Серия ««Век Унижений». Игра престолов по-китайски.»

И снова здравствуйте, автор жив и здоров, просто выжат досуха учёбой и рабочими дедлайнами. Этим и обусловлена тишина, но единственной настоящей радостью так и остаётся история, в которую я наконец-то возвращаюсь с двух ног.

Серия «Век унижений». Игра престолов по-китайски:

Пролог.

I сезон.

Часть 1: Зима Близко.

Часть 2: Буря Мечей.

Часть 3: Пир стервятников.

Часть 4: Хаос — это лестница.

II сезон:

Часть 5: Оставь одного волка в живых.

Часть 6: Эра Варлордов I.

Часть 7: Эра Варлордов II.

Часиь 8: Эра Варлордов III.

Часть 9: Эра Варлордов IV.

Часть 10. Война Короля Юга

В 1926 году сто тысяч южан готовятся бросить вызов миллионным армиям северных варлордов и начинается Великий Северный поход. Но чтобы этот блокбастер стал ещё насыщенее, вас нужно познакомить ещё с новыми героями.

36. Ду Юэшэн.

Новый босс преступного мира Шанхая и глава легендарной «Зеленой банды». Когда политикам нужно выполнять грязную работу, не замарав белые перчатки, они приходят к нему на поклон.

37. Чжу Дэ.

Это мужик из самых низов и ветеран, носящий соломенные сандалии, спящий на голой земле вместе с простыми солдатами и говорящий с крестьянами на их родном матерном языке, который в будущем сыграет важную роль для КПК.

Битва за Центральный Китай 1926.

В августе 1926 года центральный Китай тонул в удушающей, малярийной жаре. Густые туманы над реками Хунани и Хубэя пахли гниющими водорослями и сгоревшим кордитом. Именно там у железнодорожного моста Тинсыцяо, У Пэйфу решил дать свой генеральный бой.

Мужик он был не глупый и прекрасно осознавал, что в лоб эту позицию не взять и подогнал к мосту тяжёлые бронепоезда, выстроил эшелонированную оборону, пристрелял артиллерию так плотно, что ни одна муха не пролетела бы без шрапнели в пятой точке. План сводился к тому, что при первой же стычке южане захлебнутся в крови и отступят.

Но армия Чана Кайши пришла играть по новым правилам. Агитаторы-коммунисты, шедшие в авангарде Северного похода, разожгли в деревнях настоящую классовую ненависть. Крестьяне, которые десятилетиями терпели грабежи от Варлордов, стали глазами, ушами и проводниками Юга. Под покровом безлунных ночей местные контрабандисты повели знаменитый «Железный полк» 4-й армии под командованием Е Тина в обход — через те самые «непроходимые» болота и козьи тропы, которых не было ни на одной штабной карте У Пэйфу.

Когда начался генеральный бой, У Пэйфу ждал удара с фронта. Но ад открылся отовсюду и его окопавшиеся легионы внезапно обнаружили, что южане уже у них за спиной. Связь была перерезена диверсантами, рельсы были разобраны и армия Севера оказалась в котле. Поняв, что премия отменяется, а жить очень хочется, наёмники Пэйфу массово побросали винтовки и устроили олимпийский забег с препятствиями в сторону тыловых станций.

И вот тут на сцену, точнее, прямо на железнодорожный перрон, выходит сам У Пэйфу. Понимая, что всё стремительно летит в тартарары, он приказывает заблокировать пути отступления. Выхватив традиционный тяжёлый палаш «дадао», У Пэйфу начал лично рубить головы своим бегущим с фронта бригадным генералам и полковникам. Нефритовый маршал пытался остановить панику и наглядно, доказывал своим солдатам, что умереть от его меча — гарантия стопроцентная, а в бою ещё хотя бы есть шансы. По сути, У Пэйфу прямо там, на перроне, организовал первые и самые брутальные заградотряды.

Но спойлер: не сработало. Даже горы обезглавленных офицерских трупов фронт не удержали и мост Тинсыцяо пал, а остатки некогда великих легионов разбежались по болотам. Самому У Пэйфу, чудом избежавшему плена, пришлось уйти в горы с горсткой телохранителей, чтобы больше никогда не вернуться в Большую Игру.

Врата в Центральный Китай были сорваны с петель и в начале сентября армия Юга триумфально вошла в Ухань — гигантский мегаполис и индустриальное сердце страны. Добыча была крупной, но, как это всегда бывает в нашей Игре престолов, именно этот куш заставил союзников вцепиться друг другу в глотки.

Уханьское правительство 1926-1927.

Взятие Уханя должно было стать моментом, безоговорочного триумфа, которое бы объединило всех. Казалось бы, самое время откупорить трофейное шампанское, увешать генералов блестящими цацками и единым стальным катком поехать добивать оставшихся варлордов. Но не тут-то было. Как только Ухань зачистили от войск У Пэйфу, политическое крыло Юга решило сыграть на опережение, пока военные не вошли во вкус.

Левые националисты, коммунисты и их строгие советские кураторы обладали отличной памятью. Они слишком хорошо помнили мартовский инцидент с канонеркой и прекрасно вникали, что если этот амбициозный генерал сейчас въедет в Ухань на белом коне в статусе главного победителя, он окончательно узурпирует власть и превратится в нового Юань Шикая.

Поэтому в конце 1926 года правительственный аппарат спешно пакует чемоданы на юге и переносит столицу прямо в только что отвоеванный Ухань. Так на свет появляется Уханьское правительство. И первым же делом они просто берут и лишают Чана Кайши его чрезвычайных полномочий. Посыл был кристально ясен: «Огромное спасибо за Ухань, генерал. Вы великолепно выполнили всю грязную работу. А теперь положите погоны генерала на стол, передайте управление гражданскому правительству и топайте в казарму ждать дальнейших распоряжений».

Чтобы закрепить успех, Иосиф Сталин перекрывает Чану Кайши финансовый кислород. Отныне полноводная река советских денег, новеньких винтовок и суровых военных советников течёт в обход опального генерала, прямиком в Ухань, в заботливые руки лояльного левого кабинета.

Складывается патовая ситуация. С одной стороны, в Ухане сидит легитимное Правительство, у которого полные карманы советских денег, но нет реальной военной силы. С другой — чуть южнее, в своей ставке, сидит доведённый до белого каления Чан Кайши. У него есть преданные штыки, вот только эти штыки каждый день хотят кушать, и одной идеологией их не накормишь.

Чан осознаёт, что если он не найдёт новый, бездонный источник денег, независимый от СССР и уханьских бюрократов, его армия просто разбежится. И тогда взор взбешённого Главнокомандующего обращается на Восток... Он присматривается к самому сладкому, порочному и богатому куску пирога во всей Азии. К Шанхаю.

Тем временем в самом сердце провинции Хунань назревал свой кризис. Мао Цзэдун вернулся в родные пенаты с официальной миссией — провести «инспекцию» местного крестьянского движения. Местные крестьяне, веками игравшие роль бесправного говорящего скота для зажиточных помещиков, внезапно смекнули, что их много, а баев — мало. Они быстро сколотили отряды самообороны, вооружившись всем, что подвернулось под руку: бамбуковыми копьями, ржавыми тесаками и любимыми мотыгами. И то, что начиналось как робкие петиции в духе «господа, а можно аренду чуточку поменьше?», за пару недель мутировало в террор.

Мао шёл по деревням и видел, как горят многовековые усадьбы. В это же время в Ухане Генсек КПК Чэнь Дусю хватался за голову. Как правоверный марксист, он свято верил советским методичкам: революцию должен делать городской пролетариат. А тут этот Мао со своими деревенщинами! Чэнь Дусю истерил, что этот дикий бунт дискредитирует партию, что крестьяне — это «хулиганы», которые сейчас распугают всё офицерство армии Юга. ведь многие офицеры как раз и были сыночками тех самых горящих хунаньских помещиков.

Но в марте 1927 года Мао садится и пишет свой исторический «Хунаньский доклад». В своих строках он с издёвкой принижает попытки своих коллег сделать революцию «вежливой» и «демократичной» и формулирует свой взгляд:

«Революция — это не званый обед, не написание статьи, не рисование картины и не вышивание узоров. Ее нельзя сделать так изящно, так спокойно и деликатно, так мягко и любезно. Революция — это акт насилия, это акт, посредством которого один класс свергает власть другого класса».

Для Мао основой этой революции был не пролетариат, а вот эти сотни миллионов нищих, озлобленных крестьян. Мао Цзэдун отрезал себя от кабинетных политиков Чэня Дусю и начал участвовать в Игре уже как полноценный игрок.

Битва за Восток 1926-1927.

Осенью 1926 года Чан Кайши проигнорировал истеричные декреты Уханьского правительства и развернул свои лучшие дивизии на Восток. Сунь Чуаньфан, Король пяти провинций, изначально ещё в начале Северного похода решил занять позицию нейтрального наблюдателя, рассчитывая, что его соперники ослабят друг друга. Это безусловно позволило НРА разгромить варлордов поодиночке. И вот теперь очередь дошла до него.

Генеральный замес произошёл в провинции Цзянси, вокруг города Наньчан. Сначала Чан Кайши занял город без сопротивления, взяв с собой только лояльные 2-й и 6-й корпуса НРА, в то время как другие генералы из-за разногласий решили остаться в стороне. Но это стало ловушкой и Сунь Чуаньфан нанёс превентивный, сокрушительный контрудар. Его тяжелая артиллерия и хорошо обученные наёмники буквально вмяли авангард южан в грязь. В первых же боях НРА понесла чудовищные потери и несколько дивизий Юга были полностью уничтожены.

В какой-то момент войска Сунь Чуаньфана даже перешли в контрнаступление, грозя разрезать армию Юга пополам. Но здесь Король Востока совершил главную ошибку всех варлордов старой школы и недооценил невидимое оружие Юга.

Пока пушки грохотали под Наньчаном, в тыл к северянам просочились тысячи коммунистов-агитаторов, шпионов и переговорщики с чемоданами серебра. Они начали разрушать вотчину Сунь Чуаньфана изнутри: подкуп генералов, массовые забастовки, а вишенкой на торте стало предательство губернатора Чжэцзяня!

К зиме 1926 года, когда ещё и подошли 4-й и 7-й корпуса, фронт Варлорда рухнул. Армия Сунь Чуаньфана, несмотря на идеальное вооружение, оказалась парализована. Солдаты, не получая патронов и видя, как их командиры сбегают к противнику, начали массово сдаваться в плен или дезертировать. Идеология и саботаж оказались сильнее пулемётов.

Наньчан пал и Сунь Чуаньфан решил, что игра для него окончена и оставив свои роскошные штаб-квартиры, бросив пушки и склады, сел на пароход и с жалкими остатками гвардии бежал на далёкий Север, в Шаньдун. Вчерашнему Королю Востока пришлось унизительно просить убежища у Короля Севера — Чжан Цзолиня.

Дорога на Шанхай, финансовую столицу Азии, была открыта. Именно в этот момент шанхайские коммунисты свято веря в нерушимость Единого фронта во главе с Чжоу Эньлаем решило преподнести мегаполис Главнокомандующему на серебряном блюде.

Шанхайская резня 1927.

21 марта в Шанхае взвыли заводские гудки и началось грандиозное вооружённое восстание рабочих. Сотни тысяч портовых грузчиков, текстильщиков и железнодорожников вышли на улицы, парализовали город и вступили в кровавые уличные бои с остатками полиции северных варлордов. За два дня боёв красные отряды полностью захватили китайскую часть города.

Когда авангард армии Чана Кайши наконец подошёл к предместьям, ворота Шанхая были открыты. Вооружённые до зубов профсоюзы встречали солдат НРА как освободителей, размахивая красными флагами. Город был взят изнутри, ценой крови самих рабочих.

Но Чан Кайши не спешил открывать шампанское и стоя на командном пункте, смотрел на карту Шанхая, корорый был поделён надвое. На улицах праздновали победу вооружённые левые — его официальные союзники. Но за баррикадами и колючей проволокой, в экстерриториальном Международном сеттльменте, заперлись британские, французские и американские банкиры. У них были ключи от мировой экономики, кредиты и контроль над таможней.

Как правило, западные деньги любят тишину и порядок и мёртвых коммунистов, посему Чан Кайши хотел к ним приблизиться, но для этого нужно было вчерашних союзников пустить под нож. Но Чан не мог просто отдать приказ своей регулярной армии расстрелять рабочих — это вызвало бы бунт среди его собственных офицеров. Но в Шанхае был один человек, способный выставить армию мясников по щелчку пальцев — Ду Юэшэн, владыка шанхайского преступного мира.

Когда решалы Чана Кайши привели своего генерала на встречу с криминальным боссом, тот изложил проблему: ему нужно вырезать всех вооружённых коммунистов и уничтожить профсоюзы, чтобы западные банкиры перестали пить карвалол и дали денег, но регулярная армия должна остаться в стороне. Ду Юэшэн выслушал генерала, медленно отпил чай и назвал свою цену — в обмен на зачистку Шанхая мафиози потребовал легализации.

Сделка была заключена. Чан Кайши пообещал повесить на плечи главного бандита официальные погоны генерал-майора Национальной армии...и внимание, барабанная дробь! отдать «Зелёной банде» стопроцентную государственную монополию на торговлю опиумом. Легализованный наркокартель под крышей государства, каково, а?

Получив президентский карт-бланш, мафия начала подготовку. В подвалах Французской концессии подручные Ду Юэшэна вскрывали ящики с новенькими автоматами Томпсона и маузерами, купленными на деньги западных банкиров. Чтобы не словить «френдли-файр», боевикам выдали синие рабочие робы и белые повязки на рукав с иероглифом «Труд».

12 апреля 1927 года в 4 часа утра над сонной рекой Хуанпу висели густой, тяжелый туман и гробовая тишина, прерванные пронзительным и долгим воем заводской сирены. Ворота Французской концессии распахиваются, и на улицы города выплескиваются тысячи гангстеров «Зеленой банды» с западным оружием и традиционными тесаками.

Они бьют одновременно по всем штабам профсоюзов, рабочим клубам и пикетам. Спящих коммунистов убивают прямо в казармах. Тех, кто успевает схватиться за оружие, косят из пулемётов. Гангстеры вытаскивают лидеров рабочих забастовок на тротуары и рубят им головы мачете прямо под светом газовых фонарей. Шанхай погружается в настоящий ад.

Когда очухавшиеся рабочие пытаются организовать сопротивление, тут же в город заглядывает регулярная армия Чана Кайши. Помочь? Как бы не так. Под предлогом «восстановления порядка и разоружения враждующих фракций» они блокируют улицы, отрезая рабочим пути к отступлению, и методично расстреливают тех, кому удалось вырваться от мафии.

В самом эпицентре этой бойни оказывается Чжоу Эньлай и его арестовывают солдаты, ведя на расстрел. Но здесь срабатывает то ли ирония судьбы, то ли сюжетная броня и офицер, которому поручено его казнить, оказывается бывшим курсантом академии Вампу, где Чжоу преподавал политологию. Видимо, вспомнив, что препод ставил ему зачёты автоматом, офицер в последний момент отворачивается и позволяет своему учителю раствориться в кровавом тумане шанхайских трущоб.

К вечеру 12 апреля улицы Шанхая были залиты кровью, а реки были забиты изувеченными телами. За пару дней было вырезано более 4 тысяч коммунистов и лидеров профсоюзов. Рабочее движение Азии было обезглавлено и Первый Единый фронт, созданный Сунь Ятсеном, умер в шанхайских сточных канавах.

Нанкинское правительство 1927.

Шанхайские дворники ещё смывали пожарными брандспойтами кровь рабочих с брусчатки, а Чан Кайши уже принимал дивиденды от своей сделки. Западные банкиры из Международного сеттльмента, убедившись, что угроза красной национализации утоплена в реке Хуанпу, дружно выдохнули и расчехлили денежные чеки. Пацан сказал — пацан сделал. Чемоданы, туго набитые серебром и обеспеченные западными кредитами, потекли в ставку Главнокомандующего.

Получив бюджет, Чан Кайши 18 апреля 1927 года он триумфально въехал в Нанкин — древнюю столицу империи Мин. Здесь он официально провозглашает создание своего собственного, правого Нанкинского национального правительства. Теперь у него были штыки, деньги, лояльность мафии и признание иностранных держав. Он больше не зависел ни от Москвы, ни от уханьских политиков.

Тем временем в Ухане полыхали пожары...в районе поясницы у КПК. Лидеры Гоминьдана во главе с Ван Цзинвэем строчили гневные резолюции, исключали Чана из партии и официально объявляли его предателем вне закона. В Ухане грозили отправить войска на восток и стереть Нанкин с лица земли.

Но Уханьское правительство внезапно осознало, что у них больше нет денег, поскольку советских субсидий не хватает на создание новой армии, а налоги собирать было по сути не с кого. К лету 1927 года Ван Цзинвэй посмотрел на пустую казну, понял, что «кина не будет», и технично переобулся в прыжке. Чтобы спасти свою шкуру, он в одностороннем порядке порвал союз с КПК, объявил вчерашних красных братушек вне закона, а советских военных кураторов с позором выпнул на мороз (то есть, обратно в СССР).

Для генсека Компартии Чэнь Дусю, который до последнего цеплялся за союз с Гоминьданом, это был финал. Коминтерн с удовольствием сделал из рафинированного профессора козла отпущения за все провалы, лишил его поста и вышвырнул на политическую обочину. Уханьское правительство официально самоликвидировалось.

Но настоящая катастрофа для красных заключалась в том, что беда не приходит одна. Ещё в апреле, пока Шанхай захлебывался в крови, Король Севера Чжан Цзолинь в Пекине наплевал на все дипломатические статусы и устроил вооруженный налёт прямо на советское посольство. В ходе облавы северяне вытащили оттуда Ли Дачжао — сооснователя китайской Компартии.

28 апреля 1927 года Чжан Цзолинь без лишних сантиментов приказал казнить его. Ли Дачжао медленно и мучительно задушили на гарроте. Палачи растянули этот процесс почти на 40 минут...И эти новости дошли скоро до Мао. Для него Ли Дачжао был человеком, который когда-то подобрал нищего, неотёсанного провинциала, дал ему работу в библиотеке Пекинского университета и научил понимать этот мир. Это был его политический отец и единственный настоящий наставник. Смерть учителя выжгла в Мао последние остатки партийной дипломатии.

В следующие полгода начнётся настоящий геноцид коммунистов по всему Китаю. Но как обычно это бывает: «То что не убивает — делает нас только сильнее».

Наньчанское восстание и рождение НОАК 1927.

Летом 1927 года запах крови стоял по всему Китаю. Коммунистов вырезали в Шанхае, расстреливали в Гуанчжоу и пачками вешали в Ухане. Оставшиеся в живых лидеры КПК, загнанные в угол, соображали, что если они продолжат писать резолюции и прятаться по подвалам, их истребят до последнего человека. Нужен был срочный ответный удар.

Чжоу Эньлай, чудом избежавший смерти, и другие выжившие командиры делают ставку на город Наньчан. План состоял в том, чтобы поднять мятеж среди сочувствующих левым частей регулярной армии, захватить городские арсеналы и закрепиться. 1 августа 1927 года в Наньчане вспыхивает восстание. Восставшие повязали на шеи красные галстуки и ленты и устроили шикарный блицкриг — город удалось очень быстро захватить. Но недолго музыка играла.

Чан Кайши таких шуток не понимал и правительственные дивизии взяли Наньчан в кольцо, отрезав мятежникам все пути к отступлению. Восстание начало захлебываться в крови, и именно в этот момент тотального отчаяния на авансцену истории выходит Чжу Дэ, взявший командование на себя. Бывший Варлорд, в прошлом заядлый наркоман и любитель наложниц, который волей железного характера завязал со всеми пороками, сгонял в Европу и превратился в фанатичного коммуниста.

Чжу Дэ собрал вокруг себя отчаявшиеся, оборванные и голодные остатки мятежников. «Мы уходим», — отрезал он. Чжу Дэ организовал прорыв и огрызаясь пулемётным огнем, теряя людей обмороженными (в горах по ночам был далеко не Тайланд), убитыми и дезертирами, он вывел этот окровавленный авангард из Наньчанского котла. Они шли через болота и горы, спасаясь от преследователей. Из 20 тысяч восставших у Чжу Дэ осталась едва ли пара тысяч оборванцев.

Но именно этот отчаянный, грязный прорыв 1 августа 1927 года навсегда войдёт в мировую историю. Потому что именно в этот день, в безнадёжном котле под командованием прокуренного тактика Чжу Дэ, с первым выстрелом официально родилась та самая Красная армия Китая (будущая НОАК).

Восстание осеннего урожая 1927.

Тем временем в Хунань, поступает указ Коминтерна на организацию восстание под руководством Мао. Начиналось знаменитое «Восстание осеннего урожая». У Мао не было профессиональных кадровых дивизий. Его войско — это те самые доведённые до ручки нищие крестьяне, вооруженные бамбуковыми копьями, суровые шахтёры и кучка дезертиров. Всю эту разношерстную толпу он максимально пафосно обозвал «Первой рабоче-крестьянской революционной армией» и повёл в бой.

Мао решает сыграть по-крупному и направляет это вооруженное мотыгами ополчение на штурм крупного города Чанша. Итог был предсказуем. Столкновение крестьянских вил с крупнокалиберными пулемётами регулярной армии Чана Кайши превратилось в одностороннюю мясорубку. Восстание было подавлено за считанные дни.

В хаосе отступления произошёл эпизод, который мог завершить историю Мао Цзэдуна прямо там, в хунаньской грязи. Мао был схвачен обычным патрулём и никто из них не знал, кто он такой. Его и ещё нескольких пленных повели на расстрел. До места казни оставалось всего несколько сотен метров. И в этот момент Мао достаёт из кармана горсть запрятанных серебряных и медных монет, суёт их в руки конвоиру и, пока тот в замешательстве прячет деньги, ныряет в густые заросли высокой травы.

Мао лежал в грязной канаве до самой ночи, питаясь подножным кормом, и слушая, как солдаты прочесывают кусты и расстреливают остальных пленных. Этот ледяной страх смерти навсегда изменил его. Выбравшись из канавы, Мао Цзэдун спустился с небес и собрав уцелевших бойцов, повёл их в Цзинганшань.

Здесь были дикие леса, отсутствовали дороги, нарастала малярия и находились логова жестоких банд, которых не могла выбить ни одна армия мира. Именно здесь Мао решил основать свою цитадель. Он заключил союз с местными главарями бандитов, объединил их со своими коммунистами и начал строить первую советскую партизанскую базу.

Свадьба века 1927.

Чтобы окончательно добить северных варлордов и стать полновластным хозяином Китая, Чан Кайши нужны были две вещи: легитимность и поддержка США, главного мирового кредитора. Штыков у него было с избытком, а вот имидж хромал. Главнокомандующему срочно нужна была правильная жена. И его хищный взгляд падает на Сун Мэйлин — младшую дочь самого богатого, могущественного и мафиозно-влиятельного клана Китая.

Семья Сун была настоящим синдикатом. Одна из дочерей (Сун Айлин) была замужем за богатейшим банкиром страны, а вторая (Сун Цинлин) — была вдовой самого Отца Нации Сунь Ятсена! Чан Кайши чтоб расчистить путь к алтарю, безжалостно разводится со своей первой официальной женой-простолюдинкой, выгоняет многолетнюю любимую наложницу и отправляет их с глаз долой (наложницу вообще технично сослали «учиться» в США).

1 декабря 1927 года в Шанхае играют «Свадьбу века». Женившись на сестре вдовы Сунь Ятсена, Чан Кайши формально вошёл в семью Отца Нации, как духовный преемник основателя Республики. Мэйлин выросла в США, идеально говорила по-английски и имела прямые выходы на Уолл-стрит, став личным дипломатом и менеджером Главнокомандующего.

Правда, семья Сун же поставила условие — Чан должен стать христианином. И суеверный генерал принимает методизм и начинает регулярно читать Библию. Для американских политиков и прессы он моментально превращается в «нашего парня», просвещенного христианского лидера, борющегося с безбожными коммунистами. Получив на свадьбу билет в мировую элиту и чемоданы американских долларов, Чан Кайши сбросил фрак, снова надел военный френч, чтобы утопить в крови очередное восстание коммунистов...

Кантонская коммуна 1927.

И пока Мао Цзэдун косплеил Робин Гуда, выживая среди местных разбойников и диких зверей в неприступных горах Цзинганшань, за тысячи километров от него происходили жаркие споры. Для Иосифа Сталина и теоретиков Коминтерна революция в Китае шла не по учебнику. Признать потерю мегаполисов означало расписаться в собственной стратегической некомпетентности.

И тогда из Москвы приходит безумный самоубийственный приказ: КПК должен немедленно организовать классическое вооружённое восстание в крупном мегаполисе. Любой ценой! Выбор пал на Гуанчжоу, колыбель революции, базу, откуда ещё недавно пафосно стартовал Северный поход.

11 декабря 1927 года обречённые рабочие отряды и левые курсанты ударили по правительственным гарнизонам в Гуанчжоу. Случилось невероятное — на чистом отчаянии им удалось выбить войска националистов и захватить город. Над мегаполисом взвились красные флаги. Была торжественно провозглашена «Кантонская коммуна». Улицы ликовали, радиограммы о победе пролетариата полетели в Москву. Но этот триумф продлился ровно три дня.

Армия Чана Кайши и эту шутку тоже не оценила и, поддержанная западными канонерками и местными правыми генералами, захлопнула ловушку. Правительственные войска начали очередную резню. Артиллерия сносила рабочие кварталы целыми кварталами. Пленных старались не брать, а подозреваемых в симпатиях к коммунистам расстреливали из пулемётов прямо у стен, связывали проволокой и сотнями сбрасывали в Жемчужную реку. Вода окрасилась в бурый цвет и за несколько дней было убито более 5 тысяч человек.

В декабре 1927 года КПК был стёрт почти отовсюду. И тогда высоко-высоко в непроходимых горах Цзинганшань произошло историческое слияние. Именно туда, пробившись сквозь метели и кордоны к Мао Цзэдуну, привёл свои оборванные, но закалённые в боях остатки Красной армии старый вояка Чжу Дэ. Меч и Щит революции нашли друг друга. Настоящая Гражданская война только начинается...

Цзинаньский инцидент 1928.

Главной целью Чан Кайши на сей раз стали Пекин и его главный хозяин — Чжан Цзолинь, обладавший внушительной военной силой и поддержки Японии. Чан уже был опытным военачальником и усвоил уроки прошлых битв, решив найти союзников в лице неформального Короля Запада Фэн Юйсяна и его кореша Янь Сишаня.

