Глава 6. Гражданская война
Важнейшим испытанием, когда народ был снова поставлен перед выбором, стала гражданская война и иностранная интервенция 1918-1921 гг.
Война - самое крайнее, острое выражение политики, когда выявляется суть всех институтов государства. Война — эксперимент над государством, открывающий историку важное знание. Советское государство прошло через две тотальные войны, когда столкновение было совершенно непримиримым. Первой была гражданская война 1918-1921 г., сопряженная с иностранной военной интервенцией. Роль Запада в порождении нашей гражданской войны у нынешних поколений как-то недооценивается. А в то время она была всем очевидна. Ленин говорил 2 декабря 1919 г. как о вещи общеизвестной: "Всемирный империализм, который вызвал у нас, в сущности говоря, гражданскую войну и виновен в ее затягивании..." (т. 39, с. 342). Вальтер Шубарт писал в книге "Европа и душа Востока": "С 1914 года мы вошли в столетие западно-восточной войны". В 1918-1921 гг. Запад вел ее в основном руками российских "белых", а потом поляков.

...Вялотекущая гражданская война началась в момент Февральской революции, когда произошел слом старой государственности. Военные столкновения и вспышки насилия большей или меньшей интенсивности происходили до конца 1917 г., и события октября не выделялись из этой череды. Например, "корниловский мятеж" в августе по своим размерам был гораздо более крупной войсковой операцией. Но в тот период еще не существовало необходимой для войны психологической основы – стороны расходились миром или дело ограничивалось небольшими стычками. Взаимная ненависть назревала постепенно. Важным моментом в этом процессе было образование на Юге России Добровольческой армии "белых" и изданный в январе 1918 г. генералом Л.Г.Корниловым: "пленных не брать".

Надо вспомнить важнейший исторический факт принятия вполне сознательного решения о начале гражданской войны. Она вовсе не выросла из стихийных волнений крестьян или казаков против советской власти – эти волнения были фоном всей политической жизни России с марта 1917 г. и вовсе не обязательно должны были "сложиться" в войну. Фактически, решение о войне было принято на Западе и реализовано в виде интервенции и мятежа чехословацкого корпуса. Именно это и послужило для эсеров сигналом к объявлению войны Советскому государству. Вот слова В.М.Чернова об этом решении которое последовало после начала мятежа белочехов: "В этих условиях в июне 1918 г. Поволжский областной комитет ПСР [партии социалистов-революционеров] заключил с уральским казачьим войском союз для ликвидации большевистской диктатуры и провозглашения власти Учредительного собрания в Поволжье и Приуралье. Центральный комитет ПСР… этот союзный договор утвердил".

Далее белочехи заняли Самару, и 8 июня эсеры образовали Комитет членов Учредительного собрания, который объявил себя верховной властью в России, а затем начал мобилизацию в армию. 30 июня 1918 г. в Омске при участии интервентов было создано Сибирское правительство из меньшевиков, эсеров и кадетов. Оно провозгласило "государственную самостоятельность Сибири". Цепь этих акций и была началом полномасштабной гражданской войны.

Таким образом, для всего понимания этого периода истории мы обязаны твердо запомнить и обдумать этот факт: гражданская война против Советской власти не выросла стихийно, она была начата и даже объявлена в результате вполне конкретных решений, принятых вполне конкретными политиками. И начата была эта война социалистической революционной партией. Но той партией, которая вступила в союз с российской буржуазией и с Западом – против того большого проекта, который был порожден традициями и историей русского народа. И в этом столкновении изначально "белые" вовсе не были патриотами, которые хотели спасти царя-батюшку и Русь-матушку от злых большевиков-марксистов, агентов еврейского социализма. Главнокомандующий Русской армией (белых войск в Крыму) П.Н.Врангель назначил министром иностранных дел белого правительства бывшего марксиста П.Б.Струве.

