли, кто где сидит и кто кому «настучит по тыкве» сразу после завтрака. Обычные утренние разборки: женщины-психи в таких заведениях, как известно, в десять раз опаснее, агрессивнее и непредсказуемее мужчин.

Перед началом трапезы мы… нет, не помолились. Хотя над окном раздачи сиротливо висела покосившаяся иконка, которую пациенты то и дело заботливо поправляли. Перед самой раздачей всегда тянулась одна и та же бюрократическая канитель: из каптёрки, расположенной за пределами отделения, ввозили тележку с передачами. На завтраке бал правили домашние деликатесы: нарезки сыров, сгущенка в тюбиках или мягких пакетах. Медсестра монотонно зачитывала фамилии, выведенные маркером на упаковках. Счастливчик поднимал руку, и ему передавали заветную вкусняшку. Те, кому родственники ничего не носили — а таких было процентов двадцать, — либо сиротливо стояли за спинами сытых, преданно тычась им в лопатки (как наш цыганенок в желтых штанах), либо через весь стол канючили: «Не угостите сырком?». Впрочем, жадничать здесь было не принято, так что все эти сыры и сгущенка фактически превращались в добровольный общак.

Когда с гуманитарной помощью было покончено, с грохотом распахнулось раздаточное окно, за которым материализовалась повариха лет шестидесяти пяти. Все оставались на местах — порции в тяжелых металлических мисках принимал дежурный санитар и лично вручал каждому в руки. Из столовых приборов на завтрак выдавалась исключительно ложка. Никаких ножей, по понятным соображениям безопасности, не предусматривалось.

Каждое утро нас потчевали кашей. Объём порции — примерно с кружку. Наесться этим взрослому мужику решительно невозможно. В дополнение к каше на край стола выставлялся общий поднос с нарезанным серым хлебом и микроскопическими кусочками сливочного масла объемом примерно в полтора кубических сантиметра — буквально с гулькин нос. Поднос этот психи методично передавали по цепочке, благо все столы были сдвинуты в один непрерывный ряд. Норма строгая: два куска хлеба на брата. Затем приносили поднос с металлическими кружками с отваром шиповника — штука, безусловно, полезная, но дико кислая; мой простатит от этой кислоты тут же взрывался новой волной боли, так что свой стакан я безвозмездно жертвовал соседям.

Итого в сухом утреннем остатке: сиротливая миска каши, два ломтя хлеба, несколько граммов масла. Плюс пара кусочков сыра со сгущенкой, если повезет с соседями по столу. Ок. Принимаем как данность.

На момент выписки я весил шестьдесят девять килограммов.

Затем, собрав остатки мужества, я указал пальцем на припрятанную пластиковую бутылку и заговорщически уточнил, что внутри налит бензин, потому что из их больничного крана хлещет исключительно топливо. Реакция последовала незамедлительно, но совсем не та, что я ожидал. Кудрявый специалист в круглых очках заговорщически наклонился к самому моему уху и тихонько прошептал:

— А анафранила, между прочим, уже давно нигде нет...

И всё. Я-то наивно полагал, что бензиновая аномалия заинтересует его куда больше, но дефицит импортного антидепрессанта оказался для отечественной психиатрии делом куда более насущным.

Троица чинно удалилась в соседнюю, третью палату — там обычно содержались совсем тяжелые, «дурачки», куда меня благополучно переселят через две недели. Завершив обход, они проследовали на женскую половину, а мне по итогам осмотра было предписано вкатать еще одну дозу транквилизатора.

Исполнять предписание пришла медсестра лет двадцати пяти, обладавшая абсолютно модельной, подиумной внешностью. Вообще, таких канонических красавиц на отделении обнаружилось несколько. Я пребывал в легком шоке: что эти роскошные девушки забыли в питерской психушке? Будь мы в Италии, они бы как минимум рассекали на белоснежных «Ламборгини», а тут — колют галоперидол психотам под крики санитарок. Очередной укол мне сделали, но ожидаемого расслабления в теле так и не возникло.

— Мальчики, на таблетки! — прорезал больничную тишину зычный клич из коридора.

Некоторые обитатели нашей палаты — из числа громкоголосых парней, продвигавших в массы ценности запрещенной криминальной субкультуры АУЕ, — тут же охотно подхватили призыв, дублируя его на манер лагерных вертухаев: «Мальчики! На таблетки!»

Народ потянулся в коридор и стал нехотя выстраиваться в очередь возле импровизированной библиотечки. В головах у большинства зрела одна и та же шпионская комбинация: как бы незаметно загнать пилюли языком за десну, чтобы позже благополучно выплюнуть это дерьмо в унитаз. Добровольно глотать местную нейролептическую химию дураков не было.

Таблеточный ритуал происходил дважды в сутки: перед завтраком и перед вторым ужином, который накрывали в восемь вечера. Процесс выглядел монументально. Медсестра восседала за специальным столиком, рядом высилась тележка с коробками всевозможных препаратов, а перед ней лежала огромная, расчерченная вручную таблица. Слева — списки фамилий, справа — дозировки и названия. Поскольку я был абсолютным «новобранцем», в этих гроссбухах меня пока не значилось, так что я продолжал лениво валяться на койке. Для удобства утилизации лекарств рядом с тележкой сиротливо стоял поднос с крошечными пластиковыми стаканчиками. Запивка. К слову, старожилов, чья любовь к транзиту таблеток во рту до ближайшего сортира была администрации известна, медсестра сурово просила показать открытый рот и поднять язык.

Впереди, суля новые гастрономические открытия, маячил мой первый больничный завтрак.