Чан Кайши отправляет к ним своих эмиссаров с чемоданами американских долларов и гарантиями. Сделка звучала так: «Признайте власть Нанкина, поднимите наши флаги, и вы получите должности командующих гигантскими армейскими группами и долю в разграблении Севера. Откажетесь — я сотру вас в порошок». Варлорды, посмотрев на финансовую мощь Юга, не колеблются ни секунды. Они снимают нашивки Байянской армии и вливают своих бойцов в НРА и Чан Кайши получает огромное численное превосходство.

Весной 1928 года НРА предстояло пробить оборону провинции Шаньдун. И здесь Северный поход внезапно превратился в продолжение Гражданской войны в России. Дело в том, что план Северного похода разработал советский военный советник Василий Блюхер. А оборону северян держали Чжан Цзунчан и Константин Нечаев с ударным отрядом из бывших каппелевцев и семеновцев для которых армия Гоминьдана всё равно, что красная.

Когда авангард армии Чана Кайши вышел на оперативный простор, земля задрожала и из утреннего тумана под рёв гудков вынырнули стальные тяжёлые бронепоезда «Шаньдун» и «Великая стена», забитые пушками и десятками пулеметов «Максим». Ими командовал сам Нечаев с протезом, поскольку лишился ноги два года назад в одной из битв Анти-Фэнтяньской войны. Бронепоезда Нечаева месяцами курсировали по фронту, заливая наступающих свинцом и превращая продвижение Юга в кровавое месиво. Но бесконечно выигрывать тактикой против численного превосходства не всегда возможно.

Южане сменили стратегию и диверсанты начали массово подрывать пути в тылу. И где-то под Сучжоу пути перед главным бронепоездом Нечаева взлетели на воздух. НРА тут же взяла состав в плотное кольцо и начала методично расстреливать его из артиллерии. Русские наёмники устроили свой личный, кровавый Аламо под командованием одноногого Нечаева. Белогвардейцы выиграли время и прикрыли отход остальных сил, но спасти стальные машины было уже невозможно. Эпоха великих бронепоездов закончилась.

А что же делал в это время Главнокомандующий Шаньдуна, двухметровый «Генерал Собачье Мясо» Чжан Цзунчан? Тот самый человек, который клялся стоять до последнего? Не испытывая ни малейших угрызений совести, он приказал подогнать к своей резиденции несколько локомотивов, спешно загрузил туда тонны награбленного золота, серебра и самых красивых наложниц из своего 72-местного гарема (остальных просто бросил).

Не отдав даже приказа об отступлении, он запрыгнул в вагон и дал по газам в сторону спасительного японского Даляня, бросив свою огромную армию, истекающих кровью русских наемников и саму провинцию на растерзание Югу. «Генерал Собачье Мясо» навсегда вышел из Большой Игры, оставив после себя лишь горы трупов и дурную славу. Даже попал в «TIME» как самый малодушный Варлорд. Фронт рухнул, белогвардейцы отступили и путь на Пекин был окончательно открыт.

Казалось, что НРА теперь уж точно ничто не может остановить. Но чтобы подчинить весь Север, армии нужно было пройти через восточную границу Шаньдуня и её столицу — город Цзинань. Именно здесь солдаты Национальной армии внезапно увидели перед собой совершенно иного врага. Идеально ровные шеренги пехоты в горчичных мундирах. Это была регулярная армия Японской Империи. Белые Ходоки вновь перешагнули за Стену и вышли на шахматную доску китайской политики.

Формальным поводом для ввода войск Япония назвала «защиту жизней и имущества своих граждан» в Шаньдуне (классическая отмазка колонизаторов), если помните договорённости. Но реальная цель была другой — Токио хотел показать Нанкину, кто тут настоящий батя в Восточной Азии, и не допустить сильного, объединённого Китая у своих границ.

3 мая на улицах Цзинаня из-за мелкой стычки вспыхнула искра, которая моментально переросла в бойню. Японцы продемонстрировали жестокость, превратив инцидент в карательную акцию. Они начали расстреливать китайские патрули, стирать артиллерией крупный город и вырезать мирных жителей.

Чан Кайши попытался остановить кровопролитие и отправил в японский штаб своего высокопоставленного дипломата Цай Гунши. То, что произошло дальше, шокировало весь мир. Японские солдаты ворвались в здание, где находился переговорщик. Они не стали слушать о дипломатическом иммунитете. Цай Гунши связали, отрезали ему нос и уши, выкололи глаза, а затем хладнокровно закололи штыками вместе со всем составом дипломатической миссии.

В ставке Юга генералы Чана Кайши кричали от ярости, требуя немедленно ударить по японцам всеми силами, отомстить за Цзинань и сбросить Императорскую армию в море. Но Чан Кайши понимал математику войны: его огромная, но плохо вооружённая и слабо скоординированная армия будет стёрта в кровавую пыль при столкновении с японской военной машиной. Вступить в бой сейчас, значит потерять всё.

Чан Кайши сжал челюсти так, что едва не треснули зубы и проглотил это жуткое унижение, сказав тяжёлое слово: отступать. Он приказал своим войскам оставить Цзинань, не поддаваться на провокации, сделать огромный крюк и обойти позиции японцев стороной. Мёртвые остались лежать на улицах. В тот вечер в своей палатке Чан Кайши открыл личный дневник и вывел иероглифы:

«С этого дня и впредь — каждый день помни об унижении».

Белые Ходоки показали свою силу, оккупировали город и отступили в тень, позволив китайцам продолжить их внутренние разборки. Но часы уже начали обратный отсчёт.

Битва за Север 1928.

Король Севера Чжан Цзолинь на фоне продвижения южан и поражения Чжана Цзунчана, отдаёт приказ оставить Пекин и отступить в Маньчжурию, чтобы дать генеральное сражение в своей вотчине. Таким образом, в июне 1928 года коалиционные войска Чана Кайши, Фэн Юйсяна и Янь Сишаня без боя входят в Пекин. Древняя столица императоров, город, за контроль над которым варлорды резали друг друга последние 15 лет, пал. Но Чан Кайши не собирался переезжать в Запретный город, ведь Пекин был символом старого, прогнившего мира маньчжурских императоров и продажных Варлордов.

Чтобы закрепить свою власть и унизить Север, Чан Кайши наносит городу публичное оскорбление. Он официально лишает Пекин статуса столицы Китая. Правительство навсегда остаётся в Нанкине (что буквально переводится как «Южная столица»). А великий Пекин («Северная столица») унизительно переименовывают в Бэйпин — «Северное спокойствие». Мол, успокойтесь уже, северяне, ваше время вышло.

3 июня Маньчжурский Тигр Чжан Цзолинь погрузился в свой личный спецпоезд — роскошную крепость на колесах с бронированными вагонами, отделанными красным деревом, ресторанами и пульмановскими спальнями. Состав медленно тронулся на северо-восток, увозя Маньчжурского Тигра в его родовое гнездо — Мукден.

Но Чжан Цзолинь не учёл того, что его главный сюзерен решил, что контракт расторгнут после сдачи Пекина. И рано утром 4 июня 1928 года в Хуангутуни спецпоезд Чжан Цзолиня медленно подъезжал к окраинам Шэньяна. Впереди был перекрёсток, где Южно-Маньчжурская железная дорога (принадлежащая японцам) проходила по мосту прямо над путями, по которым двигался состав Варлорда. Как только роскошный синий вагон Чжан Цзолиня оказался точно под эстакадой, японские сапёры замкнули провода.

Раздался огромный взрыв. Двести килограммов заложенной взрывчатки разорвали стальные опоры моста и превратили бронированный вагон в облако летящих щепок, искореженного металла и человеческого мяса. Старого Варлорда, с оторванными руками и пробитым горлом, вытащили из-под обломков его верные охранники. Его спешно довезли до резиденции, но магия кончилась. Через несколько часов полноправный хозяин Севера умер в агонии.

Японские офицеры в своих штабах открывали сакэ. Преграда умерщвлена и теперь генералы Чжан Цзолиня вот-вот вцепятся друг другу в глотки за наследство, и Маньчжурия рухнет в пучину междоусобицы. Оставалось только подождать пару недель и ввести танки. Тем более что власть на Севере по наследству переходила к Чжан Сюэляну, молодому плейбою и наркоману. Но они ещё не знали, какой сюрприз приготовил им этот мажор.

Поняв, что на кону стоит не только его жизнь, но и наследие рода, Чжан Сюэлян заперся в своих покоях, приказал личной охране привязать себя к кровати и наживую и через адские ломки слез с опиумной иглы. Спустя несколько дней из спальни вышел уже не гламурный тусовщик, а с ясным умом человек и жгучей жаждой мести за отца. Первыми под удар попали отцовские генералы-ветераны во главе с Ян Юйтином, которых в разгар партии в маджонг быстро расстреляли.

Обезглавив внутреннюю оппозицию, Чжан Сюэлян нанёс японцам финальный удар, вошедший в историю как «Смена флагов на Северо-Востоке». Японцы давили на молодого маршала, требуя объявить о независимости Маньчжурии, и угрожали открытым вторжением, если он пойдёт на сделку с Югом. Но Чжан Сюэлян 29 декабря 1928 года разослал по своей гигантской империи короткий приказ.

В этот же день, одновременно, от Харбина до Великой Китайской стены под звуки военных оркестров были торжественно спущены старые, пятицветные знамена эпохи варлордов. На их место по флагштокам поползли красно-синие полотнища с белым солнцем — флаги Национального правительства Чана Кайши.

Чжан Сюэлян также распустил и белогвардейский отряд Нечаева, и те осели в Маньчжурии. Молодой маршал добровольно подчинился власти Нанкина, получив взамен пост Заместителя главнокомандующего всей армией Китая. Японские генералы в ярости ломали карандаши над картами — их план по расчленению Китая через управляемый хаос с треском провалился.

В этот морозный день Северный поход был официально завершен. Китай впервые за долгие двенадцать лет формально объединился под одним знаменем. Эра варлордов была формально завершена.

Но Белые Ходоки никуда не исчезли. Осознав, что гибридная политическая игра проиграна, японские стратеги отложили маджонг и начали чертить планы полномасштабного военного вторжения...

Продолжение следует...

Последний месяц выдался насыщенным, мне удалось поступить в магистратуру и переехать в новый город, обустроившись в новой квартире и найдя работу. Так что, активность на данный момент в выпуске следующих постов обещать не смогу, но буду стараться.

История не ждёт, скоро увидимся!

Контакты в соцсетях: @Vahtreht

Серия «Век унижений». Игра престолов по-китайски:

Пролог.

I сезон.

Часть 1: Зима Близко.

Часть 2: Буря Мечей.

Часть 3: Пир стервятников.

Часть 4: Хаос — это лестница.

II сезон:

Часть 5: Оставь одного волка в живых.

Часть 6: Эра Варлордов I.

Часть 7: Эра Варлордов II.

Часиь 8: Эра Варлордов III.

Часть 9: Эра Варлордов IV.

В марте 1925 года Отец Нации Сунь Ятсен сошёл в могилу, оставив после себя колоссальный вакуум власти. В душных, прокуренных кабинетах в Гуанчжоу повисла тяжёлая, параноидальная тишина. Кто же займёт пустующий трон Юга и возглавит Великий поход на Север?

Национальное правительство Китайской Республики 1925.

1 июля 1925 года Гуанчжоу официально оформлял себя в Национальное правительство Китая. И, как в любой организации, потерявшей руководителя, на первый план вышли люди в дорогих костюмах с подвешенным языком.

Кресло Председателя забрал Ван Цзинвэй, фронтмен для новой эпохи. Красивый, образованный интеллектуал, любимец прессы, левого крыла партии и герой Революции 1912. Стоя на трибуне, Ван толкал такие речи, что у ветеранов на глаза наворачивались слезы. Он раздавал интервью, жал руки, улыбался камерам и верил, что, сев в главное кресло, он стал единоличным правителем Юга.

Чан Кайши даже не пытался лезть в эту политическую грызню. В то время как политики до хрипоты делили кабинеты, печати и министерские портфели, этот неразговорчивый офицер с сделал единственный правильный ход — забрал себе пост Главнокомандующего Национально-революционной армией (НРА).

Чан Кайши слишком хорошо усвоил кровавые уроки Эры Варлордов: в этом мире твои слова без армии ничто. Оставив Вана упиваться аплодисментами, Чан Кайши захлопнул за собой двери правительственного дворца и уехал на остров Вампу, чтобы начать первую проверку кровью и разорвать первого врага.

Древний город Хуэйчжоу был неприступной крепостью, окруженный с трёх сторон водой и защищённый толстыми стенами эпохи династии Мин, куда и заперся Чэнь Цзюнмин. Он был спокоен, поскольку в классической войне варлордов такие крепости не брались штурмом — их осаждали месяцами, торговались, подкупали командиров или просто уходили, когда заканчивался рис.

Но к его стенам подошла армия принципиально нового типа. Советские пушки начали методично крошить 400-летнюю кладку. Но даже тяжелая артиллерия не могла полностью уничтожить такую крепость. Кто-то должен был пойти на штурм, прямо под перекрёстный пулеметный огонь.

Курсанты Вампу бросились на штурм. Когда первые ряды скашивало свинцом, вторые лезли на стены прямо по окровавленным трупам своих однокурсников. У них не было инстинкта самосохранения — только приказ и ненависть к предателю с верой в своего лидера. Оборона крепости рухнула и войска Чэнь Цзюнмина, привыкшие воевать за серебро, просто сломались психологически перед натиском этих идеологических психов. Сам Чэнь, бросив свои регалии и амбиции, едва успел сбежать в Гонконг, превратившись в ещё один политический труп.

На Юге появилась новая легенда китайского народа. Политики, включая Ван Цзинвэя, смотрели Чан Кайши с нарастающим страхом. Армия прошла пооверку безупречно и оставалось только решить, в чью сторону оно выстрелит в следующий раз.

Тем временем, Чжоу Эньлай не только пичкал 24/7 пропагандой, но и назначил рядом с каждым военным командиром, в каждом батальоне и дивизии, вежливого человека от КПК, проводившим ежедневные политинформации! Коммунисты, словно невидимые пауки, оплетали армию Чана Кайши своей красной паутиной.

В это же время, на другой стороне Гуанчжоу, далеко от сверкающих штыков регулярной армии, в тенистых дворах Института крестьянского движения, стоял молодой клерк Мао Цзэдун. Ещё в 1911 году, когда рушилась империя, 18-летний Мао без раздумий срезал свою имперскую косичку, сбежал из родной деревни в провинции Хунань и записался рядовым в повстанческую армию. Он на своей шкуре познал солдатскую грязь, солдатский паек и вес настоящей винтовки.

Высокомерные политики из правительства смотрели на ведомство Мао как на бесполезный кружок по интересам. Кому нужны неграмотные деревенщины, когда у нас есть пушки и советские броневики? Но Мао смотрел на вещи иначе и вникал, что регулярная армия — это дорого, сложно и уязвимо. И организовал «Курсы крестьянского движения».

Мао уже тогда считал, что этой Революции должны принять участие не столько рабочие, сколько крестьяне. Он созвал 300 крепких крестьян из 20 глухих провинций и учил их партизанской практике, как правильно забивать вилами деревенских богатеев, как сжигать долговые расписки и как превращать слепую крестьянскую ярость в организованный террор. Так родились первые организованные крестьянские отряды самообороны.

Два совершенно разных оружия ковались в Гуанчжоу этой зимой. И обе эти силы уже были готовы вырваться за пределы Юга. Но в НРА пульс армии больше не принадлежал Чан Кайши. Советские военные советники, присланные тоже перестали вести себя как вежливые гости и расхаживали по штабам Гуанчжоу как хозяева, открывая двери с ноги и диктуя, кого назначать на должности, а кого увольнять.

Чан Кайши выращивал Драконов, но кормил их с рук совершенно другой человек. Если сейчас, в таком состоянии, он начнёт Северный поход, то он просто завоюет Китай не для себя, а для Москвы и коммунистов. А его самого, как только он выполнит грязную работу, элегантно вышвырнут на свалку истории или поставят к стенке.

Националисты и коммунисты улыбались друг другу на приемах, жали руки, но под столом каждый уже сжимал рукоять маузера, ожидая, кто моргнет первым холодным мартовским утром 20-го числа 1926 года...

Инцидент «Чжуншань» 1926.

В марте 1926 года над Жемчужной рекой висел густой, липкий утренний туман, сквозь который проступал зловещий силуэт канонерской лодки «Чжуншань». Этот бронированный левиафан с тяжёлыми орудиями был гордостью флота Юга. Но в эти мартовские дни он превратился в кипящую точку политических разборок.

Воздух в штабе Чана Кайши можно было резать ножом. На стол Главнокомандующего легла папка с донесениями разведки. Агенты докладывали, что капитан «Чжуншани», убеждённый коммунист, самовольно поднял пары и перемещает корабль по реке без прямого армейского приказа.

Цель манёвров? Заманить Чана на борт под предлогом срочной инспекции, поднять якорь, выйти в открытое море и увезти Главнокомандующего прямиком во Владивосток и сделать из него «почётного заложника» Москвы.

Был ли этот заговор реальным планом красных? Или Чана Кайши сам срежиссировал эту провокацию, чтобы получить повод? Историки будут рвать друг другу глотки в спорах об этом десятилетиями. Но для самого Чана ответ не имел никакого значения. В мире хищников тот, кто пассивно ждёт удара в спину, долго не живёт.

В ночь на 20 марта Чан Кайши молниеносно ввёл в столице военное положение. Лояльные курсанты академии Вампу ворвались на верфи, высадились на палубу «Чжуншани» и разоружили команду, приставив штыки к горлу капитана-коммуниста. Одновременно с этим в самом городе начались ночные визиты, вытаскивая из постелей политических комиссаров и советских советников.

Чан Кайши за одну ночь парализовал всю левую фракцию в Гуанчжоу. К рассвету всё было кончено и красная паутина, которую так старательно плели коммунисты, была разорвана в клочья.

Теперь пришло время надеть парадный мундир, войти в правительственный дворец и провести жесткую зачистку в Совете Директоров.

Первой жертвой холодного аудита стал Председатель правительства Ван Цзинвэй. Ван считал себя законным боссом Юга и попытался устроить истерику, стучал кулаком по столу и требовал немедленно снять военное положение, крича о нарушении демократических процедур. Но Чан Кайши даже не повысил голоса и попросил увести Вана. Поняв, что следующей остановкой для него может стать подвал, Председатель внезапно «тяжело заболел». Сославшись на острый приступ политической депрессии и физического истощения, официальный лидер Юга собрал чемоданы и спешно отбыл «на лечение» во Францию. Главный конкурент самоустранился без единого выстрела.

Затем Чан Кайши повернулся к главному спонсору — Москве. Советские советники сидели под домашним арестом, пока Чан диктовал свои новые условия пользования кредитом: отныне коммунистам запрещено занимать руководящие посты в Национально-революционной армии. Никаких красных командиров во главе дивизий, а политические комиссары кастрируются и переходят под личный контроль Чана.

Чжоу Эньлай был отстранён от реального влияния в армии. Казалось, после такой неслыханной дерзости Иосиф Сталин должен был впасть в ярость, перекрыть денежный кран и приказать уничтожить зарвавшегося генерала. Но Генсек был кем угодно, но не эмоциональным истериком. Сидя в Кремле, он прочитал телеграмму из Гуанчжоу и просчитал риски, ведь прямо сейчас армия Чана была единственной силой в Азии, способной сокрушить западных и японских Северных Варлордов и объединить Китай. Москва проглотила оскорбление, официально согласилась на все условия Чана и продолжила поставки оружия, высказав лидеру КПК Чэнь Дусю не мешать ему.

К маю 1926 года Чан Кайши стоял на самой вершине Юга. Он выгнал политических конкурентов, кастрировал влияние коммунистов и прогнул под себя Москву. Теперь он был не просто генералом. Чан Кайши стал единоличным Королём Юга.

Подготовка Северного похода 1926.

9 июля 1926 года Гуанчжоу содрогнулся от грохота тысяч кованых сапог. Чан Кайши, облачённый в безупречно сидящий френч, стоял на трибуне и смотрел на свою армию. Сто тысяч солдат Национально-революционной армии (НРА) выстроились в идеальные квадраты.

На бумаге это была самоубийственная миссия, но их поддерживал китайский народ. Когда армия Севера попытается занять оборону, она вдруг обнаружит, что её собственный тыл уже горит. Рабочие откажутся грузить снаряды, а местные крестьяне затравят колодцы. И посему часто города будут сдаваться один за другим без единого выстрела.

Слухи о том, с какой пугающей скоростью армия Юга движется на Север разлетелись по Китаю со скоростью лесного пожара. И старые хищники, сидящие в своих северных провинциях, занервничали. Первым сориентировался Фэн Юйсян, тот самый «Христианский генерал», который два года назад уже предал своих союзников и захватил Пекин. Почуяв, откуда дует ветер христианской правоты (и денег), Фэн в сентябре 1926 года триумфально вернулся из поездки в Москву.

Стоя перед своими войсками на северо-западе страны, Фэн без тени смущения сорвал старые шевроны. Он официально принёс присягу Национальному правительству, поднял красные флаги с белым солнцем и выступит в против северной коалиции. Предательство было его фирменным стилем.

В это же время в соседней провинции Шаньси, окруженной непреодолимыми горами, заперся Янь Сишань. Он был самым хитрым, богатым и осторожным варлордом Китая, сидевший в своём бункере, строя заводы и внимательно следя за политическими котировками. Он ещё ни разу не вводил свои войска в бой с 1911 года! Но по ночам его курьеры уже везли тайные депеши на Юг, к Чану Кайши. Янь торговался и рассчитывал цену своего предательства, ожидая идеального момента, чтобы продать свою лояльность подороже.

Весной 1926 года, варлорды У Пэйфу (Центральный Китай) и Чжан Цзолинь (Северный Китай) встретились в Пекине. Они понимали, что армия Чана Кайши — это самый сильный из их врагов и официально заключили союз («Армия умиротворения государства»).

Но вот в чём была драма, Чжан Цзолинь, у которого была огромная армия в Маньчжурии, предложил У Пэйфу: «Давай я введу свои войска в твои провинции, чтобы помочь удержать фронт у Уханя».

Но гордый и упрямый У Пэйфу отказался! Он решил, что хитрый северянин просто хочет под предлогом помощи оккупировать его территории. У Пэйфу заявил: «Я сам разобью этих южных выскочек. Мне на моей земле чужие войска не нужны». Кто знает, возможно его гордыня стоит ему всего.

У Пэйфу смотрел на надвигающуюся с Юга лавину фанатиков и стискивал рукоять сабли. Его фронт был первым на пути «Безупречных». Нефритовый маршал презирал южан и Чана Кайши, и жалел, что не уничтожил их ещё шесть лет назад. У Пэуфу вывел свои лучшие легионы к мостам и рекам провинции Хунань, готовый дать южанам свой последний, кровавый бой.

Продолжение следует...

Это самая короткая часть всей Серии в виду моей подготовки к вступительным экзаменам на ближайшие дни и решением вылить весь Северный поход в одну часть — в финал II сезона, где вас ждут уйма событий. В этой же серии моей задачей было раскрыть напряжённость лагеря Юга. Следующая серия выйдет после 15-го числа.

История не ждёт, скоро увидимся!

Контакты в соцсетях: @Vahtreht

Серия «Век унижений». Игра престолов по-китайски:

Пролог.

I сезон.

Часть 1: Зима Близко.

Часть 2: Буря Мечей.

Часть 3: Пир стервятников.

Часть 4: Хаос — это лестница.

II сезон:

Часть 5: Оставь одного волка в живых.

Часть 6: Эра Варлордов I.

Часть 7: Эра Варлордов II.

Часиь 8: Эра Варлордов III.

После обозрения Пекинских баталий, камера стремительно пролетает тысячи километров на юг, к жарким берегам Жемчужной реки. Но прежде чем мы нырнем в этот тропический революционный котёл, давайте проясним одну важную деталь на карте.

Внимательный читатель, глядя на гигантские масштабы Китая, наверняка задаст логичный вопрос: «Автор, вы всё время говорите про Север, Восток и Юг. А что происходит на огромном Западе? Где Синьцзян, Тибет, Сычуань и Ганьсу?»

Отвечаю честно — мы туда не лезем, потому что это отдельное DLC. Пока на Востоке Варлорды в европейских костюмах с умным видом делили порты и таможни, на Диком Западе творилась полная дичь — в одной только провинции Сычуань произошло более 400 локальных войн! Местные генералы рубились насмерть за соляные скважины и поля опиумного мака, умудряясь собирать с крестьян налоги на 50 лет вперед! Синьцзян вовсе превратился в закрытую шпионскую песочницу для британцев и русских, а кавалеристы из мусульманской «клики Ма» вырезали конкурентов в степях целыми дивизиями.

Если мы начнём разбирать перипетии этих опиумных баронов, у нас лопнет хронометраж, а ваш мозг откажет от передозировки непроизносимыми именами. Поэтому предлагаю оставить их позади для отдельной будущей линейки постов, учитывая, что локальные события этих регионов напрямую не влияли на глобальные эпизоды в Китае. А пока представим новые фигуры на нашей доске, которые уже очень скоро отбросят гигантскую тень на весь Китай.

32. Чэнь Цзюнмин.

Главный военный союзник и опора Сунь Ятсена. Но если Сунь хотел объединить весь Китай огнём, мечом и революцией, то Чэнь искренне топил за федерализм: «Давайте просто наведём порядок в нашем Гуандуне, сделаем тут цивилизацию, а остальные провинции пусть сами разбираются».

33. Хирохито.

Власть после смерти Ёсихито перешла к его молодому сыну — Хирохито. Внешне тихий, вежливый очкарик, который больше всего на свете любит в тишине изучать морских медуз через микроскоп. Но не дайте этому образу ботаника вас обмануть. На деле этот парень — живое, неприкосновенное божество для 60-миллионной нации и верховный главнокомандующий самой могучей армии в Азии, чьи Белые Ходоки Короля Ночи уже чертят жирные красные стрелы на картах Маньчжурии.

34. Чжоу Эньлай.

Человек, который может договориться с кем угодно. В отличие от многих фанатиков, он видит картину целиком, знает всё обо всех, умеет перепить любого оппонента и умудряется не потерять голову (в прямом смысле слова) в самых безнадёжных войнах.

35. Мао Цзэдун.

В начале 1920-х годов он ещё молод, горяч и не обременён властью. Выходец из крестьян, амбициозный падаван и скромный библиотекарь, который работает под крылом Ли Дачжао. Он верит в Светлую сторону Силы — марксизм, и пока не помышляет о Тьме. Но уровень красных мидихлориан в его крови уже зашкаливает.

Движение за новую культуру 1919-1921.

Вы можете свергнуть императора, снести трон, переодеть генералов в европейские френчи и повесить на правительственное здание красивую неоновую вывеску «Республика». Но это всего лишь замена «ширмы». Если сохраняется нарратив и национальный миф, написанный ещё две тысячи лет назад, государство неизбежно стагнирует.