...Другим примером может служить Юзеф Пилсудский, ставший диктатором Польши и начавший, под давлением Антанты, войну против Советской России в 1920 г. Он был революционером и социалистом, поклонником Ф.Энгельса, руководителем Польской социалистической партии. Но главным пунктом в его политической программе была "глубокая ненависть к России". Он был сослан по тому же делу о подготовке покушения, по которому был казнен брат Ленина Александр Ульянов. Находясь в ссылке в Сибири, он, по его признанию, "вылечился от остатков тогдашнего русского влияния, очистился для западноевропейского влияния". В 1895 г. он написал брошюру "Россия", в которой говорит почти дословно то же самое, что говорили наши демократы спустя сто лет, в начале 90-х годов ХХ века. Даже не верится, как можно с такой точностью повторять старые тезисы.

Кстати, чтобы знали нынешние украинские патриоты, правовым основанием для войны против РСФСР Пилсудский считал подписанный 21 апреля 1920 г. тайный договор с С.Петлюрой, которого сегодня так чтят наши украинские друзья. Петлюра был интернирован в Польше и подписал с Пилсудским договор, согласно которому "Украинская Народная республика" уступала Польше Галицию и ряд других областей – до границ 1772 года! За это Польша бралась восстановить власть Директории на Украине. Текст договора можно прочесть в 5-м томе изданных в 1989 г. в Варшаве документов Пилсудского (с. 147).

...Бескровно получив власть в октябре 1917 г., Советское правительство, естественно, делало все возможное, чтобы избежать гражданской войны. Известный тезис о "превращении войны империалистической в войну гражданскую" имел чисто теоретический характер и, поскольку до Февраля большевики политического влияния не имели, никакого воздействия на общественную практику не оказал. После Февраля он был снят и заменен лозунгом справедливого демократического мира. После Октября, во время наступления немцев, был выдвинут лозунг "Социалистическое Отечество в опасности".

С целью пpедотвpатить столкновение было сделано много примирительных жестов: отмена смертной казни (это был первый декрет II Съезда Советов), освобождение без наказания участников первых антисоветских мятежей, в том числе их руководителей (генералов Корнилова, Краснова и Каледина); многократные предложения левым партиям образовать правительственную коалицию; отказ от репрессий по отношению к членам Временного правительства и перешедшим в подполье депутатам Учредительного собрания, даже отказ от репрессий против участников опасного мятежа левых эсеров в июле 1918 г. в Москве (были расстреляны лишь 13 сотрудников ВЧК, причастных к убийству посла Мирбаха) и амнистия в честь первой годовщины Октября.

В целях примирения Советская власть смотрела сквозь пальцы на нарушение официальных запретов: летом 1918 г. издавалась газета запрещенной партии кадетов, выходили газеты меньшевиков и анархистов. Даже после разгрома ВЧК "анархистских центров" в Москве Н.Махно летом 1918 г. приезжал в Москву и имел беседы с Лениным и Свердловым.

Первые месяцы Советской власти породили надежды на мирный исход революции без крупномасштабной войны. О том, что эти надежды советского руководства были искренними, говорят планы хозяйственного и культурного строительства и особенно начавшаяся реализация крупных программ. Например, открытие в 1918 г. большого числа (33) научных институтов, организация ряда геологических экспедиций, начало строительства сети электростанций или программа "Памятники республики". Никто не начинает таких дел, если считает неминуемой близкую войну.

В целом, Советское государство создавало механизм, подавляющий тенденцию к гражданской войне, но сила его оказалась недостаточной. Даже для тех действий, которые сегодня многие относят к разряду ошибочных или преступных, в тот момент было трудно предсказать итоговый эффект с точки зрения разжигания или гашения войны. К таким действиям относится красный террор.

...Робеспьер писал: "В революцию народному правительству присущи одновременно добродетель и террор: добродетель, без которой террор губителен, и террор, без которого добродетель бессильна". В России все революционные партии принимали идею террора, социал-демократы отрицали лишь террор индивидуальный. Противниками любого террора были именно консерваторы и "реакционеры" (в частности, "черносотенцы").