Именно это поняла китайская интеллигенция, поскольку страна разваливалась не только потому, что Варлорды делили порты, а ещё и потому что в головах людей продолжала работать старая, феодальная конфуцианская идеология, где главное — это покорность старшим, слепое подчинение авторитету и зубрёжка древних трактатов.

Именно поэтому интеллектуалы Чэнь Дусю и Ли Дачжао искали новый путь и запустили журнал «Новая молодежь» и объявили «Движение за новую культуру», чтобы снести старую систему подчистую. Китай спасут только два человека — «Мистер Демократия» и «Мистер Наука». Начали они с языка.

Тысячелетиями вся политика, литература и бюрократия в Китае велась на вэньяне — классическом письменном языке. Вэньянь для обычного китайца был тем же, чем латынь для средневекового крестьянина в Европе. Мёртвый, невероятно сложный, элитарный язык. Чтобы читать на нём, нужно было потратить 15-20 лет на зубрежку иероглифов и древних стихов. Благодаря вэньяню политика и управление государством оставались закрытым VIP-клубом для 5% населения. Остальные 95% были просто бессловесной рабочей силой, которая даже не могла прочитать законы, по которым её казнили!

И тогда новые интеллектуалы сказали: «Хватит! Мы будем писать так, как говорим.» Они начали издавать журналы, стихи и манифесты на байхуа — живом, разговорном, уличном языке. Знания рухнули с небес на землю и теперь любой рабочий, студент или рикша мог взять в руки листовку и с ходу понять, о чём там написано. Политика вырвалась из элитных чайных домов прямо на улицы.

И вот тут мы подходим к главному: почему именно марксизм так идеально лёг на китайскую почву?

Представьте себе состояние китайской молодежи в тот момент. С одной стороны, они своими же руками только что безжалостно разрушили конфуцианство. С другой стороны, после предательства Запада в Версале (тот самый взрыв 4 мая 1919 года, о котором мы уже говорили), их жёстко вырвало от западного либерализма. Они поняли, что «Мистер Демократия» из Европы и Америки — это лицемерный ублюдок, который красиво говорит о свободе, а потом отдаёт китайские территории японцам.

В головах целого поколения образовался гигантский, зияющий идеологический вакуум и им была нужна новая идея — современная, научная, но при этом антизападная и антиимпериалистическая. Им нужна была идеология, которая не просто говорила бы «Китай должен стать как Запад», а объясняла бы, почему этот Запад такой гнилой, почему он эксплуатирует Китай, и как эту систему можно разрушить.

Именно в эту идеально подготовленную, пустую и кровоточащую рану китайского сознания капнула свежая, обжигающая красная краска с Севера. Заместитель наркома иностранных дел РСФСР Лев Карахан публикует официальное обращение к китайскому народу и правительствам Севера и Юга — знаменитый «Манифест Карахана».

Текст этого документа был написан как обращение брата к брату: «Ребята, мы вас уважаем. Мы отдаем всё награбленное. Давайте просто дружить на равных против империалистов». Десятилетиями иностранцы приходили в Китай только с одной целью: отжать порт, навязать кабальный кредит, вывезти серебро и получить судебный иммунитет. И вот на-тебе наконец-то адекватные дядьки!

Конечно, с точки зрения геополитики это был хитрый ход Ленина. Поскольку большевики в тот момент были заперты в кольце фронтов. Дальний Восток, Сибирь и КВЖД (Китайско-Восточную железную дорогу) они де-факто не контролировали — там сидели белогвардейцы, японцы и интервенты (помните Харбин?). То есть Советы красиво, на весь мир «отдавали» Китаю то, что им в тот момент всё равно не принадлежало.

Но важен был не юридический статус, а эффект инфополя. Манифест Карахана сработал лучше любых томов Карла Маркса. И в головах людей казалось, что марксизм — это когда огромная держава относится к тебе как к человеку, а не как к колонии, в первую очередь, а не самого красиво написанного «Капитала». Красный цвет мгновенно стал главным политическим трендом.

Весной 1920 года границу тайно пересекает Григорий Войтинский — официальный агент Коминтерна, отправленный лично Лениным. Его задача было оценить потенциал китайских левых и, если есть с чем работать, сколотить из них реальную политическую силу. Войтинский приехал сначала в Пекин к Ли Дачжао, а затем, с рекомендательным письмом от него, спустился на юг, в Шанхай, к Чэнь Дусю.

Человек из Москвы сел за стол с отцами-основателями китайского марксизма и провел для них жёсткий мастер-класс по реальной политике. Суть его послания можно было свести к следующему: «Господа профессора, ваши статьи в "Новой молодежи" — это круто. Но варлорды не читают журналы, они стреляют в голову. Если вы хотите изменить Китай, вам нужно прекратить играть в дискуссионный клуб. Вам нужен механизм, где приказы сверху не обсуждаются, а выполняются. Вам нужна Партия!».

Войтинский привёз целый «бизнес-план» создания подпольной организации и, что самое главное, — первое финансирование от Коминтерна на открытие типографий, перевод литературы и вербовку активистов.

Китайские интеллектуалы, ослёпленные успехом Октябрьской революции в России, жадно впитывали эти инструкции. Под руководством Войтинского разрозненные студенческие ячейки в Шанхае, Пекине, Ухане и других городах начали объединяться в единую сеть, пока на Юге разворачивались боевые действия...

Первая Гуандун-Гуансийская война 1920.

Чтобы по-настоящему прочувствовать конфликт, который здесь назревал, нужно понимать разницу между двумя соседними провинциями Юга — Гуандуном и Гуанси.

Гуандун (со столицей в Гуанчжоу) — это китайский Дорн, южная жемчужина. Гигантский торговый хаб на реке Чжуцзян, открытый океану по типу Шанхая. А прямо по соседству, на западе, лежит Гуанси — гористый, заросший непроходимыми джунглями регион. Земля нищих крестьян, малярии и жестоких горцев. И исторически так сложилось, что суровые парни из гуансийских джунглей всегда смотрели на богатый Гуандун как на гигантскую, жирную свинью-копилку, которую грех не разбить.

К 1920 году эта копилка была официально захвачена. Югом правила «Старая Гуансийская клика» во главе с Варлордом Лу Жунтином. Этот бывший бандит сколотил армию, оккупировал Гуанчжоу и превратил провинцию в свою личную колонию. Гуансийские генералы вели себя как саранча: они обложили налогами всё, вплоть до уличных торговцев лапшой, выкачивали серебро вагонами и отправляли его к себе в горы. Местных жителей, кантонцев, они презирали и держали за людей второго сорта.

Сунь Ятсен в это время находился в политическом изгнании в Шанхае. Он метал громы и молнии, писал манифесты, собирал пожертвования от китайских эмигрантов со всего мира, но не мог вернуться домой в Гуандун. У него пока ещё не было армии, чтобы пробить гуансийские стены, а его подручные Чан Кайши и Ван Цзинвэй к такой ответственности стали пока не готовы.

Но армия была у генерала Чэнь Цзюнмина, члена Тунмэнхоя, который стал лучшим другом Сунь Ятсена другом смерти Хуан Сина. И пока гуансийская саранча грабила Гуанчжоу, Чэнь Цзюнмин не сидел сложа руки. Оказавшись выдавленным в соседнюю прибрежную провинцию Фуцзянь, Чэнь Цзюнмин засел в городе Чжанчжоу и за два года он превратил свой кусок территории в «образцовую зону»: запретил опиум, построил школы, привёл в порядок финансы. Но главное — на деньги, которые переводил ему Сунь Ятсен, он создал и вымуштровал Гуандунскую армию, объединённая мощнейшим идеологическим стержнем: «Гуандун для гуандунцев!».

В августе 1920 года пружина разжалась. Сунь Ятсен из Шанхая даёт политическую отмашку, а Чэнь Цзюнмин отдаёт военный приказ: «Вперед». Начинается Первая Гуандун-Гуансийская война.

Гуандунская армия Чэнь Цзюнмина ударила по всему фронту, пока как гуансийские войска, разжиревшие на поборах, погрязшие в коррупции и опиуме, оказались абсолютно не готовы к столкновению с мотивированным, современным противником. Более того, восстал сам Гуандун. Местные крестьяне, студенты и рабочие, доведенные до ручки поборами Лу Жунтина, начали массово саботировать снабжение гуансийцев, перерезать телеграфные провода и бить им в спину, радостно встречая наступающие колонны Чэнь Цзюнмина как освободителей.

К концу октября фронт гуансийцев рухнул. Варлорды из джунглей, бросая артиллерию, наворованное серебро и собственные обозы, в панике побежали обратно в свои спасительные горы.

В ноябре 1920 года Гуанчжоу был полностью зачищен. Сунь Ятсен, надев свой лучший френч, с триумфом возвращается на Юг. На улицах Гуанчжоу играют оркестры, толпы студентов размахивают флагами. Сунь Ятсен восстанавливает своё военное правительство и назначает Чэнь Цзюнмина губернатором и главнокомандующим провинции.

Идеальный альянс, очистивший Юг от захватчиков. И в этот момент кажется, что впереди у них только великие свершения...

Вторая Гуандун-Гуансийская война 1921.

Сунь Ятсен, почувствовав под ногами твёрдую почву (которую ему обеспечили штыки Чэнь Цзюнмина) в апреле 1921 года созывает в Гуанчжоу остатки старого парламента и провозглашает себя «Чрезвычайным Президентом Китайской Республики». Это была открытая пощёчина Пекину и Сунь Ятсен официально заявил на весь мир: «Правительство на Севере — нелегитимный мусор. Настоящая власть теперь здесь, на Юге».

Естественно, в Пекине (где тогда заправлял старина Дуань Цижуй) от такой наглости поперхнулись чаем. Северные Варлорды решили профинансировать Лу Жунтина, чтобы задал взбучку мятежникам. Но Чэнь Цзюнмин не собирался играть от обороны и ждать, пока враг придёт грабить его дом снова. Узнав о готовящемся вторжении, генерал Гуандунской армии принимает решение атаковать. В июне 1921 года начинается Вторая Гуандун-Гуансийская война.

Чэнь Цзюнмин использовал скоординированные удары пехоты и артиллерии, обходил вражеские укрепления с флангов и бил в самые уязвимые точки снабжения. Фронт Лу Жунтина рассыпался, как карточный домик. Уже в июле Гуандунская армия штурмом берет Учжоу (ключевой город на границе). Паника охватывает гуансийские ряды. Солдаты Лу Жунтина массово дезертируют, а некоторые его генералы, видя, куда дует ветер, спешно перебегают на сторону победителя.

К августу 1921 года войска Чэнь Цзюнмина триумфально входят в столицу Гуанси — город Наньнин, а затем захватывают и Гуйлинь. Старая Гуансийская клика, державшая в страхе Юг последние пять лет, полностью уничтожена. Сам Лу Жунтин, бросив остатки армии, спасает свою шкуру и бежит за границу — во французский Индокитай (Вьетнам).

Сунь Ятсен и Чэнь Цзюнмин склонились над картой с новыми территориями. Чэнь разработал дальнейший план действий (вошедший в историю как движение за «Федерализацию Китая»), который подразумевал приостановку военных действий и объявление Гуандуна и Гуанси автономной Южной Федерацией по образу и подобию США, настолько богатой и свободной, что другие провинции, уставшие от диктатуры северных варлордов, сами сбросят своих правителей и попросятся в их федерацию.

Для Сунь Ятсена Китай мог быть только единым, централизованным государством, управляемым твёрдой рукой партии из одной столицы: «Ты мыслишь слишком мелко, Чэнь! — Сунь Ятсен бьет кулаком по столу. — Какая к чёрту федерация?! Пока в Пекине сидят варлорды, узурпировавшие власть, Китай остаётся посмешищем для всего мира. У нас теперь есть армия двух провинций! Ресурсы двух провинций! Мы не будем строить дороги. Мы объявляем всеобщую мобилизацию и начинаем Северный поход. Я договорился с Чжан Цзолинем (первая Чжили-Фэнтяньская война). Скоро мы ударим в спину У Пэйфу и дойдём до самого Пекина!»

Дружба в миг была разрушена. Для Чэнь Цзюнмина Сунь Ятсен перестал быть великим учителем и превратился в фанатика, готового сжечь Гуанчжоу дотла ради своих личных амбиций и химеры «единого государства». А Сунь Ятсен, глядя на побледневшего Чэнь Цзюнмина, тоже сделал свой вывод, увидев перед собой очередного Варлорда, такого же, как все остальные, предавшего великую идею единого Китая.

Компромисс был невозможен — Гуанчжоу должен был остаться только за одним из них...

Инцидент 16 июня 1922.

Весной 1922 года Сунь Ятсен, опьянённый победой во Второй Гуандун-Гуансийской войне, окончательно потерял связь с реальностью. В его голове уже маршировали победоносные дивизии, берущие Пекин. Он вызывает Чэнь Цзюнмина и отдаёт прямой приказ — немедленно начать переброску Гуандунской армии на север для генерального наступления.

Чэнь Цзюнмин, верный своей идее мирной Южной Федерации, отвечает жёстким саботажем. Он не даёт вагоны, задерживает жалованье солдатам и отказывается выдавать боеприпасы со складов. И тогда Сунь Ятсен в апреле 1922 года подписывает указ об увольнении Чэнь Цзюнмина со всех постов. Паук забыл главное правило Эры Варлордов: солдаты верны не тому, кто пишет манифесты, а тому, кто платит им серебром и кормит их рисом.

Чэнь Цзюнмин собирает чемоданы и уезжает в свою личную вотчину — город Хойчжоу. Армия, оставшаяся в Гуанчжоу, ни на секунду не забыла своего настоящего командира. Офицеры Чэнь Цзюнмина во главе с генералом Е Цзюем смотрели на суетящегося в президентском дворце Сунь Ятсена не как на великого вождя, а как на наглого квартиранта, который попытался выгнать хозяина из его собственного дома. Ситуация накалялась с каждым днем.

Сунь Ятсен, чувствуя, что контроль утекает сквозь пальцы, начал угрожать офицерам расстрелами и даже приказал стянуть к Гуанчжоу лояльные ему отряды наёмников из других провинций, чтобы разоружить гуандунцев. Это стало последней каплей.

В ночь на 16 июня 1922 года четыре тысячи до зубов вооружённых солдат Гуандунской армии стянулись к холму Гуаньиньшань, где располагалась резиденция Сунь Ятсена. Они выкатили на прямую наводку полевые орудия. В 3 часа ночи ночное небо разорвали ослепительные вспышки. Гуандунская артиллерия начала методично, залп за залпом, разносить Президентский дворец в щепки. Снаряды пробивали крышу, рушили стены, разрывая в клочья личную охрану и превращая резиденцию Отца Нации в пылающий ад.

Сунь Ятсен понял, что это конец и переодевшись в простую одежду, под покровом ночи и неразберихи, чудом выскользнул из оцепленного дворца. Пробираясь тёмными переулками Гуанчжоу, вздрагивая от каждого выстрела, он сумел добраться до Жемчужной реки, где его ждала верная ему эскадра южного флота. Сунь Ятсен поднялся на борт канонерской лодки «Юнфэн». Теперь этот крошечный стальной островок посреди реки стал всей его территорией, всей его властью и всей его защитой.

Известие о перевороте разлетелось по Китаю со скоростью телеграфа. Вчерашние союзники, южные политики и интеллигенты, спонсоры и «друзья» моментально испарились, словно их и не было. Никто не хотел ставить на лузера, запертого на лодке под прицелом береговых батарей Чэнь Цзюнмина. Но был один человек, который отреагировал иначе.

Узнав о мятеже в Гуанчжоу, молодой Чан Кайши, находившийся в тот момент в Шанхае для сбора войск, бросил всё, нелегально пробрался на Юг, проскользнул сквозь кордоны мятежников, нанял лодочника и под покровом ночи, рискуя получить пулю от патрулей, поднялся на борт канонерской лодки «Юнфэн». Для Сунь Ятсена появление Чана стало откровением.

Началась изнурительная, 50-дневная осада в жаркий июль с удушающими тропиками южного Китая. И всё это время Чан Кайши не отходит от Отца Нации ни на шаг. Он спит на палубе возле его каюты, организует вахты, драит палубу, делит с матросами скудные пайки и лично руководит ответным огнём.

Сидя в душной каюте, под грохот орудий своего бывшего лучшего друга, Сунь Ятсен задумывается найти иностранного спонсора. Западные демократии ему отказали, Япония играла в свои игры и оставался только один игрок на мировой арене, который ненавидел мировой империализм так же сильно, как и китайские революционеры. Игрок, который только что выиграл свою собственную гражданскую войну и теперь искал союзников.

В августе 1922 года, осознав, что силами одной канонерки Гуанчжоу не вернуть, Сунь Ятсен покидает «Юнфэн» и на британском пароходе отплывает в Шанхай. Он возвращался в изгнание разбитым, лишённым базы и преданным лучшим другом. Но в его кармане лежал билет в новую, гораздо более страшную игру. И был готов заключить сделку с Красным Дьяволом.

II съезд КПК 1922.

Тем временем в Шанхае, буквально на соседних улицах с квартирой Сунь Ятсена, тайно проходит II съезд КПК. Прошёл год с момента официального создания партии. Казалось бы, пора делать революцию! Но кураторы из Москвы, внимательно изучив финансовые и кадровые отчёты своего китайского «стартапа», схватились за голову — КПК на тот момент насчитывала жалкие пару сотен человек на весь гигантский Китай! Это по-прежнему был клуб умников, профессоров и студентов-радикалов. У них не было ни выхода на широкие массы крестьян (крестьяне вообще не понимали слов «пролетариат» и «прибавочная стоимость»), ни, тем более, собственной армии.

Москве нужен был другой план. И схему привёз голландец Хенк Снейвлит (известный под псевдонимом Маринг) — опытный агент Коминтерна. Маринг оценил ситуацию: «Кто у нас есть на китайском рынке?» — спросил он. Северные варлорды? Марионетки Запада и Японии, реакционеры. Мимо. Южные варлорды? Точно такие же бандиты, только с другим акцентом. Мимо.

И тут взгляд Москвы падает на Сунь Ятсена. Да, прямо сейчас он политический банкрот. Да, его только что с позором вышвырнул из Гуанчжоу его собственный генерал. Но у Сунь Ятсена было то, чего не было ни у кого в Китае — Имя!. Он Отец Нации! Он живая легенда, чьё Имя знает каждый китаец от Харбина до Гонконга! (Думаю и сегодня тоже). Коминтерн принимает решение и на II съезде КПК Маринг озвучивает новую директиву Москвы: «Мы не будем делать революцию в одиночку. Мы присоедимся к Гоминьдану. Коммунисты должны вступить в партию Сунь Ятсена.»

Лидеры КПК, включая Чэнь Дусю, были в бешенстве: «Вступить к кому?! К этому буржуазному фантазёру? К партии, состоящей из мелких лавочников, идеалистов и бандитов? Он же политический труп! Мы — авангард пролетариата, мы не будем мараться об этих неудачников!»

Но Маринг жёстко осадил китайских товарищей: «Вы сделаете это, потому что такова воля Москвы (а Москва, напоминаю, платила за всё — от аренды конспиративных квартир до печати листовок). Гоминьдан — это огромный, пустой внутри политический панцирь. Сунь Ятсену нужны деньги и организация. А нам нужна его легитимность и доступ к массам. Мы войдём внутрь Гоминьдана, сохраняя свою структуру КПК в тайне. Мы будем использовать их трибуны, их газеты и их ресурсы, чтобы раскачать рабочее и крестьянское движение. Мы будем расти внутри них, как паразит внутри носителя. А когда придёт время — мы перехватим управление.»

Это была стратегия так называемого «Единого/Объединённого фронта» («Блок изнутри»). Оставалась только одна маленькая деталь — нужно было, чтобы сам Сунь Ятсен согласился впустить в свою партию Троянского коня. И тогда Москва отправляет к Сунь Ятсену своего лучшего переговорщика.

Манифест Сунь — Иоффе 1923.

В январе 1923 года в Шанхае, в кабинет к Отцу Нации, который всё ещё переживал горечь предательства и отсутствие армии, заходит элегантный, блестяще образованный советский дипломат — Адольф Иоффе. Этим двум людям было что предложить друг другу.

Иоффе не стал вести себя как высокомерные западные послы и обращался к Сунь Ятсену с максимальным уважением, признавая его единственным законным лидером Китая. И, что самое главное, он привёз конкретное коммерческое предложение: «Доктор Сунь, мы знаем, что Запад и Варлорды отказал вам в помощи и разорвали вашу страну. Советская Россия готова стать вашим спонсором. Мы дадим вам то, чего не даст больше никто в мире: современное оружие, огромные деньги и наших лучших военных инструкторов, которые прошли ад Гражданской войны. Мы поможем вам создать ту самую армию, о которой вы мечтаете».

И цена тоже была озвучена — Сунь Ятсен должен реорганизовать свой рыхлый Гоминьдан по образцу большевистской партии и, самое главное, впустить в свои ряды китайских коммунистов. Сунь Ятсен не был дураком и прекрасно понимал, что Коминтерн пытается засунуть ему будущую Пятую колонну. Но он считал, что сможет переиграть Москву: «Коммунистов в Китае — жалкая горстка. Мой Гоминьдан переварит их и даже не заметит.»

В итоге стороны ударили по рукам и 26 января 1923 года был подписан исторический документ «Манифест Сунь Ятсена — Иоффе». В первом же абзаце Сунь Ятсен заставил Москву официально признать, что «коммунистический строй не может быть введён в Китае» (тем самым успокоив своих друзей капиталистов). Взамен Иоффе получил главное: коммунистам разрешалось вступать в Гоминьдан. Троянский конь был легализован.

Получив на руки этот «Красный контракт» и, что важнее, первые финансовые транши от Коминтерна, Сунь Ятсен делает то, что умеет лучше всего — собирает коалицию. Да, он поклялся больше не связываться с наемниками. Но чтобы строить новую армию, ему нужна была база. Ему нужен был Гуанчжоу, в котором всё еще сидел мятежный Чэнь Цзюнмин.

Сунь Ятсен берёт советские (и не только) деньги и технично нанимает...тех самых южных варлордов из Юньнани и Гуанси, которых Чэнь Цзюнмин так эпично громил пару лет назад! Эти наемники ненавидели Чэня и с радостью согласились отомстить за хорошее серебро.

В начале 1923 года объединённая армия наёмников обрушивается на Гуандун. Чэнь Цзюнмин, не ожидавший такого мощного удара и удара в спину от местных командиров, которых подкупил Сунь Ятсен, вынужден отступить.

В феврале 1923 года Сунь Ятсен с триумфом возвращается в освобожденный Гуанчжоу, Чэнь Цзюнмин отступил в Хуэйчжоу. Отец Нации снова стоит на балконе президентского дворца (который спешно ремонтировали после артиллерийского обстрела). Но теперь всё было иначе.

За его спиной маячила гигантская тень Москвы. Первый Единый фронт коммунистов и националистов был официально рождён.

Первый Единый Фронт 1923.

Итак, весной 1923 года Сунь Ятсен снова на коне. У него есть деньги от Советов, есть бумага с обещанием помощи, но внутри Отца Нации живёт грызущая тревога, ведь вернул себе город-то с помощью наёмников от Варлордов, которые его не единожды предавали. И как только у них закончатся деньги или кто-то предложит больше, эти ребята тут же воткнут ему штык в спину, как это сделал Чэнь Цзюнмин.

Ему нужна была сила, которую нельзя перекупить. И эту силу ему только что, в прямом эфире, продемонстрировали коммунисты. Незадолго до этих событий на Юге произошла Гонконгская забастовка моряков.

Гонконг был второй жемчужиной Британской империи и главным транспортным узлом Азии. Британцы чувствовали себя там богами, а китайских рабочих (кули) и моряков держали за расходный материал, платя им сущие копейки. И вот, организованные левыми активистами, десятки тысяч китайских моряков, грузчиков и транспортников просто отказались выходить на работу.

Эффект был сравним с применением ядерного оружия — величайший порт Азии встал намертво! Корабли гнили на рейде, товары портились, торговые компании теряли миллионы фунтов стерлингов каждый день. Британцы пытались угрожать, стрелять, завозить штрейкбрехеров (работники, не участвующие в забастовке) из других стран — ничего не помогало. Забастовщики парализовали экономику, и в итоге надменная Британская империя... сдалась! Впервые в колониальной истории она пошла на уступки в рабочем графике и повысила рабочим зарплаты!

Сунь Ятсен наблюдал за этим из Гуанчжоу с восторгом: «Если нищие, неграмотные докеры смогли поставить на колени Британскую империю, — подумал Сунь Ятсен, — то что будет, если эту энергию направить против северных варлордов? Нам больше не нужны дорогие генералы. Нам нужен пролетариат. А ключи от пролетариата лежат в кармане у Компартии». Это окончательно убедило его в необходимости Единого фронта. Но если Сунь Ятсен был в восторге, то в рядах самой Компартии Китая слышался яростный скрип зубов.

Летом 1923 года в Гуанчжоу проходил III съезд КПК. Делегаты съезда категорически не хотели выполнять приказ Москвы о вступлении в Гоминьдан. Но у представителя Коминтерна, который присутствовал на съезде, был один аргумент, против которого не попрет ни один проект: бюджет. Москва чётко дала понять, либо вы выполняете директиву Коминтерна и идёте на союз с Сунь Ятсеном, либо финансирование прекращается, и вы возвращаетесь к чтению стихов в шанхайских подворотнях.

Стиснув зубами, китайские коммунисты проголосовали «За». Был утверждён план «Блока изнутри». Коммунисты вступали в Гоминьдан индивидуально, как обычные граждане, клянясь в верности принципам Отца Нации (национализм, народовластие и народное благосостояние), но при этом КПК не распускалась! Она сохраняла свою собственную, строжайше законспирированную структуру, свою дисциплину и своё руководство. Троянский конь был официально заведён за стены Гоминьдана.

Но когда коммунисты оказались внутри партии Отца Нации, они с ужасом обнаружили, что это вообще не партия, а какой-то проходной двор...

I Национальный съезд Гоминьдана 1924.

Чтобы Единый фронт заработал, Гоминьдан нужно было полностью перестроить. И для этого Москва прислала своего лучшего политехнолога Михаила Бородина, успевшего поработать от Мексики до Великобритании. Москва прислала его в качестве личного политического советника Сунь Ятсена.

Бородин приехал, осмотрелся в Гуанчжоу, заглянул в штаб-квартиру Гоминьдана и... схватился за голову. То, что Сунь Ятсен называл «партией», на деле было просто гигантским, неорганизованным фан-клубом Отца Нации. В Гоминьдане не было ни устава, ни членских взносов, ни списков партийцев, ни жесткой дисциплины, ни партийных ячеек на местах. Местные лидеры творили что хотели, никто никому не подчинялся и члены клуба собирались только раз в месяц, чтобы послушать речи Сунь Ятсена и попить чаю.

Бородин пришёл к Отцу Нации и сказал прямо: «Доктор Сунь, с этим балаганом вы никогда не завоюете Китай. Варлордов не победить красивыми речами, вам нужна Партия, построенная по нашей, ленинской матрице». И Сунь Ятсен, уставший от предательств и анархии, дал Бородину полный карт-бланш.

Тот засучив рукава, начал сносить старое здание Гоминьдана, чтобы построить на его месте новое. Он лично переписал устав партии, внедрил принцип демократического централизма, ту самую большевистскую магию, где приказы сверху не обсуждаются, а беспрекословно выполняются всеми нижестоящими. Он создал Исполнительный комитет, отдел пропаганды, крестьянский и рабочий отделы. Партия начала пронизывать общество сверху донизу, создавая ячейки на заводах и в деревнях.

В январе 1924 года в Гуанчжоу с невероятной помпой прошел I Всекитайский съезд Гоминьдана. Гоминьдан официально переродился и из клуба по интересам он превратился в настоящую политическую партию. И внезапно выяснилось, что старым, вальяжным соратникам Сунь Ятсена (тем самым богачам и лавочникам) лень заниматься черновой партийной работой: мотаться по деревням, агитировать рабочих, выпускать листовки и сидеть в комитетах. А кто умел и обожал это делать? Правильно — молодые, голодные и фанатичные коммунисты, которые как раз только что вступили в Гоминьдан.

На I съезде произошло то, чего так боялись правые националисты, коммунисты, составляя ничтожное меньшинство от общего числа членов Гоминьдана, благодаря своей бешеной энергии и поддержке Бородина заняли около четверти всех мест в Центральном исполнительном комитете. Коммунисты взяли под контроль самые важные рычаги влияния — Отдел пропаганды и Крестьянский отдел. И, кстати, именно на этом съезде среди избранных членов ЦИК впервые ярко сверкнуло имя молодого, долговязого коммуниста из провинции Хунань. Его звали Мао Цзэдун.

Открытие Военной академии Вампу 1924.

Весной 1924 года благодаря Бородину политическая партия Гоминьдана была собрана, смазана и готова к работе. Но Сунь Ятсен прекрасно помнил оглушительный грохот артиллерии, разносившей его дворец в щепки. Революции нужна собственная, фанатично преданная армия, где солдаты идут в бой не за пайку риса, а за Идею. Но чтобы создать такую армию, нужны были свои офицеры. И Сунь Ятсен решает открыть военную школу нового типа. Место было выбрано идеально — небольшой остров Чанчжоу (в европейском произношении — Вампу).

Идея была настолько грандиозной, что вся академия была построена буквально на советские деньги. В Гуанчжоу пошли пароходы из Владивостока, груженные новенькими винтовками Мосина, пулемётами и патронами. А вслед за оружием приехали те, кто умел из него убивать — группа советских военных советников во главе со знаменитым полководцем Гражданской войны Василием Блюхером (в Китае он работал под псевдонимом «генерал Галин»).

В мае 1924 года Академия Вампу официально открыла свои двери. Вчерашние студенты, крестьяне и молодые рабочие мечтали стать паладинами, которые объединят разорванный Китай. Но кто возглавит эту кузницу? Кому Отец Нации может доверить ключи от своей единственной, еще не родившейся армии?

Выбор был очевиден и Начальником Академии Вампу был назначен Чан Кайши, который только вернулся из командировки в Москву, куда Сунь Ятсен отправил его перенимать военный опыт. В Москве Чан Кайши с отвращением смотрел на коммунистическую идеологию, но зато пришёл в полный восторг от Красной Армии Льва Троцкого. Он увидел, как военная муштра сочетается с промывкой мозгов через систему политических комиссаров.

И в ноябре 1924 года на должность начальника политотдела Академии Вампу назначают человека, чьё имя будет вершить судьбы Китая следующие полвека. Это был 26-летний Чжоу Эньлай. Он только что вернулся из Франции, где создал европейскую ячейку китайской компартии. Чан Кайши учил курсантов, как убивать. А Чжоу Эньлай — за что умирать.

Под руководством Чжоу Эньлая и советских политтехнологов в академии началась тотальная, круглосуточная идеологическая прокачка. Курсанты изучали империализм, устройство общества, геополитику и методы агитации. И поскольку это был Единый фронт, идеология была гибридной — они одновременно зубрили принципы Сунь Ятсена и читали труды Ленина.

Поскольку партия была единой, в одних казармах, за одними деревянными столами сидели «синие» (убеждённые правые националисты) и «красные» (марксисты-коммунисты). Они спали на соседних койках, ели рис из одного котла, делились последней сигаретой и вместе ходили в штыковые атаки под матом генерала Блюхера.

Именно здесь, на этих плацах, варилась вся будущая военная элита Китая на следующие 50 лет. Будущие маршалы коммунистов (такие как Линь Бяо и Чэнь Гэн) и будущие генералы Гоминьдана были здесь просто «братишками»-однокурсниками. Если бы эти «братаны» могли только знать, что случится в грядущем будущем...

Последняя поездка Сунь Ятсена 1925.

К весне 1924 года Советский Союз оказался в интересном положении. С одной стороны, секретные агенты Коминтерна накачивали деньгами и оружием южное правительство Сунь Ятсена. Но с другой стороны, Москве нужно было защищать свои границы на Дальнем Востоке и контролировать стратегическую Китайско-Восточную железную дорогу (КВЖД).

Поэтому Советы мае 1924 года подписал договор с… северными Варлодами — заклятыми врагами Отца Нации! Произошло официальное дипломатическое признание СССР Пекинским правительством (которое на тот момент контролировала Чжилийская клика). Москва официально заявила на весь мир, что признаёт именно варлордов из Пекина законным правительством Китая.

Отец Нации понял, что Советы им играют, но ничего не мог поделать и вдруг осенью 1924 года в Пекине происходит очередной переворот. Власть захватил Фэн Юйсян при поддержке Чжан Цзолиня отправил телеграмму в Гуанчжоу: «Доктор Сунь, Север готов к переговорам. Приезжайте в Пекин. Давайте обсудим мирное объединение страны без крови».

Для Сунь Ятсена это был шанс всей его жизни. Мечта о едином Китае, ради которой он положил десятилетия, свергал династию Цин, терпел предательства и жил в изгнании, внезапно оказалась на расстоянии вытянутой руки. Его отговаривали Чан Кайши и другие офицеры предупреждали, что это может быть ловушкой, что нельзя ехать прямо в логово северных генералов. К тому же, последние месяцы его мучили страшные боли в животе, он стремительно худел и терял силы. Но он не мог упустить шанс объединить страну дипломатией и в ноябре 1924 года Сунь Ятсен покидает свою южную базу и отправляется в свою последнюю поездку.

Его путь лежал через Японию, а затем морем на север Китая. В каждом порту, в Тяньцзине и, наконец, в Пекине, его встречали немыслимые, гигантские толпы народа. Студенты, рабочие, простые крестьяне выходили на улицы сотнями тысяч, чтобы своими глазами увидеть живую легенду. Для китайского народа он был не просто политиком, он был пророком, мессией, несущим надежду на конец кровавого хаоса варлордов.

Но триумф оказался недолгим... Едва Сунь Ятсен прибыл в Пекин для начала переговоров, его здоровье рухнуло окончательно. Боли стали невыносимыми. Его срочно госпитализировали в лучшую западную клинику столицы. Диагноз врачей прозвучал как приговор — неоперабельный рак печени на последней стадии. Переговоры о мирном объединении страны так и не начались. Варлорды, узнав, что лидер Юга при смерти, мгновенно потеряли к нему интерес и снова начали делить власть между собой, оставив умирающего Отца Нации доживать свои дни в больничной палате враждебного города.

12 марта 1925 года Сунь Ятсена не стало. Человек, который помог свергнуть двухтысячелетнюю империю, создал первую в Азии Республику и запустил маховик величайшей революции XX века, умер, так и не увидев свою страну единой. За день до смерти он подписал своё знаменитое «Политическое завещание», в котором были написаны слова, ставшие мантрой для миллионов китайцев:

«Революция ещё не завершена. Товарищи должны продолжать борьбу».

Его смерть потрясла Китай до основания. Искренняя скорбь объединила даже непримиримых врагов. Но как только слёзы высохли, в коридорах южного правительства в Гуанчжоу повис страшный вопрос — кто будет управлять революционерамт после него? Кто отправит этих безнадёжных работяг на Северный поход против могучих наёмников Варлордов?

Продолжение следует...

Огромным получился материал, но как мне кажется, фундамент, который заложил СССР для будущего Китая должен быть обязательно раскрытым. Спасибо за внимание!

История не ждёт, скоро увидимся!

Контакты в соцсетях: @Vahtreht

Серия «Век унижений». Игра престолов по-китайски:

Пролог.

I сезон.

Часть 1: Зима Близко.

Часть 2: Буря Мечей.

Часть 3: Пир стервятников.

Часть 4: Хаос — это лестница.

II сезон:

Часть 5: Оставь одного волка в живых.

Часть 6: Эра Варлордов I.

Часть 7: Эра Варлордов II.

Мы закончили седьмую часть на том, что по итогам Второй Чжили-Фэнтяньской войны — У Пэйфу сброшен с пьедестала и вынужден зализывать раны. На Севере опять установился хрупкий, вооружённый до зубов мир, где каждый улыбается партнёру, крепко сжимая нож за спиной. Сегодня добьём все северные события и даже сделаем небольшое отступление из-за одного знакового события, которое было упущено в виду наших интриг. Но перед этим познакомим вас с ещё двумя знакомыми фигурами.

30. Чжан Сюэлян.

Старший сын и наследник нашего Лорда Севера Чжана Цзолиня. На старте типичный золотой мальчик: плейбой, наркоман (плотно сидит на опиуме), щеголь и высокомерный командир огромной армии.

31. Иосиф Сталин.

Сидит в своём холодном московском Корусанте, неспешно раскуривает трубку и дёргает за геополитические ниточки потому что ему нужна сильная, объединённая пешка на Востоке против Японии и Запада. На данный момент чертит будущий «Приказ 66».

Феномен Харбина 1920.

В предыдущих частях мы много говорили о том, как Запад и Япония отпиливали от Китая куски, пользуясь его слабостью. Но история любит ироничные повороты и в 1920 году произошёл грандиозный исторический реванш. И местом этого реванша стал Харбин.

В 1896 году Российская империя и Цинский Китай подписали секретный союзный договор. Россия получила право построить Китайско-Восточную железную дорогу (КВЖД) через Маньчжурию. И в 1898 году на месте пересечения дороги с рекой Сунгари русские поселенцы основали город Харбин. Территория находилась под управлением российской администрации КВЖД, но юридически оставалась китайской землёй, сданной в аренду. До 1920 года Харбин был чем угодно, но только не азиатским городом.

Здесь тоже царила та самая экстерриториальность во всей её первозданной красе. Шикарные особняки в стиле модерн, православные купола, мощеные улицы, которые сохранились и в наши дни. Водка льётся рекой, дамы выгуливают меха, офицеры звенят шпорами в кабаре, а купцы заключают миллионные сделки. Русские судят русских по законам Санкт-Петербурга. А китайцы в этом городе — обслуживающий персонал, грузчики на вокзале, рикши и бесправные статисты на фоне чужого праздника жизни.

Управлял всем этим великолепием генерал «Старая лиса Юаньшикая» Дмитрий Хорват, который рулил регионом с полномочиями абсолютного монарха. Прозвище получил из-за умения лавировать на Дальнем Востоке между интересами сразу нескольких держав вроде нашего горячо любимого и мёртвого Юань Шикая. Китайские чиновники могли только стоять у порога и вежливо кланяться.

Но в 1917 году в Петрограде грянул выстрел «Авроры», и Российская Империя рассыпалась в кровавую труху. Какое-то время Харбин по инерции продолжал пить шампанское, делая вид, что монархия ещё жива, а в Маньчжурии всё спокойно. Однако реальность быстро постучала в двери прикладом. Город начал стремительно пухнуть. Сюда хлынули десятки тысяч беженцев со всей России — аристократы с зашитыми в корсеты фамильными бриллиантами, спивающиеся белые офицеры, потерявшие родину, красные шпионы, контрабандисты, опиумные дилеры и авантюристы всех мастей.

Харбин превратился в заснеженную Касабланку, где каждый день кого-то убивали в подворотне. Охрана КВЖД, когда-то грозные русские гарнизоны — перестала получать зарплату из центра. Солдаты деморализовались, начали митинговать, торговать оружием и бить морды собственным командирам. Хватка генерала Хорвата ослабла.

Китайские милитаристы на Севере наблюдали за этой агонией и главный хищник региона, наш Чжан Цзолинь, посмотрел на пьяные русские патрули, почесал подбородок и произнёс мысленно: «Минуточку. Империи же больше нет, а охрана в стельку. Почему мы до сих пор снимаем шапку перед этими бледнолицыми оборванцами в нашем собственном доме?»

В 1920 году Чжан Цзолинь разыграл карту «Уно». Китайские войска оцепили административные здания, подтянули пулемёты и технично, без масштабной резни, разоружили деморализованные русские гарнизоны. Генерала Хорвата вежливо, но твёрдо попросили на выход.

Вчерашние белые господа, привыкшие бить китайцев тростью за косой взгляд, проснулись в новой реальности. Экстерриториальность отменили. Теперь они были бесправными эмигрантами без паспортов (РСФСР их гражданство аннулировала), живущими на птичьих правах, а судили их китайские судьи по китайским законам. Дракон впервые за век откусил кусок обратно.

Власть над Харбином и жирнейшим логистическим узлом КВЖД перешла в руки китайских варлордов. Именно этот захват позволил подтянуть на свою сторону русских военных. А теперь возвращаемся к нашему сюжету.

Хозяин Востока 1925.

Итак, после победы во Второй Чжили-Фэнтяньской войне, Чжан Цзолинь и Фэн Юйсян поделили северные провинции, а Пекин достался по большей части второму. Чжан решил, что сорвал куш. Взять под контроль Пекин ему показалось мало, ведь реальные деньги крутились южнее. Он посмотрел на карту, ткнул пальцем в побережье и отправил свои войска захватывать Утёс Кастерли — Шанхай.

Войска Севера, привыкшие к суровым морозам и степям, ввалились в утончённый, европеизированный регион (провинции Цзянсу и Аньхой). А командовал этим парадом оккупантов не кто иной, как генерал Чжан Цзунчан с русскими наёмниками-белогвардейцами под командованием Константина Нечаева.

Северяне грабили, бухали, стреляли в потолок и совершенно не понимали сложной социальной архитектуры региона. К тому же, Чжан Цзолинь, как и принято у наших «Победителей» — поймал звезду. Он растянул свои линии снабжения и от его базы в Мукдене до влажных шанхайских субтропиков было слишком далеко. Войска повисли на тонкой ниточке логистики.

А в это время чуть южнее, в богатых провинциях Чжэцзян и Фуцзянь, пил утренний чай генерал Сунь Чуаньфан. Он был полной противоположностью северным дикарям: блестяще образован (закончил элитную военную академию в Японии), всегда безупречно одет, циничен и сказочно богат. Когда маньчжурская орда припёрлась к его границам, его генералы запаниковали: «Шеф, они забрали Шанхай! Надо бить, пока они не пришли за нами!». Но Сунь Чуаньфан лишь элегантно отмахнулся. Он знал главное правило войны: никогда не мешай врагу, когда он совершает ошибку.

Поэтому Сунь просто закрыл границы, ввёл строжайшую дисциплину в своих войсках, продолжил собирать налоги серебром и ожидал подходящего момента. Но и он даже не подозревал, что поводом станут не пушки северян, а безоружная толпа на улицах Шанхая.

Весной 1925 года Шанхай кипел, как забытый утюг на гладильной доске. Иностранцы выкачивали из города миллионы, рабочие пахали по 16 часов (!) за горстку риса, а северные оккупанты Чжан Цзунчана проматывали награбленное в борделях. Началась забастовка десятков рабочих.

В середине мая охрана фабрики просто застрелила бастующего китайского рабочего по имени Гу Цзиньхэн. Обычное дело для колониальной логики: нет человека — нет забастовки. Но в этот раз система дала сбой и смерть рабочего стала триггером, сорвавшим резьбу у целой нации. На улицы повалили злые, голодные и идейные студенты.

30 мая толпа протестующих ввалилась прямо в Международный сеттльмент — святая святых иностранных концессий, куда китайцам без пропуска путь был заказан. Они шли по Нанкинской улице к полицейскому участку Лаочжа, выкрикивая антиимпериалистические лозунги.

Британский инспектор Эдвард Эверсон испугался и отдал самый идиотский приказ в истории британского присутствия в Китае: «Огонь на поражение!» Залп! И десятки убитых и раненых студентов рухнули на дорогой шанхайский асфальт. Кровь смешалась с дождевой водой и Шанхай взорвался.

Вспыхнуло «Движение 30 мая». Встали заводы, остановились поезда и замер порт. Забастовка перекинулась на юг, наглухо парализовав британский Гонконг. Экономика региона просто перестала существовать! В штабе маньчжурских оккупантов царил хаос. Двухметровый генерал Чжан Цзунчан орал на своих командиров. В кресле, закинув ноги на стол, сидел Константин Нечаев.

— Какого черта тут происходит?! — рычал Чжан — Почему порт стоит? Где мои налоги? Где мой опиум?!

— Забастовка, генерал, — отозвался русский наемник, не отрываясь от оружия. — Портовые грузчики бастуют. Железнодорожники бастуют. Даже проститутки во французском квартале — и те бастуют. Национальное самосознание проснулось, видите ли.

— Какое еще нафиг самосознание?! — Чжан Цзунчан пнул антикварный стул. — У нас сто тысяч стволов! Выведи пулеметы на улицы и перестреляй их всех к чёртовой матери!

— Кого, Ваше Превосходительство? — Нечаев наконец поднял глаза. — Британскую полицию? Тогда приплывут их дредноуты и раскатают нас в китайский порошок. Студентов? Мы уже пробовали, их становится только больше. Грузчиков? Отличный план, ро только если я расстреляю всех грузчиков в Шанхае, кто будет грузить ваши ящики с серебром в поезда на Мукден? Вы сами потащите их на горбу?

Чжан Цзунчан умел воевать с другими армиями, умел вешать пленных, но не понимал, как воевать с многомиллионным городом, который просто отказался работать. Маньчжурские войска оказались в ловушке — они сидели в самом богатом городе Азии, но не могли купить даже тарелку риса, потому что никто им его не продавал! Линии снабжения с Севером оборвались. Солдаты начали голодать, паниковать и дезертировать.

Северный слон окончательно увяз в шанхайском болоте. А на юге, в своей резиденции в Чжэцзяне, Сунь Чуаньфан аккуратно отложил утреннюю газету, допил чай и повернулся к своему адъютанту: «Передайте командирам дивизий, — поправляя идеально выглаженный манжет. — Чтобы подняли свои штыки и начали подготовку. Пора выносить мусор.»

В октябре 1925 Сунь Чуаньфан начал настоящий блицкриг — не былопривычных китайских разборок, когда две армии неделями стояли друг напротив друга и стреляли в воздух, пока генералы торговались о размере взяток. Вышколенные, сытые и получающие зарплату серебром день в день солдаты Генерала просто катком прошлись по деморализованным кордонам Чжан Цзунчана.

В штабном вагоне северян творился ад. Чжан Цзунчан, сжимая в одной руке недопитую бутылку коньяка, а в другой скомканную телеграмму, орал так, что дрожали хрустальные плафоны:

— Как это «сдали Нанкин»?! Я там оставил три дивизии! Три, мать их, дивизии с пулеметами! Куда они испарились?!

Его адъютант, бледный как полотно, вжал голову в плечи:

— Они... они перешли на сторону Сунь Чуаньфана, генерал. Он прислал переговорщиков, предложил им двойной оклад и трёхразовое горячее питание.

— Твари! — Чжан швырнул бутылку в стену. — Нечаев! Где твои хвалёные русские?! Заводи свои железные гробы, мы разнесём этого щеголя в клочья!

Командир Константин Нечаев сухо отрезал:

— Угля нет, а железнодорожники бастуют. Пути впереди разобраны студентами. Пути позади уже режет кавалерия Суня. Если мы останемся здесь ещё на пару часов, Ваше Превосходительство, местные из ваших кишок сделают праздничные фонарики. Нам нужно отступать. Пешком, если придётся. Прямо сейчас.

И они побежали. Грозная северная армия, которая ещё вчера терроризировала Шанхай и плевала в лицо британцам, ломанулась на север с такой скоростью, что бросала по дороге всё! Тяжёлую артиллерию, технику, ящики с патронами, недоеденный паек и даже тот самый гарем из безымянных наложниц!

Сунь Чуаньфан вышвырнул маньчжуров за пределы долины Янцзы. Всего за несколько недель он забрал Цзянсу, Аньхой и Цзянси, практически не повредив экономическую инфраструктуру, которую так берёг для себя. Шаньхайская компания прошла мегауспешно.

Через месяц в Шанхае и Нанкине, где ещё вчера паниковали иностранцы и мародерствовали северяне, воцаряется звенящая тишина. На перрон нанкинского вокзала неспешно выходит генерал Сунь Чуаньфан и подписывает бумагу, которая меняет геополитическую карту Китая. Он официально объединяет отвоеванные Цзянсу, Аньхой и Цзянси со своими Чжэцзяном и Фуцзянью.

— Ваше Превосходительство, — спрашивает один из его советников. — Как прикажете теперь вас называть? Губернатор? Маршал?

— Давайте без этой провинциальной скромности. Пишите: «Главнокомандующий союзными армиями пяти провинций». И отправьте копию в британское посольство. Пусть знают, кому теперь платить налоги за свои корабли.

Рождается новая, самая богатая и независимая провинция внутри раздробленного Китая. Сунь Чуаньфан контролирует главные порты, лучшие заводы, львиную долю таможенных сборов и самые плодородные земли страны. И, что самое главное, он показал всем, что с северными дикарями с могучей техникой можно не просто договариваться — их можно бить, и бить больно.

Новости о шанхайском фиаско разлетаются по Китаю со скоростью телеграфной молнии. Далеко на холодном севере, в своем дворце-крепости, Чжан Цзолинь читает депешу о потере трёх богатейших провинций и у маньчжурского владыки дёргается глаз. Аура непобедимости, которую он так долго выстраивал, разлетелась вдребезги. И это видят все.

В Лояне У Пэйфу, который до этого зализывал раны после прошлого поражения, читает газету, и на его лице впервые за год появляется хищный оскал. А где-то под Пекином наш «Христианский генерал» Фэн Юйсян откладывает Библию, смотрит на своих офицеров и тихо произносит: «Братья мои... Господь милосерден. Он даровал нам знак. Маньчжурский дьявол истекает кровью.

Анти-Фэнтяньская война 1925.

Дуань Цижуй став президентом — сидел в правительственном дворце, курил дорогие сигары, принимал иностранных послов и делал вид, что он здесь власть. Но де-факто, если ему нужно было купить новые чернила для печати, он должен был просить деньги у Чжана или Фэна.

А пока Капитан развлекал публику, Фэн и Чжан делили страну. И делёжка эта была чертовски несправедливой. Чжан Цзолинь, обладая самой большой и сытой армией, забрал себе всё самое вкусное и контролировал богатый Север, Маньчжурию, порты и, как мы помним, попытался захапать Шанхай.

А что досталось Фэн Юйсяну? Ему оставили часть Пекина (который надо было кормить) и пыльные, бедные, как церковная мышь, северо-западные провинции. Фэн Юйсян кипел от ярости: «Значит, маньчжурский выскочка забирает серебро и таможни, а я должен молиться и питаться песком?»

Фэн знал, что в честном бою Чжана не вывезет. И тогда он начал набирать силы, строя армию Гоминьцзюнь («Народная армия») и плести интриги. Христианский генерал тихонько открыл дверь советским агентам, начал получать от Сталина (если помните босс У Пэйфу — англосаксы, а у Чжана — Япония) винтовки и инструкторов, включая Виталия Примакова, и стал терпеливо ждать, когда Чжан Цзолинь совершит ошибку. И, как мы помним,Чжан получил звонкую пощёчину от Сунь Чуаньфана.

В ноябре 1925 года после позорного вылета из Шанхая маньчжурский владыка Чжан Цзолинь осознавал, что скоро придут за его головой. Он ожидал удара с юга или подлянки от Фэн Юйсяна на западе. Но совершенно не мог знать, что нож прилетит ему прямо между лопаток от того, кого он считал чуть ли не членом семьи. От генерала Го Сунлина.

Молодой, невероятно талантливый, обожаемый солдатами и блестяще образованный тактик. Он командовал самыми элитными, модернизированными дивизиями Севера. Более того, Го Сунлин был лучшим другом, наставником и братом по оружию для Чжан Сюэляна — молодого плейбоя-наследника.

Но у Го Сунлина была одна проблема — у него были принципы (фатальный недостаток для Эры Варлордов). Он видел, как бесконечные амбиции Чжан Цзолиня высасывают из Маньчжурии все ресурсы, превращая богатый регион в бесперебойную машину. И пока молодой генерал рефлексировал над судьбами родины, из тени вынырнул Фэн Юйсян.

Фэн технично вышел с Го Сунлином на связь и по-христиански нашептал ему в ухо: «Брат, зачем нам эта грядущая война? Старик Чжан сошёл с ума от жадности, он погубит Север. Давай ты свергнешь его в Маньчжурии, я поддержу тебя из Пекина, мы закончим кровопролитие и наведем порядок!» Го Сунлин, как типичный хороший вояка, купился на речи хитрого Фэна.

22 ноября 1925 года 70-тысячная элитная армия Го Сунлина, находящаяся к востоку от Пекина, внезапно объявляет о мятеже. Он требует немедленной отставки Чжан Цзолиня, разворачивает свои пушки на 180 градусов и стремительным маршем бросается прямо на родной Мукден.

В штабе маньчжуров повисла гробовая тишина, когда телеграфист бледными, дрожащими руками передал Чжан Цзолиню ленту с ультиматумом: «Го Сунлин мятежник?Мальчишка, которого я кормил с руки? Армия, в которую я влил миллионы юаней и лучшее японское оружие?!»

Но самым страшным было не само предательство, а скорость действий. Го Сунлин знал все слабые места маньчжурской обороны просто потому, что сам же её и выстраивал! Его армия неслась к столице Чжана на поездах сквозь метель, сметая передовые лояльные гарнизоны, как кегли.