...В качестве главной причины часто выдвигается экспроприация частной собственности (земли, предприятий, финансов). Это — взгляд "от истмата". На деле никто и никогда не идет на смерть ради собственности. Причины гражданских войн лежат в сфере ценностей (идеалов): изъятие собственности важно не тем, что наносит экономический ущерб, а тем, что воспринимается как нестерпимое посягательство на порядок, признаваемый законным и справедливым. То есть, к войне побуждает не рациональный интерес, а ненависть - категория духовная. П.Сорокин

Нарастание такой ненависти в среде имущих классов и значительной части культурного слоя России отмечалось многими наблюдателями уже начиная с лета 1917 г. До конца 1918 г. протекал период ее "созревания" и оформления ее идеологии. Темная ненависть к "восставшему хаму" приобрела культурно приемлемые формы ненависти к политической власти большевиков как узурпаторов и губителей России. Но она возникла до прихода большевиков, они лишь притянули ее к себе, как громоотвод разряжает заряд тучи. В.Шульгин пишет в воспоминаниях: "Пулеметов – вот чего мне хотелось. Ибо я чувствовал, что только язык пулеметов доступен уличной толпе и что только он, свинец, может загнать обратно, в его берлогу, вырвавшегося на свободу страшного зверя".

На деле за политическими категориями стоял социальный расизм - невозможность вытерпеть власть "низших классов". Это был фундаментальный фактор, важнейшая культурная предпосылка к гражданской войне, снимавшая запрет на "убийство ближнего". Социальный расизм был характерен даже для умеренно левых философов из бывших марксистов, которые перешли на сторону противников революции. Например, Н.А.Бердяев излагал совершенно определенные расистские представления. В книге "Философия неравенства" он писал: "Культура существует в нашей крови. Культура — дело расы и расового подбора... "Просветительное" и "революционное" сознание... затемнило для научного познания значение расы. Но объективная незаинтересованная наука должна признать, что в мире существует дворянство не только как социальный класс с определенными интересами, но как качественный душевный и физический тип, как тысячелетняя культура души и тела. Существование "белой кости" есть не только сословный предрассудок, это есть неопровержимый и неистребимый антропологический факт". Потому и писал Есенин о Белой армии:

В тех войсках к мужикам
Родовая месть.
И Врангель тут,
И Деникин здесь.

Идеологи либеральной интеллигенции уже с революции 1905-1907 г. все больше и больше переходили на позиции радикального противопоставления себя народу как иной, враждебной расе. Это отразилось уже в книге "Вехи". Основная идея этой книги ясно была выражена в статье М.О.Гершензона, который писал: "каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, — бояться мы его должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной".

В значительной части буржуазии и привилегированных сословий расизм был не философским, а вполне обыденным. В ответ на этот все более интенсивно демонстрируемый расизм "простонародье", причем уже вооруженное и знающее свою силу, очень долго отвечало множеством разного рода примирительных жестов. Это отражено во многих документах эпохи (например, в очень скрупулезных дневниках писателя М.М.Пришвина, вовлеченного в гущу событий в деревне и в столицах). В целом, примирительные жесты "простонародья" были имущими классами явно и четко отвергнуты. Это вызвало ответный социальный расизм, быстро достигший уровня ненависти и даже ярости. По накалу страстей гражданская война в России на стадии столкновения добровольческих армий была сходна с войнами этническими и религиозными. В этих условиях логика и процедуры государственных органов приобретают особый характер, который бесполезно втискивать в рамки обычных представлений.

...Наконец, идеологи Белого движения питали необоснованные иллюзии относительно помощи Запада. Строго говоря, белые "втянулись" в полномасштабную гражданскую войну вслед за иностранной интервенцией, как ее "второй эшелон". Первым актом систематической войны была высадка английских войск на Севере и мятеж чехословацкого корпуса в Поволжье. Белыми были неверно оценены и мотивы, и возможности западной помощи. Не имея здесь места, чтобы развивать эту тему, отметим лишь факт: как только правящие круги Запада убедились, что белые овладеть ситуацией в России не смогут, они прекратили их поддержку. Более перспективными для Запада стали представляться те силы внутри компартии, которые были ориентированы на "мировую революцию", то есть не на национальные интересы России, а на включение ее в глобальную систему (ее идеологическая окраска - вещь второстепенная).