А в Пекине, сидя в теплом кабинете, Фэн Юйсян довольно потирал руки. Пока маньчжуры готовились резать друг другу глотки в снегах, он скомандовал своим войскам тихо и без пыли занимать территории, которые мятежники оставили позади. Идеальное преступление, совершенное чужими руками. Кажется, у нас появился новый Юань Шикай.

В начале декабря 1925 года в столице маньчжурской империи пахло паникой, морозом и жжёными секретными документами. Авангард Го Сунлина захватила стратегически важный город Цзиньчжоу и неумолимо пёр на Мукден. Элитные дивизии мятежников и громили врагов, и забирали сдавшихся к себе в гарнизон.

В роскошном дворце Чжан Цзолиня творился полный хаос. Тот самый Варлорд, который ещё вчера планировал подмять под себя весь Китай, теперь метался по кабинету, пока слуги в мыле паковали в тяжёлые сундуки серебро, нефрит и картины эпохи Мин. Во дворе уже грели моторы грузовики, а на спецпутях разводил пары бронированный поезд. Куда? В Далянь под защиту японских пушек? Великий Варлорд готовился стать беженцем.

Дверь в кабинет с грохотом распахнулась, и на пороге появился Чжан Сюэлян. У него под глазами залегли глубокие тени от бессонницы и опиума. Его лучший друг, наставник и названий брат шёл убивать его и отца: «Отец, остановите погрузку! Дайте мне съездить к нему. Я поговорю с Го. Мы сможем договориться, он не хочет крови, он просто требует реформ.»

Чжан Цзолинь резко остановился и вперил в сына взгляд, от которого замерз бы даже спирт: «Реформ? Твой «брат» идёт сюда, чтобы насадить мою голову на пику и выставить её на вокзале! А твою башку он повесит рядом, просто для красоты! Ты думаешь, это благородный бунт? Это Фэн Юйсян! Этот ублюдок с Библией купил твоего учителя и сейчас жрёт мои земли на юге, пока мы тут пакуем чемоданы!

Сюэлян сглотнул, но не отступил:

— У нас ещё есть войска. Мои части лояльны...

— Твои части разбегаются быстрее, чем шлюхи во время полицейской облавы! — рявкнул Цзолинь, отшвыривая ногой пустой ящик. — Го Сунлин знает все наши коды, все наши склады, всех моих командиров. Он сам их обучал, черт бы тебя побрал! Если мы дадим бой сейчас — нас сотрут в порошок.

Молодой Маршал опустил голову. Он понимал, что отец прав. Тактически они были трупами. Но покинуть этот дворец означало потерять всё — гордость, армию, статус Варлорда Севера. Они станут просто щегламт на побегушках у иностранцев. Маньчжурский тигр оказался загнан в угол собственным детенышем.

Чжан Цзолинь медленно выдохнул и повернулся к своему адъютанту, который трясущимися руками закрывал сундук с золотыми слитками.

— Оставьте золото здесь. Поезд отменить.

— Но господин маршал, мятежники будут здесь через три дня! — пискнул адъютант.

— Я сказал, отменить поезд, — ледяным тоном повторил Цзолинь. Он подошёл к столу и снял трубку прямого телеграфа. — Соедините меня с Токио. С командованием Квантунской армии. Пора звать Белых Ходоков.

В нашей серии Дьявол не носит Prada, он одет в идеально отутюженную форму японской армии. Так вот, секретная встреча прошла в закрытом кабинете, куда не пустили даже личную охрану Чжан Цзолиня. Напротив великого маньчжурского владыки сидел японский Белый Ходок военный атташе. Японцы теперь могли отомстить «карманному Варлорду» за все расходы и вытрясти ещё душу.

— Ваш мятежный генерал Готера Сунлин, — японский офицер слегка исковеркал имя, показывая полное пренебрежение к внутрикитайским разборкам, — находится в сутках пути от Мукдена. Мы проанализировали ситуацию и видим, что вы проиграли, господин Чжан.

— У меня ещё сто тысяч человек лояльных войск. Мне просто нужна ваша артиллерия и логистическая поддержка.

Из кожаной папки на стол лёг лист плотной бумаги, исписанный иероглифами.

— Императорская армия готова оказать вам... дружескую услугу. Но дружба требует взаимности. Подпишите это, и мятеж будет подавлен.

Чжан Цзолинь пробежал глазами по тексту, и был ошарашен — японцы требовали передать им права на строительство новых железных дорог, контроль над ключевыми шахтами, земельные концессии и, по сути, превратить всю Маньчжурию в японскую колонию де-факто, оставив Чжану лишь титул и право собирать крохи с барского стола.

— Вы просите половину моего дома, — глухо произнёс Чжан.

— Мы просим плату за то, чтобы в вашем доме вам не отрезали голову, — вежливо ответил атташе. — Выбирайте. Подпись, или билеты на ближайший пароход до Даляня для вас и вашего сына в третьем классе.

Чжан Цзолинь смотрел на бумагу и гордость кричала ему швырнуть чернильницу в лицо этому надменному япошке. Но инстинкт выживания, благодаря которому он прошёл путь от простого бандита-хунхуза до правителя Севера, взял верх. Он схватил ручку и размашисто поставил подпись. Сделка с Ходоком была заключена.

В тот же день японская армия пришла в движение. Командование Квантунской армии официально заявило, что Южно-Маньчжурская железная дорога — это зона жизненно важных интересов Японии и выпустила ультиматум: ни один китайский солдат не имеет права приближаться к дороге ближе, чем на 20 ли (около 10 километров).

Для Го Сунлина это было сродни смертному приговору. Железная дорога была его единственной логистической артерией, по которой он перебрасывал припасы и солдат сквозь маньчжурские сугробы. Японцы просто перерезали ему кислород. Но на этом они не остановились.

В лагерь лоялистов Чжан Цзолиня потянулись эшелоны. Японцы перебросили тяжёлую артиллерию, вагоны с зимним обмундированием, боеприпасы и сотни «военных советников», которые молча взяли на себя управление артиллерийским огнём и планирование обороны Мукдена. Квантунская армия даже подогнала самолёты, начав бомбить позиции мятежников. Го Сунлин осознал, что теперь он воюет против одной из самых мощных военных империй на планете, а не со старым боссом.

Битва под Мукденом конца декабря 1925 года вошла в историю как одна из самых жестоких в Эрц Варлордов. Мятежные солдаты, лишённые подвоза провизии и угля из-за японской блокады, замерзали насмерть в окопах. А с неба на них обрушился огненный шторм. Японские тяжёлые гаубицы методично, квадрат за квадратом, смешивали элиту маньчжурской армии со снегом и грязью. Когда в атаку пошла свежая, отлично экипированная лояльная кавалерия Чжан Цзолиня, фронт мятежников рухнул.

Го Сунлин сражался до последнего, пытаясь лично остановить отступающие части, но против лома и Квантунской армии приёма не нашлось. 24 декабря его штаб был окружен. Го Сунлин и его жена, Хань Шусиу, которая прошла с ним весь этот самоубийственный поход, были взяты в плен и их привезли в Мукден.

Чжан Сюэлян умолял отца сохранить жизнь своему бывшему другу и наставнику. Он рыдал, стоя на коленях в кабинете. Но Варлорд уже принял решение. Предательство каралось только одним способом: «Если я пощажу собаку, которая укусила меня за руку, завтра меня сожрёт вся стая.»

Суд длился ровно столько времени, сколько потребовалось, чтобы зачитать приговор. Го Сунлина и его жену вывели на расстрел. Спустя несколько часов их окровавленные тела выставили на всеобщее обозрение на главной площади Мукдена — прямо на снегу, чтобы каждый прохожий, каждый солдат и каждый иностранный журналист видел, что бывает с теми, кто бросает вызов Хозяину Севера.

Мятеж был раздавлен. Империя Чжан Цзолиня устояла, опираясь на японские штыки. Он хоть и остался в игре, но его армия была обескровлена, а репутация дала трещину. Цзолинь налил себе крепкого алкоголя, подошёл к огромной карте Китая и воткнул нож прямо в Пекин. Туда, где сейчас сидел человек, заваривший всю эту кашу — Фэн Юйсян, который под шумок захватил огромные территории вокруг столицы.

Чжан Цзолиню нужна была месть. Но сил воевать в одиночку у него не осталось. И тогда маньчжурский диктатор совершил шаг, от которого вся страна пришла в полное недоумение. Он решил объединиться со своим злейшим, кровным врагом.

Бойня 18 марта и конец войны Варлордов.

Цзолинь вызвал телеграфиста и продиктовал короткое сообщение. Оно улетело в Лоян, прямо в ставку У Пэйфу, с которым Цзолинь резал друг друга ещё недавно. Текст телеграммы можно было перевести с дипломатического на человеческий примерно так: «Уважаемый брат У. Мы с тобой можем убивать друг друга до скончания веков, и это будет честная драка. Но прямо сейчас в Пекине сидит крыса, которая предала нас обоих. Давай отложим наши разногласия, объединим армии и раздавим этого ублюдка всмятку».

В Лояне У Пэйфу, прочитав телеграмму, криво усмехнулся в свои знаменитые усы. Он ненавидел маньчжуров. Но предателя Фэн Юйсяна, который год назад ударил ему в спину, он ненавидел в тысячу раз сильнее. У Пэйфу взял карандаш и размашисто написал ответ: «Согласен. Выдвигаю войска».

В штабе У Пэйфу царила спартанская атмосфера. Нефритовый маршал коротко бросил своим офицерам: «Пленных маньчжуров, если попадутся, можете щадить. Людей Фэна — расстреливать на месте. Врага можно уважать, но крысам прощения нет.»

В это время в Пекине Фэн Юйсян нервно мерил шагами свой кабинет. На его столе лежала раскрытая Библия, а рядом — свежие сводки с фронта. Красные стрелы на карте неумолимо сходились на его позициях. Против объединённой коалиции Севера и Маньчжурии у его Национальной армии не было ни единого шанса. Одно дело — бить в спину ослабленному противнику, и совсем другое, встречать в лоб две разъярённые армии, жаждущие твоей крови.

Как поступает непревзойденный мастер политического выживания, когда понимает, что корабль идёт ко дну? Правильно. Он технично откручивает спасательную шлюпку и машет ручкой экипажу.

В январе 1926 года Фэн Юйсян собрал своих генералов. Он вышел к ним в простеньком солдатском френче, сделал максимально скорбное, мученическое лицо и толкнул речь: «Братья во Христе и оружии! Моё присутствие на посту главнокомандующего лишь разжигает пламя этой бессмысленной братоубийственной войны. Чжан и У хотят моей головы. Во имя мира, во имя любви к нашей истерзанной родине, я слагаю с себя все полномочия и ухожу из политики. Да хранит вас Господь.»

Генералы ошарашенно переглянулись. Пока они пытались переварить, что их шеф только что бросил их под танки, Фэн Юйсян развернулся на каблуках, вышел из кабинета и в тот же вечер технично испарился из столицы. Он сел на поезд и отправился прямиком в СССР на личный приём к Иосифу Сталину — договариваться о новых траншах, советских винтовках и инструкторах. Свою многотысячную армию он оставил отдуваться в пекинском котле против двух самых злых генералов Китая. Выплывут — отлично, он вернется на всё готовое. Не выплывут, ну, на всё воля Божья.

А тем временем иностранные державы, с удовольствием наблюдая за этой междоусобной грызнёй, решили под шумок в очередной раз вытереть ноги о суверенитет Китая. Японские военные корабли нагло зашли в порт Дагу близ Тяньцзиня, игнорируя все дипломатические протоколы. Стоявшие там остатки войск Фэна не выдержали и огрызнулись предупредительным артиллерийским огнем.

В ответ Япония, моментально подтянув за компанию послов западных держав, выкатила Пекину жёсткий, унизительный ультиматум: немедленно убрать все мины, срыть береговую оборону и открыть порт, иначе — война.

У жителей Пекина лопнуло терпение. Национальная гордость, растоптанная бесконечными договорами и предательствами варлордов, взорвалась. 18 марта тысячная толпа студентов, рабочих и простых горожан вышла на улицы. Они направились прямо к правительственной резиденции, где сидел наш марионеточный Президент Дуань Цижуй. Люди шли с пустыми руками, но полные ярости, требуя от правительства только одного: отклонить ультиматум и дать отпор заморским дьяволам.

Они подошли к кованым воротам дворца. И вот тут у режима, висящего на гнилой нитке, окончательно сдали нервы. Охрана Дуань Цижуя не стала выходить на переговоры. Они передёрнули затворы и перестреляли в упор, прямо в плотную, безоружную массу людей. Студенты падали на брусчатку, пытаясь закрыть собой девушек, крики боли тонули в свинцовом гуле. Почти пятьдесят убитых и более двухсот тяжелораненых молодых людей истекали кровью на глазах у всей столицы.

Великий китайский писатель и мыслитель Лу Синь, узнав о том, что правительство хладнокровно расстреляло собственных граждан в угоду иностранным послам, напишет горькие, пронзительные строки, которые навсегда врежутся в память нации:

«Это самый тёмный день с момента основания Республики».

Эхо пулемётных очередей на площади разорвало в клочья последние остатки легитимности режима в Пекине. Старый пират Дуань Цижуй думал, что, проявив жестокость, он покажет силу иностранным державам и докажет, что контролирует ситуацию. На деле же он выстрелил в свою ногу и Бойня 18 марта вызвала такой цунами общенациональной ненависти, что даже прожжённые генералы в провинциях, привыкшие расстреливать людей пачками, брезгливо поморщились и открестились от пекинского правительства. Дни Капитана были сочтены, и добить его решили те, кому уже нечего было терять.

В апреле 1926 года остатки войск Фэн Юйсяна, брошенные своим боссом в столице, отчаянно отбивались от наступающих армий Чжана и У Пэйфу. Понимая, что удержать Пекин не удастся, командующий столичным гарнизоном и один из генералов Фэна Лу Чжинлинь решил громко хлопнуть дверью перед отступлением. Он приказал своим людям взять правительственный дворец штурмом.

Когда в двери резиденции начали стучать прикладами винтовок, бывший Временный Главный Правитель даже не стал пытаться торговаться. Его политическая репутация была равна нулю. Старый интриган спокойно докурил сигару, собрал саквояж с наличностью и под покровом ночи, через чёрный ход, покинул Запретный город.

Он бежал в Тяньцзинь, спрятавшись за надёжными спинами экстерриториальности в японской концессии. Там, среди роскошных вилл и иностранных патрулей, Дуань Цижуй навсегда сойдёт с политической сцены Китая. Он больше никогда не отдаст ни одного приказа, превратившись в богатого пенсионера, медитирующего над буддийскими сутрами.

Ворота древнего Пекина со скрипом открылись. В разбитую, пропахшую порохом и страхом столицу триумфально, как и 6 лет назад предварительно разграбляя всё на своём пути, въехали У Пэйфу и Чжан Цзолинь. Круг замкнулся. Остатки армии предателя Фэна были с позором выдавлены на северо-запад, к горному проходу Нанькоу. Ян Сишань к себе в Шаньсийскую нейтральную клику не пустил их, чтобы не очернять себя войной.

Спустя два года после жестокой резни друг с другом, Маньчжурский Тигр и Нефритовый Маршал наконец-то встретились лично. Охрана с обеих сторон стояла по периметру, не спуская пальцев со спусковых крючков. Никто никому не доверял и не желал объединяться, как минимум их иностранные спонсоры были бы против.

Это была чистейшая пиррова победа. Да, они взяли столицу, но какой ценой? Север Китая представлял собой выжженную пустошь. Железные дороги были разобраны на металлолом или забиты сломанными бронепоездами. Крестьяне, у которых в сотый раз реквизировали зерно, вымирали целыми деревнями.

Но самое главное — армии самих победителей были истощены до предела. Солдаты месяцами не получали жалованья, логистика держалась на честном слове и японских кредитах, а командиры на местах уже начинали открыто мародёрствовать, чтобы просто прокормить свои части.

Чжан Цзолинь и У Пэйфу напоминали двух израненных, голодных волков, которые насмерть загрызли шакала, но обнаружили, что от добычи остались только кости. У них больше не было ресурсов для большой войны. Север истёк кровью в своих бесконечных междоусобицах.

И пока северные стервятники устало делили эти кости в ледяном Пекине, они совершили роковую ошибку — они забыли посмотреть на Юг, который начал Северный поход, навеки изменившим историю Китая.

Продолжение следует...

Как видите, история Севера в Эпоху Милитаристов (Варлордов) насыщена многими событиями и интригами, возможно однажды разберём каждый эпизод, битву, провинцию и личность отдельно. Но а нам пора переключиться на Юг.

Скоро увидимся, история не ждёт!

Контакты в соцсетях: @Vahtreht

Серия «Век унижений». Игра престолов по-китайски:

I сезон.

Пролог.

Часть 1: Зима Близко.

Часть 2: Буря Мечей.

Часть 3: Пир стервятников.

Часть 4: Хаос — это лестница.

II сезон:

Часть 5: Оставь одного волка в живых.

Часть 6: Эра Варлордов I.

В конце прошлой серии мы оставили вас на глобальной исторической развилке. На Севере у нас победившие Чарлорды, делящие Пекин, а на Юге — мятежные Сунь Ятсен, Чан Кайши и молодые коммунисты. Обычно в этом месте классические учебники истории бросают Север и начинают академично и нудно расписывать партийные съезды на Юге. Но мы так делать не будем.

Студентов, мятежников и советское золото мы пока оставим мариноваться для полного понимания будущих событий, а сегодня мы остаёмся на Севере! Впереди вас ждёт декадентский пик Эры Варлордов. И посмотрим, как они сожрут друг друга прямо перед тем, как в их двери постучится реальная угроза.

Но а пока Север задыхается в параноидальном ожидании новой бойни, на нашу шахматную доску с ноги вышибают дверь три совершенно новых отбитых игрока. Давайте познакомимся.

27. Сунь Чуаньфан.

Для него леньги важнее идеологии. Пока остальные воюют за бедный Пекин ради статуса, он присматривается к китайскому Утёсу Кастерли (Шанхай) и строит свою армию. Принадлежит к Чжилийской клике.

28. Чжан Цзунчан.

Двухметровый, неграмотный, невероятно жестокий дикарь. Содержит гарем, нанимает белогвардейцев с бронепоездами, пишет абсолютно всратые стихи и живёт одним днем на максимальных скоростях. В историю он вошёл как «Генерал трёх не знаю»: он понятия не имеет, сколько у него денег, солдат и наложниц. Чжан здесь, чтобы устроить кровавый рок-н-ролл. Принадлежит к Фэньтяньской клике.

29. Константин Нечаев.

После падения династии Романовых верный короне сир Константин Нечаев бежал за Узкое море, отказавшись преклонить колено перед Узурпатором. В Эссосе этот суровый рыцарь без родины основал железный отряд наёмников, известный своей безжалостной дисциплиной и грозными колесницами. Местные Варлорды нанимали его для самых грязных войн, шёпотом называя седовласого генерала самим Демоном. Принадлежит к Фэньтяньской клике.

Эпоха Двух Стервятников 1920–1922.

Остатки уничтоженной аньхойской армии Дуаня Цижуя ещё не успели остыть в окопах под Пекином, а стервятники уже делят добычу. В столице за столом победителей остались только двое. Идеалист У Пэйфу и хитрый Чжан Цзолинь. Они пьют чай, делят таможни и учтиво улыбаются друг другу. Но под столом каждый уже снял свой маузер с предохранителя. Классический союз льва и гиены — они физически и идеологически не переваривали друг друга.

Для маньчжурского маршала Чжана Цзолиня Пекин был просто огромным легальным банкоматом. Ему было плевать на «высокие идеалы» и «объединение Китая». Он методично расставлял на ключевые посты в правительстве своих карманных, насквозь коррумпированных чиновников, чтобы те выкачивали из бюджета деньги для его личной армии.

Апогеем этой наглости стал конец 1921 года. Чжан Цзолинь буквально за руку привёл и посадил в кресло премьер-министра своего старого кореша Лян Шии — легендарного финансиста-казнокрада по прозвищу «Бог Богатства». Этот парень первым делом амнистировал всех осуждённых коррупционеров и начал переводить государственные налоговые сборы прямиком за Великую Китайскую стену, в карманы маньчжуров.

Но его самой главной задачей было разрулить проблему Шаньдуна во время Вашингтонской конференции. Дело в том, что Япония согласились вернуть Шаньдун (под давлением США), но встал вопрос о железной дороге в провинции. Япония сказала: «Мы отдадим дорогу, если вы еёу нас выкупите». У нищего пекинского правительства денег не было, разумеется. И тогда Лян Шии втайне договорился взять кредит на выкуп дороги... у самих же японцев! То есть Китай возвращал себе провинцию, но оставался в ещё более жёстких финансовых долгах перед Японией.

У Пэйфу наблюдал за этим балаганом со своей военной базы в Центральном Китае, и офигевал, ибо для него коррупция была личным оскорблением, а сама схема сродни предательству. Он, чья тактика разбила Дуань Цижуя, подчиняться маньчжурским ворам и мошенникам? «Нефритовый маршал» (такое прозвище он получил) запускает масштабную «Войну телеграмм», как в старые добрые.

У Пэйфу рассылает во все крупнейшие газеты открытые манифесты, в которых прямо называет нового премьер-министра вором, а маньчжуров — раковой опухолью на теле нации. Генерал ставит ультиматум: либо маньчжурское правительство уходит в отставку, либо он придет в Пекин и «вычистит эту грязь лично».

Провокация с назначением «Бога Богатства» сработала идеально. К апрелю 1922 года обе клики стянули к южным пригородам Пекина колоссальные силы — более 100 тысяч солдат с пулеметами, бронепоездами и тяжёлыми орудиями. Началась Первая Чжили-Фэнтяньская война.

Первая Чжили-Фэнтяньская война 1922.

Главная бои в этой войне развернулись на Восточном фронте (под Тяньцзинем) и на Западном фронте (под самим Пекином).

«Маньчжурский Тигр» Чжан Цзолинь был полностью уверен в своей победе. У него было больше людей, больше пушек и бездонный бюджет. Его генералы привыкли закидывать врага свинцом и давить массой. Вдобавок, Тигр заключил союз с самим... Сунь Ятсеном! План был идеальным, маньчжуры бьют с севера, а южане одновременно начинают свой марш, зажимая армию У Пэйфу в котёл. Только Сунь Ятсен, как оказалось, не придёт из-за своих разборок. Но психологическое давление сохранялось.

А какие преимущества были у Чжилийской клики с новым номинальным лидером Цао Кунем? Только У Пэйфу и непоколебимая воля его солдат. И в этой войне наш Нефритовый маршал вновь продемонстрирует своё тактическое превосходство. Пока маньчжурские командиры пили чай в штабных вагонах далеко в тылу, У Пэйфу сидел в передовых окопах под артобстрелом вместе со своими подчинёнными, тем самым поднимая боевой дух.

На главном, Западном направлении (район Чансиньдянь) У Пэйфу провернул гениальный маневр. Пока маньчжуры давили фронт, Нефритовый маршал отдал приказ своим центральным частям... отступать!

Маньчжурские командиры, радостно гикая, бросились в преследование, думая, что враг сломлён. Но это была ловушка. Как только огромная, неповоротливая армия Чжана Цзолиня втянулась в центр и растянула свои порядки, У Пэйфу захлопнул капкан. Скрытые резервы чжилийцев нанесли сокрушительный удар по обоим оголённым флангам маньчжуров.

Огромная маньчжурская машина оказалась в оперативном котле. Хвалёная северная кавалерия захлёбывалась в весенней грязи под перекрёстным огнем пулеметов. У Пэйфу методично разрезал армию врага на куски и уничтожал по частям.

Разгром был тотальным. Поняв, что фронт рухнул, гордый маньчжурский маршал бросил свою артиллерию, обозы и десятки тысяч солдат в плену. Чжан Цзолинь запрыгнул в свой личный бронепоезд и под покровом ночи позорно бежал на север, обратно за Великую Китайскую стену. Первая война закончилась абсолютным триумфом У Пэйфу.

После этой бойни судьбы двух стервятников разошлись кардинально. У Пэйфу проснулся звездой мирового масштаба. Западная пресса пела ему дифирамбы. Журнал TIME (на обложку которого он вскоре попадёт, как самый первый китаец!) называл его «китайским Кромвелем» и единственной надеждой на объединение нации. У Пэйфу стал неоспоримым властелином Центрального Китая.

Но с абсолютной властью, как это обычно бывает в нашем сериале, пришла и звёздная болезнь. Поверив в свою непогрешимость, он расслабился. У Пэйфу начал всё больше времени проводить за каллиграфией и чтением Конфуция, совершенно перестав следить за лояльностью своих цепных псов.

А что же Чжан Цзолинь? Вернувшись в свою столицу Шэньян, униженный, но не сломленный маньчжур официально объявил Маньчжурию независимым государством. Чжан Цзолинь усвоил кровавый урок — в современной войне одной массы недостаточно. Закрывшись за Великой стеной, он начал превращать свою территорию в индустриальную машину. Он нанял сотни европейских и японских инженеров, построил Мукденский арсенал, крупнейший оружейный завод в Азии. И самое главное — начал массово скупать во Франции новейшие самолёты-бомбардировщики Breguet, создавая первую на континенте настоящую военную авиаэскадрилью.

Варлорды взяли паузу. У Пэйфу почивал на лаврах, пока маньчжурский босс ковал тяжёлую сталь для реванша.

«Нефритовый театр» 1922–1924.

Разгромив маньчжуров, У Пэйфу въехал в Пекин как «спаситель Китая». Ему позарез нужна была легитимная витрина для западных инвесторов и послов. И ради этого Нефритовый маршал устроил в столице первоклассную политическую трагикомедию.

Сначала он вышвырнул из кабинета временного президента Чжоу Цзыци. Этот парень продержался в кресле девять дней — ровно столько, чтобы успеть стереть пыль с президентского стола. Настоящим кандидатом для красивой картинки был наш старый знакомый... Ли Юаньхун.

Тот самый усатый генерал-добряк, который после всех переворотов прошлых лет мирно курил сигары, занимался бизнесом и искренне наслаждался богатой пенсией в иностранной концессии. У Пэйфу буквально вытащил его за шкирку и во второй раз (формально третий) усадил в кресло главы государства. Для западной прессы это выглядело великолепно — законный лидер вернулся, парламент восстановлен, демократия спасена! Но под столом все понимали правду. Ли Юаньхун снова оказался заложником, удобной, улыбающейся ширмой, за которой У Пэйфу дергал за ниточки.

Но иллюзия законности продержалась недолго. На сцену вышел тот самый лидер Чжилийской клики Цао Кунь — старый, насквозь коррумпированный милитарист и номинальный босс У Пэйфу (в клике по старшинству передавалась власть, тем не менее У Пэйфу как истинный солдат уважал авторитет Цао). Дед посмотрел на этот кукольный театр и заявил: «Я устал быть просто генералом. Я хочу быть Президентом!».

Осенью 1923 года Цао Кунь выживает беднягу Ли Юаньхуна из столицы (тот снова в панике сбегает в Тяньцзинь), ставит временщика Гао Линвэя и устраивает самые позорные выборы в истории Китая. Он не стал заморачиваться с идеологией или сложными переворотами и просто купил парламент.

Ставка была открытой и фиксированной: 5000 серебряных долларов за один голос. Депутатам выписывали чеки прямо на заседании! Интересно, а сейчас так в современном мире делают?) Взбешённая пресса немедленно окрестила это сборище продажных чиновников «Парламентом свиней». И вот этот купленный с потрохами президент с небывалым пафосом принимает новую, «Первую Конституцию» (прошлая была Временной)! Она не стоила даже чернил, которыми была написана, но именно под ней Чжилийская клика оформила свою власть над Севером.

Пока наверху жирные «депутаты-свиньи» открыто торговали должностями, внизу пролилась настоящая кровь. И пролил её именно тот, кого пресса называла надеждой нации.

Железная дорога Пекин-Ханькоу, проходящая через важнейший узел Чжэнчжоу, была финансовой кровеносной системой империи У Пэйфу. Именно по ней решил ударить Ли Дачжао — один из основателей и глава северного бюро новорожденной Компартии. По его приказу молодые радикальные кадры проникли в среду железнодорожных рабочих, чьи условия труда напоминали рабские, и создали независимый профсоюз. В феврале 1923 года они объявляют масштабную забастовку, требуя базовых человеческих прав, и моментально парализуют движение военных и коммерческих эшелонов по всей Центральной равнине.

И в этот момент благородный У Пэйфу снимает маску и вместо переговоров с народом, за который он якобы сражался, Нефритовый маршал отправляет карательные войска. Безоружных забастовщиков хладнокровно расстреливают из пулемётов прямо на путях. Лидеров профсоюза привязывают к телеграфным столбам и рубят им головы на глазах у толпы. Эта расправа вошла в историю как «Бойня 7 февраля».

Сказки закончились вместе с рабочими в Чжэнчжоу. Китай и западный мир увидели истинное лицо У Пэйфу — он оказался не спасителем, а таким же мясником, как и все остальные Варлорды. Империя Чжилийской клики выглядела несокрушимой, но внутри она уже сгнила, опираясь исключительно на штыки и страх.

Чудом избежавший ареста Ли Дачжао и генсек партии Чэнь Дусю сделали вывод, что философские диспуты, мирные забастовки и манифесты против пулемётов не работают. С Варлордами договориться невозможно. Именно эта бойня окончательно убедила Компартию и их кураторов из Советского Союза в необходимости отправиться на Юг к Сунь Ятсену.

Цзянсу-Чжэцзянская война 1924.

Пока Нефритовый маршал У Пэйфу топил в крови забастовки на Севере, на Восточном побережье Китая пахло не порохом, а дорогим парфюмом, шампанским и огромными, неконтролируемыми деньгами. В центре этого великолепия сиял Шанхай — жемчужина Азии, главный порт страны, центр контрабанды, легальной торговли и бесконечных налоговых сборов.

Шанхай был абсолютным золотым рудником. И по странной иронии судьбы, этот рудник контролировал недобитый генерал из Аньхойской клики — Лу Юнсян. Он чудом усидел в соседней провинции Чжэцзян после разгрома 1920 года и всё это время тихо богател, заручившись военным союзом с маньчжурским боссом Чжаном Цзолинем.

Но Чжилийская клика, считавшая себя хозяевами страны, больше не могла смотреть, как такие активы уплывают мимо их кассы. Чжилийский губернатор Цзянсу Ци Сеюань решил вернуть Шанхай, который исторически принадлежал его провинции. Осенью 1924 года он объявляет Лу Юнсяну войну. Начинается Цзянсу-Чжэцзянская бойня — конфликт, который должен был стать лёгкой локальной разборкой, а превратился в детонатор для всего Китая.

Поначалу хозяин Шанхая Лу Юнсян успешно отбивался от нападающих с севера. Но он не учёл одного — настоящая угроза пришла не с фронта, а со спины. Именно в этот момент из тени внезапно нападает Сунь Чуаньфан, который до этого момента тихонько сидел в южной провинции Фуцзянь, копил ресурсы и ждал своего шанса. Новая армия Суня просто размазала защитников и Лу Юнсян, бросив всё, бежал в Японию. Но Шанхай достался именно жадному губернатору Ци Сеюаню. Он въехал в город победителем, сел на таможенные потоки и, наверное, решил, что жизнь удалась.

А Сунь Чуаньфан в этот момент скромно забрал себе провинцию Чжэцзян. Никакого конфликта между ними тогда не было, они же оба формально числились в Чжилийской клике и просто распилили чужой бизнес пополам.

Но тут карма бьет Ци Сеюаня по лицу кувалдой. Проблема Ци Сеюаня была в том, что его локальная войнушка за Шанхай спровоцировала Чжана Цзолиня начать Вторую Чжили-Фэнтяньскую войну на севере...

Вторая Чжили-Фэнтяньская война 1924.

Когда осенью 1924 года телеграфные аппараты в Шэньяне выстучали новость о том, что чжилийцы атаковали Шанхай и свергли маньчжурского союзника, Чжан Цзолинь не расстроился, ведь сам враг сам дал ему идеальный casus belli («повод для войны»).

Два года он упорно готовился к реваншу и маньчжурская армия образца 1924 года больше не была неповоротливой ордой. Теперь Тигр докуривал сигару и готовился к атаке. Напротив него, развалившись на антикварном диване, сидел двухметровый шкаф в небрежно расстёгнутом мундире Чжан Цзунчан по прозвищу «Генерал Собачье Мясо». «У Пэйфу думает, что он самый умный стратег, — тихо произнес Цзолинь, стряхивая пепел на ковер. — Но в этот раз его ничего не спасёт».

Цзунчан громко рыгнул, запивая жареную свинину прямо из горла бутылкой французского коньяка: «Босс, я не знаю, сколько у меня жён. Я не знаю, сколько у меня денег в банке. И я, чёрт возьми, понятия не имею, сколько свинца нужно всадить в башку чжилийского солдата, чтобы она лопнула. Но мои русские парни на станции уже выпили всю Балтику-девятку. Если мы не дадим им кого-нибудь убить, они начнут стрелять друг в друга». Чжан Цзолинь с удовольствием указал на цель.

Впервые в истории китайских войн в небо поднялись эскадрильи. Пилотируемые иностранными наёмниками, они могли нести смерть с воздуха, к чему войска южан были абсолютно не готовы. Но главным козырем маньчжуров стала их ударная сила на земле с Чжан Цзунчаном и...Константином Нечаевым.

После поражения в гражданской войне в России тысячи суровых, потерявших родину и отчаявшихся белогвардейцев бежали в Маньчжурию. Чжан Цзунчан, ни секунды не сомневаясь, взял их на зарплату. Он сформировал из русских ветеранов элитный спецназ, разросшийся до 65-й Шаньдунской дивизии с лязгающими сталью тяжёлыми бронепоездами, ощетинившимися десятками пулемётов «Максим» и трехдюймовыми орудиями. Русская бригада не понимала по-китайски, зато прекрасно знали язык артиллерийских дуэлей и штыковых атак.

На стальной броне, свесив ноги в тяжёлых сапогах, сидел мрачный полковник Нечаев, протиравший промасленную ленту пулемёта «Максим». Цзунчан остановился и швырнул Нечаеву под ноги тяжёлый мешок, который лопнул, и сотни серебряных долларов со звоном рассыпались по перрону: «Скажи Костяну, — прорычал Цзунчан переводчику, не сводя глаз с наёмника, — что за каждую чжилийскую голову, которую он принесёт мне на капот этого поезда, он получит ещё один такой мешок. Я хочу, чтобы рельсы до самого Пекина были красными». Переводчик заикаясь перевёл.

Место, где Великая Китайская стена спускается с гор и упирается в холодные волны Жёлтого моря, называется Шаньхайгуань («первый проход под Небесами»). Осенью 1924 года эти древние камни стали свидетелями современной войны. У Пэйфу прибыл на Восточный фронт в полной уверенности, что это будет ремейк его триумфа двухлетней давности. Он собирался втянуть маньчжуров вглубь, растянуть их линии и изящно отрезать фланги. Но тактика Нефритового маршала была подорвана техникой маньчжуров. Ловушки не работают, когда на тебя набрасываются и на земле и с воздуха.

Наступление Севера началось с того, что небо разорвал гул авиадвигателей. Французские бомбардировщики Breguet, вынырнув из-за облаков, начали методично превращать окопы чжилийцев в лунные кратеры. А затем по рельсам ударили бронепоезда.

Чжан Цзунчан бросил своих русских наёмников в лобовую атаку. Тяжёлые стальные составы буквально въезжали на передовую. В амбразурах вагонов не стихал треск «Максимов», выкашивающих пехоту южан целыми ротами. Белогвардейский полковник Нечаев подгоняли поезда вплотную к позициям У Пэйфу, открывали шквальный артиллерийский огонь в упор, а затем выскакивали из вагонов в штыковую, забрасывая окопы гранатами.

Казалось, фронт должен рухнуть в первые же дни. Любой другой генерал Эры Варлордов давно бы прыгнул в личный вагон и дал дёру. Любой, но не У Пэйфу. В этом кровавом месиве Нефритовый маршал вспомнил, почему его когда-то считали лучшим полководцем Азии. Он снял свой шёлковый халат, надел пыльный офицерский френч и перенёс ставку на самую передовую!

В один из дней тяжёлый маньчжурский снаряд разорвался всего в тридцати метрах от его командного бункера. Ударная волна выбила стёкла, с потолка на стол с картами рухнул кусок штукатурки. Штабные офицеры в панике попадали на пол, а У Пэйфу даже не моргнул. Он медленно отряхнул пыль с рукава, сделал глоток остывшего чая из фарфоровой пиалы и тихо произнес: «Передайте артиллерии: поднять прицел на два градуса. И расстрелять любого командира батальона, который отступит хотя бы на шаг.»

У Пэйфу лично выезжал на коне к отступающим частям под шквальным огнём, разворачивал их и гнал обратно в контратаки. Его присутствие работало как магия. Видя, что главнокомандующий делит с ними окопную грязь и не кланяется пулям, чжилийские солдаты вгрызались в землю насмерть.

Благодаря подвигу У Пэйфу битва стала позиционная. Узкий проход у Великой стены был завален тысячами трупов, которые некому было убирать. Русские наёмники несли огромные потери от пулемётного огня южан. Бронепоезда сходили с рельсов на подорванных путях, превращаясь в дымящиеся стальные гробы. Авиация маньчжуров задыхалась от нехватки топлива.

Маньчжурский каток, сожравший миллионы долларов, забуксовал в крови и грязи Шаньхайгуаня. У Пэйфу, нечеловеческим усилием воли и тысячами жизней своих солдат, остановил армию Чжана Цзолиня.

К концу октября Нефритовый маршал запросил из Пекина последние резервы. Он готовился нанести решающий контрудар и снова скинуть маньчжуров за Великую стену. Но У Пэйфу не знал только одного...

Пока У Пэйфудержал фронт на востоке, на Западном фронте в горах Жэхэ стояла звенящая тишина. Никаких штыковых атак, никаких падающих с неба французских бомб. Оборону этих горных перевалов У Пэйфу доверил Фэн Юйсяну. Нефритовый маршал считал его недалёким, но исполнительным фанатиком.

И это была его главная, фатальная ошибка. Под потёртой солдатской шинелью и Библией скрывался циничный человек, который ненавидел Нефритового маршала за то, что тот годами держал относился к нему как к прислуге и не поощрял ничем.

Агенты Чжана Цзолиня и японской разведки вышли на Фэна в горах перед тем, как атаковать Западный фронт. Открыли перед ним чемоданы с миллионами иен и серебряных долларов и на крайняк произнесли «Аллилуйя». Христианский генерал вознёс молитву, сказал «Аминь»... и взял деньги.

В ночь на 23 октября 1924 года Фэн Юйсян отдал приказ, который перевернул историю Китая. Вместо того чтобы идти на помощь У Пэйфу, его армия развернулась на 180 градусов. Форсированным маршем, в полном радиомолчании, они ринулись обратно к столице. По пути солдаты Фэна методично перерезали телеграфные провода.

Пекин ничего не подозревал. Утром столичные жители проснулись и обнаружили, что город без единого выстрела захвачен войсками, поющими «Богородице Дево, радуйся». Фэн Юйсян ворвался в президентский дворец и арестовал Цао Куня, того самого коррумпированного президента, купившего должность. Купленный «Парламент свиней» разбежался по иностранным концессиям со скоростью тараканов, спасая свои чеки. Вся политическая надстройка Чжилийской клики была уничтожена за пару часов. Но Христианскому генералу этого было мало. Он решил устроить генеральную уборку.

Фэн Юйсян ненавидел старую монархию. Тот факт, что в самом центре Республики до сих пор сидит свергнутый император, пусть и номинальный, выводил его из себя. И 5 ноября его солдаты выбили ворота Запретного города. Вооружённые винтовками повстанцы ворвались в покои, где мирно завтракал восемнадцатилетний Пу И а ведь ещё недавно ему было 2 года, быстро течёт время. Офицер Фэна положил на стол перед императором бумагу и дал ему ровно три часа, чтобы собрать вещи.

Последнего императора Китая, чья династия правила страной триста лет, просто вышвырнули на улицу Пекина как задолжавшего арендатора, прихватившего с собой пару чемоданов с любимыми книгами и теннисными ракетками. Именно после этого унижения Пу И впадёт в депрессию и окончательно попадёт в лапы японской разведки, но это уже другая история...

На восточном фланге У Пэйфу, только что отбивший очередную атаку маньчжурских бронепоездов, подошёл к замолчавшему телеграфному аппарату. Связи со столицей не было. Когда до него наконец дошли донесения от бежавших разведчиков, Нефритовый маршал побледнел и оказался в смертельном котле. С фронта на него давили стальные монстры Чжана Цзунчана и воинственные «нечаевцы». А в тылу, перерезав линии снабжения, стояла свежая, отлично вооружённая на маньчжурские деньги армия предателя Фэна.

Нефритовый маршал попытался совершить невозможное. Он снял часть войск с передовой и бросил их на юг, в сторону Тяньцзиня, надеясь пробить коридор и выбить Фэна из столицы. Но боевой дух армии, державшейся исключительно на его авторитете, был сломлен. Солдаты поняли, что их правительство арестовано, жалованья не будет, а тыла больше не существует. Организованное отступление мгновенно превратилось в паническое бегство.

Узнав, что фронт дрогнул, Чжан Цзолинь приказал своим генералам добивать бегущих. Бронепоезда на полном ходу ворвались в бреши обороны, расстреливая отступающие колонны чжилийцев из пулеметов. На дорогах к Тяньцзиню образовалась кровавая каша из брошенных орудий, повозок и десятков тысяч пленных. Нефритовая империя рухнула.

В начале ноября 1924 года в порту Тангу (недалеко от Тяньцзиня) царил хаос. К причалу был пришвартован военный транспортный корабль. По трапу, оглядываясь на дымящийся горизонт, поднимались жалкие остатки чжилийской армии. У Пэйфу взошёл на борт одним из последних. Всего два года назад он въезжал в Пекин как триумфатор, хозяин Китая и спаситель Конституции, чьё лицо украшало обложку журнала Time. Теперь он был беглецом. У него осталась пара тысяч оборванных, изможденных солдат.

Корабль дал гудок и медленно отвалил от пирса, увозя Нефритового маршала на юг, к реке Янцзы, где он надеялся зализать раны у своих лояльных вассалов (включая Сунь Чуаньфана).

А в это время в Пекине праздновали победители. Маньчжурский владыка Чжан Цзолинь приехал в столицу и пожал руку Фэн Юйсяну. Эти двое, представляли разные миры. Суровый бандит и религиозный фанатик теперь делили Северный Китай пополам.

Но им, как и У Пэйфу когда-то, нужна была «легитимная ширма» для западных послов. Президент-свинья сидел в тюрьме, император был вышвырнут на улицу. Кого же посадить в кресло? И тогда они вспомнили про старого, недобитого деда.

Они отправили посланников в Тяньцзинь и вытащили из затяжного изгнания... Дуань Цижуя! Бывшего лидера Аньхойской клики! А пока проходили выборы, поставили туда Хуан Фу. Старик допил свой чай, убрал доску для игры в го, отряхнул халат и приехал в Пекин. Победители торжественно назначили его «Временным Главным Исполнителем» Китайской Республики.

Политическая карусель варлордов совершила полный абсурдный оборот! Новое, ещё более хрупкое и опасное равновесие установилось на Севере. И все понимали, что союз Маньчжурского Тигра и Иуды не продержится и пары лет.

Продолжение следует...

Честно говоря, в эту часть я хотел внести все события Севера и Востока до 1927 года, но материал и так получился очень объёмным и заодно интересным для написания, и поэтому о них мы расскажем в следующей части. И затем наконец-то вернёмся к южанам. Как вам такая развилка?

Скоро увидимся, история не ждёт!

Контакты в соцсетях: @Vahtreht

Серия «Век унижений». Игра престолов по-китайски:

I сезон.

Пролог.

Часть 1: Зима Близко.

Часть 2: Буря Мечей.

Часть 3: Пир стервятников.

Часть 4: Хаос — это лестница.

II сезон:

Часть 5: Оставь одного волка в живых.

Итак, летом 1916 года умер Юань Шикай. И вместе с его последним вздохом умерла химера того, что Китай — это единое государство. Президент был той самой стальной цепью, которая удерживала гигантскую Бэйянскую армию от распада. Сотни тысяч до зубов вооруженных, профессиональных солдат подчинялись только ему. Когда цепь лопнула, эта гигантская армия лишилась головы.

И вместо того, чтобы мирно присягнуть новому правительству в Пекине, генералы Севера начали делить труп империи на феодальные куски. Страна мгновенно превратилась в лоскутное одеяло. Началась китайская «Эра Варлордов». И посему познакомимся с новыми фигурами.

22. У Пэйфу.

Молодой командир Третьей Дивизии Чжилийской клики и хорошим каллиграф, пишующий не менее отличные стихи. У Пэйфу принципиально спит на жёсткой походной койке, ест из одного котла с простыми солдатами. Он физически не переносит коррупцию, презирает политические интриги и яростно ненавидит японцев, отказываясь брать их деньги. Его мечта — объединить Китай огнём и мечом, потому что «так велит долг».

23. Фэн Юйсян.

Двухметровый амбал из бедной крестьянской семьи, дослужившийся до командира бригады Чжилийской клики. Фэн Юйсян активно проповедует протестантизм —фанатично муштрует своих солдат, крестит новобранцев из пожарного шланга на плацу и заставляет их петь христианские гимны. В его лагере царит жесточайший порядок и за алкоголь, азартные игры или походы в бордель он без колебаний рубит головы.

24. Ли Дачжао.

Генералы делят землю, а этот 27-летний интеллектуал готовится забрать у них кое-что поважнее — умы. Ли Дачжао только что вернулся с учёбы из Японии и получил должность в Пекинском университете. Он запирается в кабинетах и начинает судорожно искать совершенно новую, ещё не изведанную в Азии философию, которая сможет спасти нацию и дать молодёжи новый смысл.

25. Чэнь Дусю.

Соратник Ли Дачжао, декан Пекинского университета и безбашенный радикал. Пока старые политики пытаются договариваться с варлордами, Чэнь Дусю выходит к «одичалым» студентам, рабочим, крестьянам и городской бедноте и становится рупором новой эпохи.

26. Чан Кайши.

28-летний офицер со взглядом психопата и лучшими связями в шанхайском криминальном синдикате. Прямо сейчас он — изгнанник. У него нет ни серебра, ни одного лояльного солдата. Он потерял своего криминального босса и сбежал на Юг. Но в будущем станет главной угрозой для всех.

Великие Клики Поднебесной.

Сперва, нам нужно выкинуть из головы понятия «государство», «закон» и «министерство обороны». Когда рухнула Бэйянская система Юань Шикая, Китай превратился в чистый Вестерос. Милитаристская «Клика» (пайси) — это гигантский военно-финансовый синдикат. Чтобы понимать правила Второго сезона, нужно знать, на каких трёх китах держалась любая Клика:

I. Лояльность > идеология. Солдаты больше не присягали Китаю. Солдат присягал лейтенанту, который давал ему плошку риса. Лейтенант присягал генералу, который платил ему серебром. Генерал присягал Боссу Клики, который доставал это серебро. Если у Босса заканчивались деньги — его армия растворялась в воздухе за неделю, просто переходя к тому, кто платит больше.

II. Территория = кормовая база. Провинция больше не была частью страны. Владеешь регионом, значит, собираешь налоги, контролируешь железную дорогу и крышуешь опиумный трафик. Именно на эти деньги и кредиты покупалась лояльность войск.

III. Иностранный Железный Банк. У каждой крупной Клики за спиной всегда стоял иностранный «спонсор» (Япония, Британия, США и позже СССР). Иностранцы давали Боссу кредиты и винтовки, а Босс взамен отдавал им права на шахты, порты и железные дороги в своих провинциях.

Сразу после смерти Юань Шикая гигантская Бэйянская армия не развалилась на сотню мелких банд. Сначала она раскололась по линиям старых связей — землячеству, общим военным академиям и личным симпатиям. Сформировались десятки клик, но чтобы не запутаться, выделю только три гигантских Великих Дома, которые и будут рвать Китай на части.

Аньхойская клика.

Лидер: Дуань Цижуй.

Иностранная «крыша»: Япония.

На момент начала Эры Варлордов Анхойцы уже сидят в Королевской Гавани. Дуань Цижуй контролирует Пекин, центральное правительство и восточное побережье. Их главная фишка — безлимитная золотая кредитка от Японской империи. Дуань Цижуй пачками подписывает секретные договоры, отдавая японцам права на китайские шахты, леса и железные дороги. Взамен японские банки заливают Аньхойскую клику миллионами иен, на которые Дуань покупает лучшее оружие и содержит самую большую армию. Они элитные, высокомерные и уверены, что деньги купят им абсолютную власть над страной. Но их ненавидит простой народ, который считает их продажными марионетками Токио.

Чжилийская клика.

Лидеры: Фэн Гочжан и У Пэйфу.

Иностранная «крыша»: Великобритания и США.

Главные антагонисты Аньхойцев. Они базируются в Центральном Китае, в богатейшей долине реки Янцзы. Если Аньхойцы опираются на японские деньги и политические интриги, то Чжилийцы — это грубая военная сила и жёсткая дисциплина, которую выстроил У Пэйфу. Они играют на поле патриотизма: громко ненавидят японцев и обещают очистить страну от предателей. Англосаксам (США и Британии) очень не нравилось, что Япония подмяла под себя Пекин, поэтому они начали активно накачивать Чжилийскую клику деньгами и оружием, чтобы те выбили дурь из Дуаня Цижуя. Это самая агрессивная и идеологически заряженная группировка.

Фэнтяньская клика.

Лидер: Чжан Цзолинь.

Иностранная «крыша»: Япония (и остатки российской инфраструктуры).

Северные волки, которые заперлись в Маньчжурии (на северо-востоке Китая) — регионе, который находится далеко от Пекина, но обладает колоссальным преимуществом. Это самая индустриализированная часть страны, где русские и японцы десятилетиями строили заводы и железные дороги. Маньчжуры сказочно богаты, их армия лучше всех экипирована (у них даже появится своя авиация и танки). Японцы считают Чжана Цзолиня своей ручной собакой и дают ему деньги, но старый лорд виртуозно доит Токио, оставаясь абсолютно независимым игроком.

Так, уверен, что у вас вас может возникнуть логичный вопрос: если у них есть свои провинции, налоги и армии, почему бы им просто не сидеть в своих вотчинах и не править как королям? Зачем воевать? Ответ состоит из пяти букв: ПЕКИН.

В глазах всего мирового сообщества, западных банков и послов Китай был единым государством. И западные кредиты, налоги с международной торговли и таможенные сборы официально шли только в Пекин, тому правительству, которое сидело в столице.

Пекин — это ключ к бесконечному потоку легальных иностранных денег. Именно поэтому Аньхойцы, Чжилийцы и Маньчжуры не могли разойтись мирно. Кто сидел в Пекине — тот был признанным Хозяином Китая и получал всё. Остальные объявлялись «мятежниками».

Байянское правление 1916-1917.

Когда Президент Юань Шикай умер, его кресло автоматически досталось вице-президенту Ли Юаньхуну. Безвредный и мягкий человек, который хотел, чтобы все жили дружно и по Конституции. Но у Ли Юаньхуна был новый премьер-министр — Дуань Цижуй, пост которого перед смертью успел отдать ему Юань Шикай.

Дуань Цижуй контролировал армию, собирал налоги и пинками открывал двери в японское посольство. Он презирал Парламент и слабого Президента, с которым воевал в Учани, если помните. Конфликт между ними был вопросом времени, и триггером стала Первая мировая война.

Весной 1917 года Европа захлебывалась в крови. Дуань Цижуй заявил: «Китай должен объявить войну Германии!» Спрашивается, зачем азиатской полуразрушенной стране лезть в Мировую войну? Всё просто. Дуаню плевать было на Париж и Берлин, но само вступление в войну на стороне Антанты давало ему гигантские западные кредиты на «военные нужды» и легальный повод ввести в Китае военное положение. Он хотел за чужой счёт создать личную супер-пупер армию, чтобы раздавить внутренних врагов (в первую очередь — южан и конкурентов из Чжилийской клики).

Президент Ли Юаньхун и Парламент поняли этот капкан и наложили вето. Взбешённый Дуань Цижуй натравил на Парламент проплаченных громил, которые избили депутатов. И тут Ли Юаньхун внезапно проявил характер — он подписал указ об увольнении Дуаня с поста премьер-министра.

Дуань Цижуй усмехнулся, собрал вещи, уехал в соседний Тяньцзинь и щёлкнул пальцами. Верные ему северные генералы тут же объявили о независимости своих провинций и двинули войска на Пекин. Президент оказался в заложниках в собственной столице и всостоянии паники он принимает одно из самых идиотских решений в истории Китая.

Реставрация Династии Цин 1917.

Чтобы спасти Пекин от наступающих войск Дуаня Цижуя, загнанный в угол президент Ли Юаньхун отправляет телеграмму с мольбой о помощи. Он зовёт в столицу генерала Чжан Сюня. Чжан Сюнь был тем ещё ископаемым. Его армия насчитывала 20 тысяч головорезов, которые принципиально не срезали маньчжурские косы (за что их так и прозвали — «Армия с косичками»). Президент надеялся, что этот суровый нейтральный генерал выступит миротворцем и успокоит мятежников.