Военный коммунизм.
Главные признаки военного коммунизма - перенос центра тяжести экономической политики с производства на распределение. Это происходит, когда спад производства достигает такого критического уровня, что главным для выживания общества становится распределение того, что имеется в наличии. Поскольку жизненные ресурсы при этом пополняются в малой степени, возникает их резкая нехватка, и при распределении через свободный рынок их цены подскочили бы так высоко, что самые необходимые для жизни продукты стали бы недоступны для большой части населения. Поэтому вводится нерыночное уравнительное распределение.

На нерыночной основе (возможно, даже с применением насилия) государство отчуждает продукты производства, особенно продовольствие. Резко сужается денежное обращение в стране. Деньги исчезают во взаимоотношениях между предприятиями. Продовольственные и промышленные товары распределяются по карточкам - по фиксированным низким ценам или бесплатно (в Советской России в конце 1920 - начале 1921 года даже отменялась плата за жилье, пользование электроэнергией, топливом, телеграфом, телефоном, почтой, снабжение населения медикаментами, ширпотребом и т.д.). Государство вводит всеобщую трудовую повинность, а в некоторых отраслях (например, на транспорте) военное положение, так что все работники считаются мобилизованными.

Все это - общие (структурные) признаки военного коммунизма, которые с той или иной конкретно-исторической спецификой проявились во всех известных в истории периодах этого типа. Наиболее яркими (вернее, изученными) примерами служит военный коммунизм во время Великой Французской революции, в Германии во время Первой мировой войны, в России в 1918-1921 гг., в Великобритании во время Второй мировой войны.

Тот факт, что в обществах с очень разной культурой и совершенно разными господствующими идеологиями в чрезвычайных экономических обстоятельствах возникает очень сходный уклад с уравнительным распределением, говорит о том, что это - единственный способ пережить трудности с минимальными потерями человеческих жизней. Возможно, в этих крайних ситуациях начинают действовать инстинктивные механизмы, присущие человеку как биологическому виду. Возможно, выбор делается на уровне культуры, историческая память подсказывает, что общества, отказавшиеся в такие периоды от солидарного распределения тягот, просто погибли. Во всяком случае, военный коммунизм как особый уклад хозяйства не имеет ничего общего ни с коммунистическим учением, ни тем более с марксизмом. Сами слова "военный коммунизм" просто означают, что в период тяжелой разрухи общество (социум) обращается в общину (коммуну) - как воины.

Ссылка

Глава 4. Создание Советского государства в первый период после Октябрьской революции
Духовные предпосылки краха монархической государственности
...Охранка поддерживала прямую связь с террористами. Начальник Петербургского охранного отделения А.В.Герасимов давал согласие на приезд царя из загородной резиденции в столицу только получив от Азефа сообщение, что его боевиков в этот день в Петербурге не будет. Для нас здесь важен не Азеф, а политика Столыпина как самого способного и эффективного политика российского государства в тот период. После провала Азефа Столыпину был сделан запрос в Госдуме, поскольку убийство агентами департамента полиции государственных лиц такого масштаба, как министр внутренних дел Плеве и великий князь Сергей Александрович - дело в истории неслыханное и для государства разрушительное.

Убийство министра В.К.Плеве, которое полиция практически не стала расследовать, было своего рода "платой" за надежность такого ценного агента, как Азеф. Эта его "победа" стала для него гарантией безопасности в среде эсеров. В сентябре 1905 г. Л.П.Меньшиков, один из наиболее опытных (с 1887 г.) служащих политической полиции, но тайно убежденный революционер, передал в ЦК партии эсеров письмо, разоблачающее с неопровержимыми подробностями двух главных агентов охранки – Азефа и Н.Ю.Татарова. Но так был велик авторитет Азефа после покушения на Плеве и настолько эсеры не могли поверить в такую аморальность полиции, что Азеф смог свалить всю вину на Татарова и добился, чтобы его казнили.

На слушаниях по делу Азефа в Госдуме были, например, такие выступления депутатов: "В Твери окружной суд судит за убийство агента губернского жандармского управления, и подсудимый оказывается агентом охранного отделения. В Екатеринославе обливают серной кислотой помощника полицейского надзирателя. Подсудимый заявляет, что служил в охранном отделении по специальности провокатора. В Гродно судебная палата разбирает дело об организации социалистов-революционеров, и главным организатором группы, создавшей целый план террористических действий, оказывается агент охранного отделения. В Киеве окружной суд рассматривает дело об экспроприации, и начальник сыскной полиции сообщает, что руководил экспроприацией отдел сыскного отделения...".

Для многих читателей сегодня, похоже, непонятно, почему раскрытие провокатора Азефа и последующее обсуждение нанесло такой тяжелый удар по всей государственности России. В этом непонимании – признак некоторой культурной деградации. Надо сделать усилие и понять, что тогда, в 1908 г., очень многие в России поняли, что монархическая государственность обречена, что она попала в порочный круг, из которого не видно выхода – сам ее организм стал взращивать провокацию и требовать все больших и больших ее доз. Провокация как защитник государства неминуемо становится и его убийцей (после убийства Столыпина отмечали, что оно было организовано по тем самым канонам, которые и вырабатывал Столыпин – связкой "провокатор-охранка").

...Так вот, дело Азефа именно потрясло российское общество тем, что оно показало, как далеко зашло в России развитие системы провокаций как, образно говоря, "раковой опухоли государства". Один депутат в Госдуме сказал на слушаниях: "Нет ни одного уголовного процесса на политической почве, в котором не присутствовал бы и не играл бы своей роли провокатор. Провокация Азефа отличается от других только тем, что она более красочна и по составу убивающих, и по составу лиц убиваемых. Но она решительно по принципу ничем не отличается от всех обыкновенных политических провокаций, которые есть альфа и омега нашего политического управления".

...18 января (1 февраля) 1909 г. в Петербурге произошло событие, ошеломившее общественность не только России, но и европейских стран: по обвинению в принадлежности к революционерам был арестован А.А.Лопухин, занимавший с 16 мая 1902 по 4 марта 1905 г. пост директора Департамента полиции.

...Поводом для ареста Лопухина и предъявления ему обвинения послужило раскрытие им того факта, что руководитель боевой организации эсеров Е. Ф. Азеф с 1893 г., являлся агентом царской охранки. Правые посчитали этот поступок Лопухина "предательством".

Глава 5. «Проект Ленина» - путь к обрыву или к спасению?
Действие убийцы и бездействие политика.
...Если примитивный убийца губит людей своим действием, то правитель в равной мере может совершать убийства бездействием - нежеланием быть «палачом» для убийцы. Вспомним, как начиналась большая кровь в Средней Азии и на Кавказе. Оставим пока в стороне скрытые политические интересы, рассмотрим лишь действия и бездействие. Бандиты начали в Фергане погромы против турок-месхетинцев. Они демонстративно сжигали их живьем, устроив большой кровавый спектакль - как разведку боем. За бандитами стояли организованные преступно-политические силы (службы контроля за эфиром засекли тогда в зоне беспорядков около тысячи радиопередающих станций).

Каков был ответ главного тогда правителя СССР М.Горбачева? Он направил против вооруженных автоматами и самыми современными средствами связей безоружных курсантов. Мол, нельзя стрелять в граждан, у которых проснулось национальное и демократическое самосознание! Ведь ради этого пробуждения и замысливалась перестройка! Чаще всего за бездействием, которое оправдывается морализаторским нежеланием стать палачом, скрывается циничный расчет, но это нас сейчас не интересует.