Но президент не знал, что у генерала с косичками есть тайный советник. И этим советником был наш старый знакомый — Кан Ювэй.

Реформатор десятилетиями жил в Японии, но так и не смог похоронить свою главную мечту — превратить Китай в просвещенную конституционную монархию. Когда Республика Юань Шикая превратилась в кровавый цирк, Кан Ювэй решил, что пора действовать. Он связался с генералом Чжан Сюнем и убедил его, что спасти распадающуюся нацию может только возвращение законного Императора на трон. Кан Ювэй написал для генерала всю идеологическую программу и подготовил тексты императорских указов.

В конце июня 1917 года Чжан Сюнь вводит свою армию в Пекин. Но вместо того, чтобы защищать президента, он берёт столицу под военный контроль. Ночью 1 июля 1917 года генерал с косичками и постаревший, но сияющий Кан Ювэй в традиционном халате чиновника входят в Запретный город. Они поднимают с кровати 11-летнего Пу И (которого свергли пять лет назад), надевают на сонного мальчика императорские одежды и торжественно объявляют: «Республика мертва, Империя Цин восстановлена!»

Когда Кан Ювэй и генерал Чжан Сюнь звали и Цзайфэна присоединиться. Но бывший регент покрутил пальцем у виска, запер двери своего дворца в Пекине и категорически отказался участвовать в этом самоубийстве.

Утром Пекин проснулся в полном шоке. Республиканские пятицветные флаги исчезли, над городом снова реяли желтые знамена с Драконом. Кан Ювэй ликовал, рассылая по всей стране телеграммы о наступлении новой золотой эры. А пекинские чинуши впали в панику. Понимая, что за отсутствие косы им могут отрубить голову, они бросились в театральные лавки и за бешеные деньги скупали бутафорские косы из конского волоса, пришивая их к своим европейским шляпам.

Но триумф Кан Ювэя длился недолго. Очень скоро интеллектуал с ужасом осознал, что генерал Чжан Сюнь плевать хотел на «конституционную монархию» и реформы. Он оказался очередным Варлордом, который просто назначил себя регентом, забрал все министерские портфели и начал строить тупую военную диктатуру, прикрываясь 11-летним мальчиком.

А пока в Пекине маньчжуры и Кан Ювэй играли в косплей XIX века, уволенный премьер Дуань Цижуй в Тяньцзине открывал шампанское. Историки уверены, что Дуань с самого начала просчитал этот сценарий.

Теперь Дуань Цижуй был не мятежником, поднявшим бунт против законного Президента. О нет! Теперь он был Великим Спасителем Республики, который идёт вышвыривать сумасшедших монархистов из столицы!

Дуань моментально получает финансовую поддержку, собирает 60-тысячную армию и стирает войска Чжан Сюня в порошок. В ходе штурма Пекина Дуань даже применил сверхсовременное оружие — нанял крошечный аэроплан, который сбросил на Запретный город три ручные бомбы (от первой в истории Китая воздушной бомбардировки никто не погиб, кроме дворцовой собаки, но психологический эффект был огромным).

Монархия продержалась ровно 12 дней! Где-то на небесах злорадствует Юань Шикай со своими восьмидесясятью, узнав, что он не самый главный лох-монарх. Генерал Чжан Сюнь позорно бежал и спрятался в голландском посольстве. А Кан Ювэй, чья мечта всей жизни обернулась кровавым балаганом, с разбитым сердцем укрылся в посольстве США. На этом политическая карьера великого реформатора закончилась навсегда.

Вернувшийся президент Ли Юаньхун, приняв, что он натворил, подал в отставку и уехал в Тяньцзинь, полностью уйдя из политики. 11-летнего Пу И же вновь отправили обратно в его комнату. Победителям было не до него. Ему разрешили остаться жить в Запретном городе, сохранили титул (для внутреннего пользования) и прислугу.

А победителем вышел Дуань Цижуй. Он триумфально вернулся в Пекин, разогнал ненавистный Парламент (теперь у него был железный повод — они же не смогли защитить Республику!) и взял абсолютную, никем не контролируемую власть. Где-то всплакнул счастливый на небесах Юань Шикай.

Трон пал к его ногам. Настоящий ученик своего учителя. И казалось, что Дуань выиграл Игру Престолов окончательно, но он забыл, что на крайнем Юге, в Гуанчжоу, за этой клоунадой внимательно наблюдал человек, который больше не верил в мирные договоры.

«Третья Революция» 1917.

Пока на Севере капитан Дуань Цижуй и маньчжуры разыгрывали свой кровавый балаган, давайте переведём камеру далеко на Юг, в тропический портовый Гуанчжоу (Кантон). Туда, где собирал силы человек, которого все остальные игроки уже поспешили списать со счетов.

Сунь Ятсен возвращается из изгнания! Если раньше это был наивный мечтатель, то теперь всё изменилось. Изгнание, предательство Юань Шикая, смерть лучшего друга на шанхайском вокзале и разгром «Второй революции» выжгли из него весь идеализм. Сунь Ятсен понял, что любая Конституция, любой Парламент и любые выборы — это пустой звук, если за твоей спиной не стоят суровые люди с винтовками, готовые убивать за твои идеи.

Сунь Ятсен решает создать на Юге альтернативное правительство, независимое от Пекина. Он объявляет «Движение в защиту Конституции» (или «Третья Революция») и призывает всех недобитых демократов и изгнанных парламентариев съезжаться к нему. Гуанчжоу становится эдаким базой для тех, кто не признает власть узурпаторов с Севера.

Поначалу казалось, что план работает и часть южных провинций поддержала Суня, и даже остатки республиканского военно-морского флота перешли на его сторону. Но очень скоро Сунь Ятсен столкнулся с реальностью и осознал, что вообще-то Южные Варлорды ничем не отличаются от северных.

Местные генералы пустили Сунь Ятсена в Гуанчжоу не потому, что верили в демократию. Им просто нужна была громкая вывеска «Отец Нации», чтобы легитимизировать свой собственный распил налогов и независимость от Пекина. Как только Сунь попытался реально покомандовать их войсками, южные варлорды просто похлопали его по плечу и сказали: «Дед, пиши свои манифесты, выступай на митингах, но в армейские дела не лезь. Пушки — наши».

Для любого другого политика это стало бы финалом. Но Сунь Ятсен делает фундаментальный вывод, что опираться на чужих варлордов — это тупик. Наёмники всегда предадут, а союзники всегда продадут.

Партии не нужны договоры с генералами. Партии нужна собственная, личная армия. Военная машина, где солдаты будут не просто получать серебро, а идеологически заряжены. Армия, где каждый офицер будет членом партии и фанатиком революции.

Но Сунь Ятсен не солдат несмотря на наряд. Он умеет зажигать толпу речами, собирать деньги за границей, но он не шарит как командовать пехотой и планировать штурмы. Ему нужен был человек, который станет его мечом. Был, конечно, и любимчик молодёжи Ван Цзинвэй, но он уже как несколько лет сидит в Париже, пьёт кофе, переводит французскую литературу и изредка присылает Сунь Ятсену письма с моральной поддержкой. И именно в этот момент из шанхайских теней на Юг приезжает Чан Кайши.

Тот самый головорез, который ещё недавно рыдал над трупом своего босса мафии Чэнь Цимэя. Чан Кайши вытер слёзы, усвоил криминальные уроки выживания и приехал к Сунь Ятсену. Молодой, амбициозный, абсолютно безжалостный и имеющий военное образование, Чан Кайши становится идеальным кандидатом на роль создателя новой партийной армии.

Пока Сунь Ятсен формулирует политическую программу, Чан Кайши начинает тихо, в тени, изучать военный опыт и искать ресурсы. Они понимают, что в Китае им никто не поможет. Значит, нужно искать спонсора снаружи. Спонсора, который тоже ненавидит западных империалистов. Но прежде чем Юг успеет выковать свой меч, грянет событие, которое взорвет мозги всему Китаю. Событие, которое покажет, что старый мир окончательно сгнил.

Движение 4 мая 1919 года.

Пока генералы увлеченно играли в престолы и делили налоги, весь остальной мыслящий Китай напряженно смотрел на Запад. В ноябре 1918 года закончилась Первая мировая война. И формально Китай находился в лагере победителей — на стороне Антанты. Мало кто знает, но около 140 тысяч китайских рабочих (Китайский рабочий корпус) отправились в Европу. Они рыли траншеи во Фландрии, таскали снаряды под артиллерийским огнём во Франции, ремонтировали танки и умирали от испанки. Китай буквально заплатил кровью своих граждан за билет за стол победителей на Парижской мирной конференции 1919 года.

Китайская делегация ехала в Версаль в розовых очках и доверились принципам свободы наций и справедливости американского президента Вудро Вильсона. У Китая была всего одна, абсолютно законная просьба: «Верните нам полуостров Шаньдун!». Тот самый богатый регион, который японцы отжали у немцев в начале войны, воспользовавшись беззащитностью Китая.

Но в роскошных залах Версаля китайскую делегацию ждала дипломатическая казнь. Оказалось, что пока западные лидеры с трибун вещали о свободе и праве на самоопределение, в кулуарах давно всё было поделено. Британцы и французы еще в 1917 году тайно пообещали отдать китайский Шаньдун японцам в обмен на поддержку японского флота. А самое страшное — на стол положили те самые секретные договоры, которые наш Дуань Цижуй подписал с Токио в обмен на кредиты для своей клики.

Западные «цивилизованные» демократии просто вытерли о Китай ноги. Они официально закрепили Шаньдун за Японской империей, дав понять, что для них Китай — это не равноправный партнёр-победитель, а просто кусок мяса, который можно бросить японцам, чтобы те не возмущались по другим поводам.

Когда телеграф принёс эти новости в Пекин, страна сразу взорвалась. 4 мая 1919 года более трёх тысяч студентов главных столичных университетов вышли на площадь Тяньаньмэнь (нет, не в 1989). Не вежливые интеллектуалы с петициями, а самая настоящая разъярённая толпа. Они прорвали полицейские кордоны, двинулись к кварталу правительственных чиновников, сожгли дом прояпонского министра и жестоко избили китайского посла в Японии. Бунт мгновенно перекинулся на Шанхай и другие города. Рабочие объявляли забастовки, торговцы закрывали магазины, японские товары публично сжигали на улицах.

Это событие вошло в историю как «Движение 4 мая». И это был не просто протест из-за куска земли, а рождение национального самосознания. Сейчас в Китае 4 мая празднуют как «День молодёжи».

Десятилетиями эта молодёжь после образовательной реформы верила, что Запад — это свет. Они учили английский, носили европейские костюмы и молились на «Мистера Демократию» и «Мистера Науку». А в Версале они увидели истинное лицо Запада — банду циничных лицемеров в цилиндрах, которые уважают только силу.

Именно в этот момент тотального разочарования на сцену выходят Ли Дачжао и Чэнь Дусю. Они выходят к этой бурлящей массе злых, потерянных студентов и говорят:

«Вы всё еще верите в западную демократию? Версаль доказал, что капиталистический Запад — это фарс. Бумажные законы и мирные реформы нас не спасут. Вся их система прогнила. Посмотрите на Север!»

А на Севере в это время полыхала Советская Россия. Большевики сделали то, о чём китайские радикалы только мечтали — просто снесли старую, прогнившую империю до основания, расстреляли своих варлордов и послали всех западных империалистов к чёрту. Ли Дачжао первым в Китае начинает переводить труды Маркса и Ленина, показывая молодежи абсолютно новый путь.

В студенческих кружках, в библиотеках и на улицах начинает зарождаться страшная сила, которая уже не хочет договариваться с генералами или реформировать Республику. Но пока профессора и студенты читали Маркса, Варлорды в Пекине окончательно сорвались с цепи. Идеология идеологией, а делить таможенные сборы нужно было прямо сейчас. Надвигалась первая масштабная внутрикитайская бойня.

Чжили-Аньхойская война 1920.

Вам, наверное, интересно: а кто вообще был Президентом Китая всё это время, пока Дуань Цижуй брал японские кредиты и наращивал свою армию? После позорной отставки Ли Юаньхуна в 1917 году кресло Президента по закону занял старый ветеран и лидер Чжилийской клики Фэн Гочжан. Казалось бы, бинго! Чжилийцы захватили Железный трон. Но на деле это была самая унизительная должность в стране.

Фэн Гочжан сидел в главном кабинете, но реальная власть, казна и армейские приказы находились в руках премьер-министра Дуаня. Капитан просто вытирал о старого Президента ноги. Фэн хотел закончить войну с Югом мирными переговорами, а Дуань демонстративно посылал туда войска. Фэн пытался назначать своих людей, а Дуань просто рвал эти указы. Это был классический случай, когда всесильный Десница издевается над слабым Королем.

Дуань Цижуй буквально упивался своей абсолютной властью. За годы Первой мировой он выдоил из Японии колоссальные деньги, создав на них элитную, вооружённую до зубов «Армию участия в войне». И вот парадокс: война в Европе закончилась, а армия осталась. Дуань переименовал её в «Национальную армию умиротворения».

Весь этот политический БДСМ продолжался до конца 1918 года, пока старик Фэн Гочжан не выдержал. Опозоренный, с растоптанным авторитетом, он ушёл в отставку, уехал домой и в конце 1919 года тихо умер от стресса и болезней.

Дуань же поймал звезду и в конце 1919 года он решает провернуть геополитический флекс — он отправляет свою лучшую армию на север, оккупирует Внешнюю Монголию и заставляет местных князей официально отказаться от независимости. В пекинских газетах Дуаня воспевают как спасителя Империи, вернувшего исторические земли. Но в действительности он нарушил главное правило Эры Варлордов: не лезь в чужую песочницу. Вторгшись в Монголию, войска Дуаня подошли вплотную к границам Маньчжурии. А мы помним, кто там сидит

Таким образом, Дуань разгневал оба крупных Дома. Капитан стал слишком сильным, слишком наглым и слишком прояпонским. А в Игре престолов есть одно железное правило: когда один игрок становится слишком сильным, все остальные объединяются, чтобы свернуть ему шею.

И тогда, У Пэйфу, который берёт под свой единоличный контроль Чжилийскую клику начинает свою партию в Игру престолов и запускает масштабную рассылку «воронов» по всему Китаю. У Пэйфу договаривается с мелкими генералами Центральных провинций, собирая их «Союз Восьми Провинций». И, наконец, главный ход — У Пэйфу делает звонок на крайний Север, маньчжурскому боссу Чжану Цзолиню: «Слушай, Дуань оборзел. Он уже у твоих границ. Давай его кончать».

Чжилийцы (которых спонсировали англосаксы) и Маньчжуры (которые доили японцев) искренне ненавидели друг друга. Но в политике нет постоянных врагов. Чжан Цзолинь кивает и собирает эшелоны.

В мае 1920 года Дуань Цижуй с целью ослабление Чжилийской клики отправляет армию Генерала У Пэйфу на Юг, раздавить мятежников. Дуань, разумеется, замечал как усиливаются чжилийцы и решил отправить их армию для подавления мятежа, тем самым убив двух зайцев одним выстрелом. Но У Пэйфу раскусил этот план и самовольно заключает перемирие с Югом (пакт об ненападении, тем самым обе стороны выигрывают время), разворачивает свою армию и начинает марш на Север. Дуань Цижуй в бешенстве орет: «Вернись на фронт!», а У Пэйфу отвечает: «Солдаты устали, мы идём домой». Это был открытый бунт.

Ситуация накалилась до предела. И тут в Пекин на своём личном бронепоезде приезжает Чжан Цзолинь. Он заявляет, что прибыл как «нейтральный миротворец», чтобы помирить Дуаня и У Пэйфу. Дуань Цижуй радостно принимает его, надеясь, что маньчжуры впишутся за него, ведь у них один и тот же иностранный спонсор. Но старый бандит Чжан Цзолинь просто тянул время. Он мило пил чай с Дуанем днём, а ночью тайно встречался с людьми У Пэйфу, распределяя, кто какие министерства заберёт после победы.

Как только тайный пакт был скрёплен, Чжан Цзолинь извинился, сказал, что «миротворческая миссия провалилась», быстро сел в поезд и свалил в свою Маньчжурию. А сразу после его отъезда маньчжурская кавалерия начала стягиваться к Великой Китайской стене. Цинские флэшбеки.

Вернувшись на свои базы, У Пэйфу рассылает телеграмму «Баодин-Фу» («Защита и умиротворение») по всей стран и манифесты Союза восьми провинций, где называет Дуаня Цижуя национальной угрозой и японской подстилкой. У Дуаня сдали нервы. Он привык, что все его боятся. Дуань идёт к карманному Президенту Сюй Шичану (очередной марионетке) и заставляет его выпустить официальный указ — лишить У Пэйфу всех воинских званий и объявить его государственным изменником.

Дуань официально мобилизует свою Национальную армию умиротворения (у китайцев какой-то фетиш на умиротворение, не иначе) и 4 июля объявляет военное положение в столице. Через 10 дней передовые части Аньхойцев и Чжилийцев столкнулись лоб в лоб под Пекином, и заговорила тяжёлая артиллерия. Это был первый раз, когда китайцы массово применили друг против друга современную тактику, окопы и артиллерию.

Битва за Пекин развернулась на двух направлениях: Западном (вдоль железной дороги Пекин-Ханькоу) и Восточном (между Пекином и Тяньцзинем).

14 июля. Фаза первая: Аньхойский блицкриг.

Первые дни казалось, что Дуань Цижуй порвёт своих врагов на британский флаг. На Восточном фронте его элитная «Национальная армия умиротворения», вооружённая и обученная японцами, ударила как кувалда. Аньхойцы выкатили тяжёлую артиллерию, броневики и даже использовали аэропланы для разведки и сброса бомб! Чжилийские войска дрогнули и начали отступать. Дуань Цижуй в Пекине уже готовился заказывать победный банкет. Он думал, что западная техника всё решит. Но техника не работает, если пехота не хочет за нее умирать, ведь армия состояла из наёмников.

16 июля. Фаза вторая: контрудар У Пэйфу на Западном фронте.

На Западном фронте командовал сам У Пэйфу. И в отличие от Дуаня, У Пэйфу лично ночевал в окопах, ел с солдатами рис и мотивировал их на святую войну против «продажных предателей нации». Генерал также понимал, что в лоб японские пулеметы не взять. Пока его передовые части истекали кровью, сдерживая удары аньхойцев, У Пэйфу ночью совершает блестящий маневр — он скрытно перебрасывает ударную группировку в глубокий обход вражеского фланга. А дальше — знаменитый в истории Китая прорыв. У Пэйфу бьет аньхойцам во фланг, а по центру спускает с цепи своего главного берсерка Фэна Юйсяна. Представьте себе лица элитных солдат Дуаня Цижуя, когда из окопов на них с примкнутыми штыками и гигантскими мечами-дадао бросается дивизия штурмовиков, с ревом распевающая протестантские псалмы!

17 июля. Фаза третья: Маньчжурский Молот.

И тут в спину истекающей кровью армии Дуаня прилетает фаталити. Маньчжурский босс Чжан Цзолинь, который до этого момента стоял у Великой Китайской стены и наблюдал, кто кого, наконец-то дает приказ: «В атаку!» Десятки тысяч суровых маньчжурских кавалеристов, поддерживаемые артиллерией, обрушиваются на Восточный фронт аньхойцев. Армия Дуаня Цижуя оказалась зажата между фанатиками У Пэйфу с запада и маньчжурской ордой с севера и востока.

То, что строилось годами на миллионные японские кредиты, рассыпалось в прах 19 июля. Увидев, что они окружены, элитные дивизии Дуаня Цижуя бросали новейшие японские винтовки, срывали погоны и массово сдавались в плен или разбегались по деревням. Вся Чжили-Аньхойская война продлилась ровно пять дней! (формально пятнадцать из-за мобилизации). Хоть где-то Станнис выиграл битву на Черноводной.

Когда Дуаню Цижую доложили, что его армия перестала существовать, он молча встал, подписал прошение об отставке и под покровом ночи сбежал в иностранный квартал (японскую концессию) в Тяньцзине, публично уйдя в буддийский монастырь «замаливать грехи» (конечно же, временно — такие пираты просто так не сдаются).

Победители У Пэйфу и Чжан Цзолинь — торжественно входят в Пекин. Они жмут друг другу руки и...сразу же разругались при делёжке трофеев. Чжилийцы обвинили фэнтяньцев в том, что те пришли к «шапочному разбору» на последний день боёв, но забрали себе слишком много. Тем не менее, Аньхойская клика уничтожена.

Но старая китайская пословица гласит: «Два тигра не могут жить на одной горе». И теперь, когда общий враг повержен, столкновение У Пэйфу и Чжана Цзолиня становится лишь вопросом времени. Часовой механизм следующей, ещё более страшной войны, уже начал тикать. Теперь вы понимаете, какую большую роль играл Юань Шикай для Байянской армии...

Создание Коммунистической партии 1921.

Пока генералы тысячами гнали людей на пулеметы ради контроля над пекинской таможней, а Сунь Ятсен на Юге ломал голову над созданием своей карманной армии, в Шанхае произошло событие, которое никто из Великих Домов даже не заметил.

В неприметном кирпичном здании собралась группа людей. Их было всего 13 человек. Это были делегаты из разных подпольных марксистских кружков, вдохновлённые идеями радикальных профессоров — Ли Дачжао и Чэнь Дусю. Заседание шло нервно. Французская полиция почуяла неладное, и в дом нагрянули шпионы. Делегатам пришлось в панике бежать и они купили билеты на поезд, уехав в соседний городок Цзясин, арендовав там маленькую туристическую лодку и выплыли на середину Южного озера, притворяясь обычными отдыхающими.

Именно там, на крошечной лодке, скрываясь от полиции, эти 13 человек официально провозгласили создание Коммунистической партии Китая (КПК).

В тот день во всей гигантской, 400-миллионной империи в этой партии состояло... около 50 человек. У них не было ни винтовок, ни серебра, ни связей с иностранными банками. Любой генерал, вроде У Пэйфу или Сунь Чуаньфана, раздавил бы их одним сапогом и даже не заметил.

Но у людей в этой лодке было кое-что пострашнее артиллерии. У них была Идея. Среди этих тринадцати делегатов, старательно конспектирующих план будущей мировой революции, сидел высокий, худой выходец из крестьянской семьи провинции Хунань. Его звали Мао Цзэдун.

Семена брошены в почву. Колесо истории совершило оборот. Эра Варлордов ещё не закончилась, но палачи Великих Домов уже вышли на сцену.

Продолжение следует...

Ну что ж, на какого Варлорда ставите?) Кто для вас протагонист и антагонист? Делитесь обязательно впечатлениями.

Скоро увидимся, история не ждёт!

Контакты в соцсетях: @Vahtreht

Серия «Век унижений». Игра престолов по-китайски:

Пролог.

Часть 1: Зима Близко.

Часть 2: Буря Мечей.

Часть 3: Пир стервятников.

Часть 4: Хаос — это лестница.

Добро пожаловать во Второй сезон!

Если первый сезон нашей китайской «Игры престолов» был историей о том, как убить дряхлого Дракона, то второй сезон даст ответ на куда более мрачный вопрос: что происходит, когда победители понимают, что Железный трон всего один, а претендентов на него — целая толпа?

«Игра престолов» учит нас одному жестокому правилу: власть находится там, где люди верят, что она находится.

И мы стартуем!

Путь Хозяина Поднебесной.

Весной 1912 года 52-летний генерал Юань Шикай приносит присягу в качестве Временного президента Китайской Республики. Для внешнего мира это выглядит как чудо, ведь наконец-то пришёл сильный лидер, спаситель нации, который без моря крови смог свергнуть династию и договориться с революционерами.

Но чтобы понять, почему этот человек с первых же дней в президентском кресле начнёт ломать через колено Конституцию и молодую демократию, нам нужно отмотать ленту истории в самое начало и посмотреть, как формировался главный политический хищник Китая начала XX века.

Юань Шикай родился в 1859 году в провинции Хэнань в богатой и влиятельной семье землевладельцев. По всем законам Цинской империи у него был один единственный понятный путь к успеху — зубрить конфуцианскую классику, сдать кэцзюй и стать уважаемым чиновником-мандарином.

Но у юного Юаня была одна проблема: он с детства ненавидел зубрёжку 🤝. Его тошнило от древних трактатов и он предпочитал ездить на лошадях, фехтовать, пить вино и тусоваться с уличными драчунами.

В итоге Юань Шикай дважды с треском проваливает императорские экзамены! В мире Конфуция такие ситуации были тем ещё социальным приговором и влекло за собой насмешливый статус двоечника и неудачника. Любой другой на его месте впал бы в депрессию, но Юань сжёг свои конфуцианские книги и произнёс фразу, определившую его жизнь: «Настоящий мужчина должен делать карьеру мечом и кровью на поле боя, а не портиться за письменным столом!»

Поскольку через академическую систему путь был закрыт, Юань Шикай идёт в армию. В 1880-х годах Цинская империя отправляет войска в Корею, чтобы удержать её от посягательств Японии. Именно в Сеуле молодой 23-летний Юань Шикай раскрывается как политик и становится одновременно и корейским советником и жёстким проконсулом Цинской империи.

За 10 лет в Корее он жестоко подавляет прояпонские перевороты, плетёт интриги при корейском дворе, стравливая королеву Мин с её свекром и строит эффективную шпионскую сеть. В Корее Юань Шикай усвоил главный урок: идеологии не существуют, есть только сила, деньги и вовремя преданные союзники. (Если кому интересны его похождения в Корею отпишите, может быть однажды сделаем отдельный экскурс).

Семья Юаня была под стать его политическим амбициям — у него была 1 официальная жена, 9 наложниц и 32 ребенка (17 сыновей и 15 дочерей).

Юань Шикай управлял своим гигантским семейством точно так же, как будущей Бэйянской армией с помощью дисциплины, графиков и системы рангов. Жёны и наложницы жили по расписанию, у каждой были чётко прописанные обязанности, бюджет и штат слуг. За малейшие провинности наложниц наказывали, а бюджетом семьи заведовала самая авторитетная наложница, которую все называли просто «Генеральный менеджер».

Самый сочный факт о его гареме: три его наложницы были кореянками. В 1890 году он взял в наложницы 16-летнюю корейскую аристократку из клана Ким. По корейской традиции, вместе с ней в дом Юаня прибыли две её служанки (одна из которых была родственницей королевской семьи). Юань Шикай посмотрел на них, пожал плечами и... сделал наложницами всех троих. Обычные трофеи для него. Но главная драма Дома Юань развернётся вокруг двух его старших сыновей. Но это уже совсем другая история...