Та «разрешенная» кровь турок-месхетинцев перевела все бытие жителей Средней Азии в новую плоскость. Горбачев своим бездействием снял запрет на организованные массовые убийства по национальному признаку и на изгнание русских. Сожжение в Андижане шестерых безоружных русских солдат, ехавших в городском автобусе, также было «разрешено», а затем и прощено Горбачевым - и стало символическим событием. За ним накатил вал убийств, и объективно именно Горбачев стал первым палачом (хотя он милый человек, очень любит внучку и пиццу «Хат»).

На Северном Кавказе, где маховик убийств стал раскручиваться позже, случай еще прозрачнее. Когда Бурбулис и Старовойтова, посланные из Москвы, передали Дудаеву разрешение на разгон законных органов власти в Чечне, его «бандформирование» было еще очень небольшим - оружие им везли из Москвы, как сообщалось, в автомобилях «Жигули». В Чечне еще стояли гарнизоны и части Советской армии, действовали КГБ и МВД. Все мы помним, как было совершено первое, символическое убийство. Люди Дудаева схватили офицера КГБ, который по обычным служебным обязанностям находился на очередном митинге. Еще ничто не предвещало будущей беды - в 18 часов центральное телевидение передало встречу репортеров с задержанным офицером. А уже вечером то же телевидение сообщило, что дудаевцы выдали властям его труп - «он был судим и казнен народом».

В тот момент решалось будущее Чечни, а может быть, и всего Северного Кавказа. Вся банда Дудаева могла быть арестована в течение часа, не надо было даже никакого десанта. Но Ельцин, как верховный правитель, не предпринял никаких действий. Мы не знаем точно, был ли это сговор с Дудаевым и мировой закулисой или частная интрига, но факт, что все последующие потоки крови в Чечне начались с этого ритуального, демонстративного убийства (скрытые убийства начались раньше, но они не имели такого символического смысла для массового сознания).

Так что запомним простую и очевидную истину: в отличие от индивидуального убийцы политик может стать палачом и никого сам не посылая на смерть - он может убивать своим бездействием, своей «добротой». И напротив, политик, который карает (а в крайних обстоятельствах даже жестоко), может на деле быть спасителем от палачей. Недавно наконец-то мы снова услышали от чеченских женщин те же слова, которые произносились многими в 1944 г.: решением о депортации чеченцев из кипящего кавказского котла «палач» Сталин совершил благодеяние чеченскому народу. Тогда это было настолько очевидно, что большая и хорошо вооруженная чеченская армия, воевавшая в тылу Красной армии на стороне немцев, без боя подчинилась решению Сталина, и чеченцы чуть ли не за один день погрузились в теплушки и отправились в Казахстан.

Таким образом, отказ государственной власти от насилия (философский образ такой власти в русской истории представлен царем Федором Иоанновичем) ведет к Смуте и самым большим по масштабам страданиям населения. В условиях кризиса государственности принципом реального гуманизма является политика, ведущая к минимуму страданий и крови, а не к их отсутствию. Поэтому сам по себе факт, что в 1918-1922 гг. кто-то пал от рук советской власти, ничего не говорит о том, был ли Ленин палачом или не был. И мотивы, и обстоятельства действий или бездействия надо взвесить на верных весах и непредвзято - как это делает Фемида. К этому мы и подвигаемся.

...В годы перестройки много напирали на то место, где Ленин сгоряча заявил, что «интеллигенция - это не мозг нации, а ее г...». Думаю, будь у него свободное время, он бы выразил мысль как-нибудь поприятнее. Но поражает мелочность этого упрека - по сравнению с планом ГОЭЛРО или заботой Ленина о питании ученых в годы гражданской войны. К тому же сегодня-то, положа руку на сердце, должны же мы признать, что где-то прав был Владимир Ильич в своем высказывании. Хотя бы в первой его части. Не мозг мы, дорогие мои собратья-интеллигенты! Ведь никто не остался в таких дураках, как интеллигенция, тянувшая нас в нынешнюю реформу. 93% тех москвичей, которые отнесли свои сбережения в АО МММ и сдали их Мавроди без всякой надежды хоть что-то получить обратно, имели высшее образование. И это при том, что реклама МММ была вроде бы рассчитана на простоватого рабочего Леню Голубкова.

...Для нашего главного вопроса достаточно сравнить два главных проекта, задающих России разные (и расходящиеся!) цивилизационные пути. Один проект - партии кадетов и более левых либеральных партий, предполагающий построение в России государства западного типа с рыночной экономикой. Этот проект воплощал сначала Керенский, а потом Деникин и Колчак. Были в нем и радикалы (Корнилов), так что однажды большевикам пришлось защищать умеренного Керенского - такое бывает в политике. К этому проекту присоединилась часть эсеров (Чернов, Савинков). Это - Февраль, «белые».

Другой проект - советский, его воплощал Ленин. Это - Октябрь, «красные». Советский проект также был неоднороден: вначале его поддерживали левые эсеры, временами анархисты (Махно), внутри большевизма было несколько течений, борьба между которыми разгорелась после смерти Ленина и кончилась 1937-м годом.
И белый, и красный проект Россия сравнила не в теории, не по книгам, а на опыте, через тысячи больших и малых дел. Сначала, с февраля по октябрь 1917 г., сравнение проходило в мирных условиях сосуществования Временного правительства и Советов. Это соревнование проект Керенского проиграл вчистую. Новая государственность по типу либерального Запада не сложилась, а ее зачатки авторитета не завоевали и 25 октября без боя сдали власть Советам.

Однако под давлением и при активном участии Запада блок кадетов и эсеров попытался военным путем вернуть власть и продолжить свой проект. С середины 1918 г. сравнение обоих проектов происходило в форме гражданской войны. За ней наблюдала вся Россия, и это был второй этап «пробы на зуб». Военное соревнование, как известно, белые также проиграли вчистую. Антисоветский историк М.В.Назаров говорит определенно: «При всем уважении к героизму белых воинов следует признать, что политика их правительств была в основном лишь реакцией Февраля на Октябрь - что и привело их к поражению так же, как незадолго до того уже потерпел поражение сам Февраль».

Этот факт мы должны себе объяснить и его затвердить, иначе дальше не продвинемся. Белые унаследовали остатки государственного аппарата, имели полную поддержку имущих классов России и большую поддержку (включая военную интервенцию) Запада. Поначалу у них был такой огромный перевес над красными, что они овладели практически всей территорией России за исключением маленького пятачка в центре. Почему же они начали утрачивать эти территории и отступать перед Красной армией, обутой в лапти?

Ответ известен, но его у нас из головы вытеснили при промывании мозгов. А он таков. Образно говоря, красные победили потому, что крестьяне им сплели миллион лаптей. А белым не сплели, и им пришлось просить ботинки и обмотки у англичан. Белая армия действовала в России как завоеватели, и ее продвижение сопровождалось восстаниями (по словам историка белых А.Зайцева, издавшего в 1934 г. в Париже большую книгу, вслед за белыми шла «волна восставших низов»). По выражению западных историков, в России тогда возникло «межклассовое единство низов», которые отвергли проект белых. Отвергли в целом, а не по мелочам и не из-за жестокостей и казней.

Надо четко высказать и иметь в виду важную вещь: несмотря на все глупости и злодейства «местных» большевиков, развязанная против них гражданская война резко изменила отношение к ленинскому «проекту» в принципе. Даже в период максимальных успехов белых М.М.Пришвин, сам в то время убежденный антикоммунист, писал: «Сейчас все кричат против коммунистов, но по существу против монахов, а сам монастырь-коммуна в святости своей признается и почти всеми буржуями».

Ссылка

Ипполит Викторович Савицкий ( 1863- 1941) Генерал-лейтенант русской армии участник белого движения в России во время Гражданской войны в России командующий Туркестанской армией по моему хороший человек.