После поражения в японо-китайской войне 1894-1895 и несмотря на его сомнительную военное участие, ему доверяют создать армию нового образца на полигоне Сяочжань. А дальше уже история — предательство Гюансюя, создание Байянской армии, сосредоточение в своих руках всей государственной военной машины, премьер-министерство и пост Временного Президента Китвйской Республики.

Оцените, как Юань Шикай приходил к власти — уничтожая своих врагов руками друг друга (к примеру, династию Цин руками революционеров). Он получил абсолютную власть и легитимность. Его признаёт армия, народ, и даже Запад. Юань Шикай достиг абсолютной вершины. Сельский неудачник, проваливший экзамены, стал единоличным правителем 400 миллионов человек. Чего же ему ещё надо?!

Ответ прост и трагичен — ему была нужна вечность. Юань Шикай сформировался в XIX веке и верил только в силу, страх, подкуп и монархические ритуалы. И весной 1912 года этот старый хищник въезжает в Пекин, считая, что «Республика» — это просто новая причудливая декорация, а Временная Конституция Сун Цзяожэня лишь кусок бумаги, которым можно вытереть стол.

Парламент против президента.

Возвращаемся в наше время — 10 марта 1912 года Юань Шикай официально принёс присягу Временного президента Китайской Республики. Но южные идеалисты из Нанкина не были совсем уж наивными дураками и отдавая диктатору высший пост, они выставили одно условие — столицей новой страны должен стать южный Нанкин.

Логика была такой, что если Юань Шикай переедет на Юг, он оторвётся от своей силовой базы (Бэйянской армии на Севере) и окажется в окружении республиканских войск и парламента. Юань Шикай прочитал это требование, улыбнулся и сказал: «Конечно, господа! Я пакую чемоданы!»

А на следующий день в Пекине внезапно и очень «случайно» вспыхивает жестокий бунт. Части Бэйянской армии начинают громить магазины, стрелять в воздух и жечь улицы. Юань Шикай тут же отправляет на Юг трагическую телеграмму: «Господа демократы, я бы с радостью приехал в Нанкин, но посмотрите, что творится! Север горит! Солдаты бунтуют! Если я покину Пекин, столица погрузится в анархию, а иностранные державы введут войска. Мой долг патриота — остаться здесь и навести порядок».

Южане со скрипом зубов согласились и столица осталась в Пекине. Юань Шикай выиграл первый раунд даже не вспотев. Теперь старому лису нужно было нейтрализовать остальных игроков, чтобы они не мешали ему править как новому императору (пока что без короны). И делает это коварно.

Начинает он с удачливого полковника Ли Юаньхун, которого революционеры вытащили из диванав Учане. Он получил от Юаня щедрый подарок — кресло Вице-президента. Звучит гордо, но на деле это был политический изолятор. Юань Шикай окружил Ли Юаньхуна почестями, деньгами и охраной, де-факто посадив его под мягкий домашний арест. Ли Юаньхун был этому только рад, сидя тихо в своей резиденции и ни во что не вмешиваясь, кивая и стараясь не отсвечиваться, пока взрослые дяди делят власть.

С Сунь Ятсеном всё было ещё изящнее. Юань Шикай устроил ему в Пекине королевский приём с красными ковровыми дорожками и военными парадами. Диктатор осыпал его комплиментами и заявил: «Господин Сунь, политика — это грязная рутина, оставьте её мне. А вы визионер! Китаю нужна экономическая мощь. Поручаю вам самое важное дело в стране!»

Юань Шикай назначил Сунь Ятсена директором Национальных железных дорог, выдал ему гигантский бюджет, личный вагон и карту. Сунь Ятсен, веря, что Республика в надёжных руках, уехал в турне по стране, рисуя огромные проекты новых магистралей. Юань Шикай элегантно отправил главного революционера страны играть в паровозики. Но оставался один человек, которого было невозможно ни купить, ни обмануть...

Пока Сунь Ятсен чертил железные дороги, а Юань Шикай брал под контроль финансы и армию, Сун Цзяожэнь сидел в парламенте и с ужасом наблюдал, как Президент полностью игнорировал ту самую «Временную Конституцию», на которую Сун потратил столько бессонных ночей. Юань Шикай увольнял министров без согласия парламента, брал миллионные кредиты у западных банков (под залог китайских налогов) и расставлял на все ключевые посты своих военных дружков.

Сун Цзяожэнь стал тогда ждать. Ведь по Конституции, в конце 1912 года должны были пройти первые в истории Китая общенациональные демократические выборы в полноценный Парламент. Партия, набравшая большинство, получала право сформировать Кабинет министров и назначить Премьера. А Премьер, по закону, имел право вето на любые решения Президента.

Сун упорно готовится к этому дню и объединяет разрозненные революционные кружки Юга в единую, мощную и современную политическую партию — Гоминьдан (Национальная партия). Да-да, именно Сун Цжэожэнь является её основателем.

Осенью 1912 года он начинает грандиозную предвыборную кампанию. Ездит по стране, собирает стадионы и произносит пламенные речи. Сун публично, не стесняясь в выражениях, критикует автократию Юань Шикая. Он обещает избирателям, что Гоминьдан загонит Президента в рамки закона и вернёт власть народу.

Приближался конец 1912 года. Избирательные урны готовились принять бюллетени. Сун Цзяожэнь вот-вот поставит Президенту шах и мат и уже паковал чемоданы, готовясь с триумфом въехать в Пекин в статусе нового Премьер-министра. Но даже не подозревал, что Юань Шикай скоро перевернёт шахматную доску...

Красный Шанхайский вокзал.

Зима 1912 года стала абсолютным бенефисом Суна Цзяожэня. Древняя страна, привыкшая подчиняться кнуту и императорским указам, впервые в своей истории попробовала на вкус настоящие демократические выборы.

Юань Шикай самонадеянно курил сигары в своей пекинской резиденции, считая, что против его штыков никакие бумажки не сработают. Но на Юге и в Центре страны происходило немыслимое. Выяснилось, что грамотная предвыборная кампания может сломать хребет любой автократии. Когда в начале 1913 года из урн вытряхнули бюллетени, цифры ударили по Юань Шикаю больнее артиллерийского залпа.

Гоминьдан одержал сокрушительную победу. Они забрали 269 из 596 мест в Палате представителей и 123 из 274 мест в Сенате, получив абсолютное большинство. По правилам Временной Конституции, теперь Гоминьдан должен был сформировать Кабинет министров, а его лидер, 30-летний Сун Цзяожэнь, становился Премьер-министром Китайской Республики. Сун ликовал, и вот-вот он наденет на диктатора юридический ошейник. Но Юань Шикай не играл в демократию.

Получив сводки с выборов, Президент сначала попытался решить проблему традиционным для себя способом — деньгами. Он отправил Сун Цзяожэню колоссальную взятку, предложив ему отказаться от поста Премьера и принять чек с огромной суммой. Но наш демократ брезгливо отшвырнул подачку. Для него Конституция и судьба Республики не имели ценника.

Отказ взбесил Юань Шикая. Он понял, что этого идеалиста невозможно ни купить, ни запугать, а если пустить его в кресло Премьер-министра, он парализует работу Бэйянской армии и отрежет диктатора от казны. Но в Игре Престолов, когда фигуру нельзя купить, её просто и беззвучно смахивают с доски.

В тишине своего кабинета Юань Шикай вызывает главу МВД Чжао Бинцзюня. Посыл читался между строк — проблема по имени Сун Цзяожэнь тупо не должна доехать до Пекина. Любой ценой.

20 марта 1913 года вечером в Шанхайском Северном железнодорожном вокзале, Сун Цзяожэнь и Хуан Син в сопровождении друзей идут по перрону к правительственному экспрессу, который должен отвезти его в Пекин — на триумфальную инаугурацию. Сун улыбается, пожимает руки провожающим, он находится на пике своей карьеры и жизни...Из толпы пассажиров выскакивает неприметный человек, подбегает к лидеру Гоминьдана вплотную, выхватывает револьвер и стреляет ему прямо в живот.

Сун Цзяожэнь падает на перрон, истекая кровью. Начинается паника и убийца пытается скрыться в толпе. Суна срочно везут в шанхайскую больницу. Врачи двое суток борются за его жизнь, но пуля оказалась отравленной (или занесла инфекцию). Умирая в агонии, Сун совершает свой последний красивый и наивный поступок. Он диктует прощальную телеграмму... самому Юань Шикаю:

«Я умираю с глубоким сожалением... Надеюсь, Ваше Превосходительство будет искренне защищать Конституцию и Парламент...»

22 марта 1913 года отец китайской демократии и Гоминьдана скончался. Ему был всего 31 год. Убийство главного оппозиционера страны вызвало эффект разорвавшейся бомбы, ну а когда такого не было. Полиция Шанхая сработала на удивление быстро и убийцу (бывшего военного) и криминального посредника, который нанял его за 1000 долларов, оперативно поймали.

При обыске в доме посредника нашли документы и зашифрованные телеграммы. Следы вели прямиком в Пекин — на стол министра внутренних дел Чжао Бинцзюня, и, соответственно, в кабинет самого Юань Шикая. Скандал был грандиозным и парламент требовал крови и независимого расследования.

Именно тогда государственная машина продемонстрировала стране свою силу. Свидетелей устраняли одного за другим. Сначала загадочно скончался сам стрелок — прямо в надежно охраняемой тюремной камере, что сухо списали на внезапную болезнь. Криминальный посредник сумел бежать из-под стражи, но лишь для того, чтобы вскоре быть зверски зарубленным мачете в вагоне поезда руками неуловимых убийц. Осознав, что кольцо сужается, министр Чжао Бинцзюнь попытался спастись и ушёл в отставку. Но в системе Юань Шикая такие люди не уходили на пенсию. Вскоре бывший куратор ликвидации скоропостижно скончался, как говорили в кулуарах, после глотка отравленного чая, любезно переданного Президентом.

Вжух — и ни одного фигуранта дела в живых. Все концы были наглухо спрятаны в воду. Но тут Сунь Ятсен немедленно прервал своё железнодорожное турне после последних новостей. Иллюзии рухнули и спор о том, кто будет править Китаем, окончательно перешёл из залов парламента на поля сражений.

«Вторая революция».

Эхо шанхайского выстрела, убившего Сун Цзяожэня, стало началом нового конфликта. В тот день на залитом кровью перроне умер не просто тридцатилетний гений юриспруденции — там умерла сама идея бескровной китайской демократии. В политический покер нельзя играть с шулером, у которого под столом спрятан заряженный пулемет. Конституция, парламент, выборы — всё это не работало против человека, который понимал только язык силы.

Юг Китая закипал. Интеллигенция, студенты и уцелевшие лидеры Гоминьдана требовали мести. Сунь Ятсен и его верный боевик Хуан Син идут на отчаянный шаг. Летом 1913 года они объявляют Пекину войну. Южные провинции (Цзянси, Цзянсу, Аньхой, Гуандун) одна за другой сбрасывают флаги Юань Шикая и провозглашают независимость. Начинается кампания, вошедшая в историю как «Вторая революция».

Вроде бы как революция должно была означать великий народный гнев, но в реальности у мятежного Юга были только пламенные манифесты, вера в свободу и поддержка Шанхайского криминального синдиката, который возглавлял наш мафиози Чэнь Цимэй. Но у них не было единого командования, у них катастрофически не хватало денег, а их солдаты держали в руках устаревшие винтовки.

В Пекине Юань Шикай встретил новости о мятеже со спокойствием и не стал выступать с долгими речами или искать компромиссы. Диктатор просто открыл сейфы, взял колоссальный кредит у консорциума западных банков, раздал жалование своим войскам и спустил с цепи Бэйянскую армию. Командовать карательной операцией он поручил своей лучшей цепной собаке — генералу Дуаню Цижую.

То, что произошло дальше, было не гражданской войной, а жестоким избиением. Профессиональная, сытая, закованная в дисциплину Бэйянская машина двинулась на Юг холодным паровым катком и уничтожали мятежные силы в ноль. Генералы Юань Шикая покупали тех южных командиров, которых можно было купить, а остальных просто втаптывали в грязь.

Боевик Хуан Син пытался организовать оборону Нанкина, но его наспех собранные отряды истекали кровью под шквальным огнем регулярной армии. Шанхайский крестный отец Чэнь Цимэй попытался поднять восстание прямо в городе, бросив своих гангстеров на захват арсенала, но был жёстко отброшен бэйянскими пулеметами и вынужден раствориться в криминальном подполье.

«Вторая революция» не продержалась и двух месяцев. К концу лета 1913 года всё было кончено. Юг был утоплен в крови и окончательно оккупирован войсками Севера. Сунь Ятсен и Хуан Син, спасаясь от неминуемого расстрела, под покровом ночи пакуют чемоданы и с позором бегут в Японию. Революционеры были раздавлены — физически и морально.

Осенью 1913 года Юань Шикай, опьянённый абсолютной властью, решил, что пора заканчивать этот демократический цирк. До сих пор он носил титул «Временного» президента. Теперь он хотел стать Президентом постоянным, полновластным и легитимным. А для этого нужно было провести голосование в том самом Парламенте, который он так ненавидел.

Утром 6 октября 1913 года депутаты, среди которых еще оставалось немало недобитых сторонников Гоминьдана, собрались в здании Парламента в Пекине. Но когда они попытались начать дебаты, улицы вокруг здания почернели от людей.

Юань Шикай пригнал к Парламенту многотысячную толпу. Официально это называлось «Гражданский корпус» — якобы возмущённые патриоты. Но по факту это были переодетые в штатское солдаты Бэйянской армии, столичные бандиты и полицейские агенты. Эта вооруженная орда взяла здание в плотное кольцо. Они заперли все выходы и вежливо, но предельно твердо объяснили депутатам правила игры: «Двери заперты. Никто не выйдет отсюда живым, никто не пойдет домой и никто не получит свой обед, пока господина Юаня не выберут постоянным Президентом».

Начался психологический террор. Депутаты пытались сопротивляться и в первом туре голосования Юань Шикай не набрал нужного большинства — многие политики в знак протеста портили бюллетени или вписывали туда случайные имена. Во втором туре — снова провал. Толпа за окнами начала реветь, потрясая дубинками и револьверами.

Время шло к ночи. Голодные, измотанные, запуганные до ужаса депутаты вникнуьи, что Президент не блефует — их действительно завтра могут убить прямо здесь. Начался третий тур. И на этот раз инстинкт самосохранения победил остатки совести. Парламент капитулировал, проголосовав за Юань Шикая.

Получив заветную должность, старый лис даже не попытался сохранить лицо. Как только его власть была официально подтверждена, он нанёс последний удар и 4 ноября 1913 года Юань Шикай одним росчерком пера объявил партию Гоминьдан «террористической организацией», лишив мандатов всех её членов. Парламент лишился кворума и превратился в мёртвую декорацию. А ещё через пару месяцев диктатор просто распустил его к чертовой матери.

Янь Сишань в Шаньси и Чжан Цзолинь в Маньчжурии, внимательно следили за этой расправой со своих территорий. Они оказались умнее южан и благоразумно присягнули на верность Пекину, признав Юань Шикая своим безоговорочным сюзереном и заперлись в своих вотчинах, предпочитая тихо копить силы и ждать.

В 1914 год генерал Юань Шикай вошёл в статусе абсолютного, непререкаемого хозяина Китая. Он стоял на вершине горы трупов, в полном одиночестве, не имея внутри страны ни единого конкурента. Ему казалось, что он переиграл саму историю, а его триумф безупречен.

Но Юань Шикай ещё не знал, что эта победа станет прологом к его собственному концу. Потому что пока он упивался властью над разорванной страной, внешние враги уже начали сдвигать фигуры на глобальной доске. Зима близко.

Начало Первой мировой войны в Китае.

В августе 1914 года в далёком Сараево гремят выстрелы Гаврилы Принципа. Белый мир мгновенно срывается в кровавую мясорубку Первой мировой войны. И для Китая это оборачивается трагедией, поскольку Китай десятилетиями выживал за счёт хитрого балансирования. Когда британцы наглели, Китай звал русских. Когда давили русские, Пекин шёл к немцам или французам. Иностранные державы ревностно следили друг за другом, не давая никому сожрать Китай целиком. Но теперь Британии, Франции, России и Германии стало плевать на Азию. Они спешно отзывали свои эскадры и перебрасывали войска в европейские окопы.

Про Китай все сверхдержавы толком и позабыли, кроме одной...

Японская империя ждала этого момента долгие годы, ведь теперь никто из западных «взрослых» больше не мог прийти Китаю на помощь. Формально соблюдая союзный договор с Великобританией, Токио объявляет войну Германии. Но японцев не интересовали европейские траншеи. Они решили оккупировать Цзяочжоу — богатая немецкая концессия на китайском полуострове Шаньдун (с центром в городе Циндао).

Осенью 1914 года японская императорская армия высаживается в Китае. Игнорируя протесты Пекина, японские войска маршируют прямо по нейтральной китайской территории, захватывают железные дороги, берут Циндао штурмом и выбивают оттуда немцев. Но когда бои заканчиваются, японцы не уходят и окапываются. Теперь у Японии есть мощнейший военный плацдарм прямо на континенте, в пугающей близости от Пекина.

Юань Шикай с ужасом смотрел на восток. Бэйянская армия прекрасно умела расстреливать плохо вооруженных студентов и южных мятежников, но против закованной в сталь, современной японской военной машины она бы рассыпалась за несколько дней.

Но захват Шаньдуна был лишь разминкой. Главный удар Токио нанес в кабинетах. 18 января 1915 года года японский посланник в Пекине, Эки Хёки, обходит все официальные дипломатические протоколы, игнорирует китайский МИД и добивается личной, секретной аудиенции у Юань Шикая. В звенящей тишине президентского кабинета японец кладёт на стол документ, напечатанный на бумаге с водяными знаками в виде пулемётов и дредноутов (тонкий психологический намек Токио).

Это был документ, вошедший в историю как «21 требование».

Когда Юань Шикай начал читать, его лицо побледнело — это был смертный приговор китайскому суверенитету. Требования были разбиты на пять групп:

Группы 1 и 2: Япония забирала себе весь Шаньдун, Южную Маньчжурию и Внутреннюю Монголию, получая там эксклюзивные права на шахты, железные дороги и аренду земли.

Группы 3 и 4: японские корпорации получали монопольный контроль над главным металлургическим комплексом Китая, а Пекину запрещалось сдавать любые порты или острова каким-либо другим странам.

Но настоящим ядом была Группа 5. Она требовала, чтобы Китай нанял японских «советников» для управления своей полицией, финансами и армией. Китайские арсеналы должны были перейти под совместное управление, а полиция в ключевых городах становилась де-факто японо-китайской. Это было превращение огромной страны в японский протекторат — покорную колонию без права голоса.

Юань Шикай впервые заметался как загнанный зверь. В кои-то веки он попытался сыграть в тонкую дипломатию и намеренно, нарушив японский запрет на секретность, слил текст «21 требования» в западную прессу. Президент отчаянно надеялся, что Британия или США придут в ярость и осадят Токио.

Но его ждало жестокое разочарование. Западные державы погрязли в крови под Ипром и Верденом. Лондон и Вашингтон прислали в Токио лишь вялые ноты протеста, которые японский Генштаб даже не стал читать. Никто не собирался воевать за Китай.

Полгода Юань Шикай тянул время, изворачивался и торговался. Но 7 мая 1915 года Токио надоело играть. Япония выдвигает жёсткий ультиматум: либо Пекин подписывает договор, либо через 48 часов японская армия начинает полномасштабное вторжение. В качестве «уступки» японцы милостиво согласились временно вычеркнуть самую позорную 5-ю группу, оставив все остальные.

Юань Шикай стоял перед выбором: бросить Бэйянскую армию в самоубийственную войну и, скорее всего, потерять власть и жизнь, или прогнуться и спасти своё кресло. И диктатор выбрал второе.

9 мая 1915 года Юань Шикай официально капитулирует и принимает японские требования. В историю Китая этот день навсегда войдет под черным именем — «День национального позора».

Подписав этот документ, Юань Шикай совершил политическое самоубийство. Новости о капитуляции взорвали страну и Китай, который ещё недавно боялся своего диктатора, теперь закипел от первобытной ненависти. Студенты выходили на улицы в траурных одеждах. Торговцы по всей стране сжигали японские товары и объявляли тотальный бойкот.

Интеллигенция, генералы и даже крестьяне поняли, что человек, который с такой жестокостью убивал китайских демократов и распускал парламенты, оказался жалким трусом перед лицом настоящего внешнего врага. Аура непобедимого, сильного правителя испарилась за одну ночь — народ больше не видел в нём лидера нации.

Реставрация монархии Юань Шикая.

Подписание позорных «21 требований» сломало Юань Шикая. Он физически чувствовал, как власть утекает сквозь пальцы. Студенты жгли его портреты, генералы отводили глаза, а провинции глухо роптали.

И Юань Шикай решил, что народ его не уважает не потому, что он продал страну японцам, а потому, что титул «Президент» звучит слишком мелко и по-западному. Китаю нужен сакральный владыка. Китаю нужен Император. Идею немедленно подхватил его амбициозный старший сын — Юань Кэдин. Этот несостоявшийся кронпринц развернул вокруг отца абсолютно сюрреалистическую информационную спецоперацию.

Чтобы убедить сомневающегося Президента, Кэдин начал выпускать фальшивую версию популярной столичной газеты «Шуньтянь шибао» — в единственном экземпляре! Каждое утро на стол Юань Шикаю ложился свежий номер, где передовицы кричали о том, как народ, буржуазия и даже иностранные державы на коленях умоляют Спасителя Нации надеть корону. Оторванный от реальности, запертый в своём золотом дворце, старый лис поверил в эту матрицу.

12 декабря 1915 года Юань Шикай официально провозглашает себя Императором новой Великой Китайской Империи (династии Хунсянь).

Он заказал себе императорские мантии за миллионы долларов, начал раздавать своим генералам княжеские и герцогские титулы и даже отчеканил монеты со своим профилем в короне. Ему казалось, что он переиграл саму историю. Но вместо трепета страна взорвалась гомерическим хохотом, который мгновенно перешел в ярость.

Первый удар нанесла собственная стая. Когда Юань Шикай протянул герцогский титул своему лучшему, самому верному и жестокому генералу — Дуаню Цижую, тот даже не взял бумагу в руки. Полководец, который своими пушками утопил в крови Юг ради Юаня, посмотрел на новоиспеченного императора как на сумасшедшего. Дуань Цижуй демонстративно отказался присягать новой династии, заявил, что «очень тяжело болен», и уехал в свою резиденцию.

Бэйянская армия мгновенно напряглась, если главный цепной пёс не признает хозяина, значит, Акела промахнулся. А затем сработала заложенная бомба. В Пекине Юань Шикай держал под почетным домашним арестом молодого, невероятно талантливого генерала Цай Э. Юань Шикай знал, что он опасен, и не спускал с него глаз.

Но Цай Э разыграл впечатляющую сцену и начал изображать из себя опустившегося кутёжника, ночи напролет пропадая в борделях и опиумокурильнях с известной пекинской куртизанкой Сяо Фэнсэнь. Шпионы доносили Императору: «Генерал сломался, он только пьёт и развлекается с девками».

Бдительность пала. И в одну из ночей, переодевшись в простолюдина, Цай Э с помощью своей куртизанки совершает киношный побег из столицы. Он добирается до своей родной юго-западной провинции Юньнань и 25 декабря 1915 года поднимает там восстание, объявляя «Войну в защиту Республики».

Армия Цай Э двинулась на соседние провинции. Юань Шикай в панике приказал Бэйянским войскам раздавить мятеж, но… солдаты Севера просто отказались воевать. Они не хотели умирать за фальшивого императора. Военачальники на местах саботировали приказы. Карточный домик начал рушиться — Гуйчжоу, Гуанси, Гуандун, Чжэцзян и другие ровинции одна за другой объявляли о своей независимости от Пекина.

К марту 1916 года Юань Шикай осознал весь масштаб катастрофы и пытаясь отыграть всё назад, он выпускает унизительный указ об отмене монархии. Его Империя просуществовала всего 83 дня! Диктатор заявил: «Простите, я ошибся, давайте я снова буду просто вашим Президентом».

Но было слишком поздно. Провинции не собирались останавливаться — теперь они требовали головы Юань Шикая. Тем не менее, уже в мае 1916 года наёмные убийцы Пекина выслеживают в Шанхае Чэнь Цимэя — главаря китайской мафии и главного спонсора революций. Ворвавшись в его конспиративную квартиру, агенты хладнокровно расстреливают босса.

Над окровавленным телом своего наставника рыдал молодой, дерзкий 28-летний боевик по имени Чан Кайши. В тот день, стоя в луже крови, Чан Кайши усвоил, что в китайской политике выживает только тот, кто стреляет первым.

А в Пекине время Юань Шикая истекло. Предательство генералов, крах империи, национальное унижение и всеобщая ненависть сломали его уже и физически. У старого диктатора отказали почки. 6 июня 1916 года человек, который украл Великую революцию и едва не продал Китай Японии, скончался от уремии в жесточайшем нервном срыве. Ему было 56 лет.

Его империя испарилась. Колоссальное состояние было разворовано, а гигантская семья из жен, наложниц и 32 детей в панике разбежалась из дворца, спасаясь от наступающей анархии. Дракон из Хэнани не оставил после себя ни величия, ни династии — только пепел.

Старая гвардия ушла в небытие. Хуан Син, истощённый войнами, умрёт от болезни этой же осенью. Цай Э, свергнувший диктатора, не успеет насладиться победой — к концу 1916 года он умрёт от туберкулеза в возрасте 33 лет. А Сунь Ятсен в депрессивной эмиграции, переосмысливает свои методы.

Кто же юридически выиграл от этой мясорубки? По иронии судьбы, президентское кресло автоматически досталось...вы только сядьдьте... Ли Юаньхуну! Тому самому полковнику, которого в начале революции достали из-под кровати и который все эти годы тихо сидел под домашним арестом, ни во что не вмешиваясь. А в тишине Запретного города маленький император Пу И спокойно катался на велосипеде, пока взрослые убивали друг друга.

Юань Шикай хоть и был интриганом, но он был цепью, которая удерживала гигантскую Бэйянскую армию от распада. Теперь цепь лопнула и сотни тысяч до зубов вооружённых солдат остались без единого хозяина. Полководцы Севера — Дуань Цижуй, Янь Сишань,Чжан Цзолинь и с десяток других амбициозных генералов посмотрели на пустой Железный трон в Пекине. Они переглянулись и каждый из них положил руку на кобуру своего маузера.

Правила закончились. Начинается Эра Варлордов!

А как вы оцениваете деятельность Юань Шикая? Будете ли вы по нему скучать? Поделитесь впечатлениями. Желаю всем хорошего дня и такого везения, как Ли Юаньхуну.)

Скоро увидимся, история не ждёт!

Контакты в соцсетях: @Vahtreht