Пруфы: https://ru.wikipedia.org/wiki/Савицкий,_Ипполит_Викторович

https://ru.ruwiki.ru/wiki/Савицкий,_Ипполит_Викторович?

ysclid=msr6k9qscw367412473http://www.grwar.ru/persons/person/647

Глава 2. Самопожертвование. Устрялов и «Смена Вех» (1921)
...Охлократия 1917-1918 годов, о преодолении которой в диктатуре весной 1918 года печатно и публично мечтал Устрялов, большевиками уже была преодолена. На очереди стоял деспотизм и признание его легитимности — с тайной надеждой, что он будет соответствовать национальным интересам. Деспотизм и его признание требовали жертвы. Поражение белых правительств в Гражданской войне на деле автоматически закрывало путь для внутренней антибольшевистской контрреволюции и рисовало иные, фантастические тогда перспективы, теоретический выбор из перспектив: (1) иностранная интервенция и прямое завоевание Советской России при участии её белых врагов (сценарий белой эмиграции, который отчасти реализовался в соучастии белой эмиграции в агрессии Гитлера в 1941 году и начатом им геноциде русского народа); (2) внутренний антикоммунистический переворот или эволюция при правящем участии внешних антикоммунистических или некоммунистических сил (сценарий евразийцев, который отчасти реализовался в перестройке и уничтожении СССР в конце 1980 — начале 1990-х годов) и (3) прокоммунистический легизм, капитуляция перед большевиками в надежде на личное участие в их власти над Россией (сценарий сменовеховцев, которые разделили судьбу СССР и России).

О том, что все иные, кроме коммунистической диктатуры (и много позже — коммунистического самоубийства СССР), сценарии были уже мертвы , ясно показало антибольшевистское восстание в Кронштадте в марте 1921 года, всего через полгода после гибели врангелевского фронта в Крыму, когда государственные структуры белых армий ещё работали по всему миру: даже внешний, холодный наблюдатель смог понять — русская эмиграция не сумела (и хотела ли на деле, а не на словах?) оказать восставшим никакой практической помощи.

Но и фальшь надежд на «коалицию» с большевиками была видна с неменьшей очевидностью. О ней писал ком петентны й
наблюдатель, излагая надежды сменовеховцев на коалицию:

«Пусть большевики — разрушители и погромщики, но теперь они взялись за ум и делают то, что должно, что должна делать всякая национальная власть, хотя и прикрываются разными революционными и интернациональными лозунгами. Такая оценка их понравилась прежде всего самим большевикам. Они признали мудрость сменовеховских вождей и даже дали им легальное существование в России. На минуту запахло в воздухе чем-то вроде (коммунистического национализма, но уже в следующую минуту сменовеховцы, как выжатый лимон, оказались на советской помойке, куда неизбежно отправляются все большевицкие попутчики и перебежчики (...) Объективная логика вещей, как бы стихийный разум народа, подводит созидательные начала под отрицательные и разрушительные силы революции. Если эта логика вещей заставляет служить себе невольно своих врагов капитулировать перед собой носителей разрушения, то их и нужно брать в плен, не сдаваться им, не идти к ним в Каноссу, хотя к этому и призывает сменовеховская псевдогосударственность»*.
* Н. В. Болдырев. Правда большевицкой России [1927-1928] / / Н. В. Болдырев, Д. В. Болдырев. Смысл истории и революция / Сост. М. Б. Смолин. М., 2001. С. 162-163.

Глава 3. Угроза. Голод 1921 года и высылка интеллигенции из Советской России в 1922 году
...1891 год обнажил всю внутреннюю слабость владевшего обществом союза государственного национализма с поздним славянофильством и умеренным народничеством.

Для широкого либерально-социалистического Освободительного движения голод 1891 года стал переломным событием, в котором оппозиция увидела, что власть — слаба, что ее экономическая политика — преступна, что даже в условиях политической несвободы общественная самоорганизация способна реально помочь страдающему населению и конвертировать свой растущий моральный авторитет в общественное и политическое влияние. И самое главное — что власть в политической перспективе не может не считаться с выросшей из «голодного года» оппозицией.

В течение 1890-х годов и особенно в 1905-1907 годы оппозиционное поколение «голодного года» возглавило Освободительное движение и партийную систему «конституционной монархии», сложившейся после Манифеста 17 октября. В феврале-марте 1917 года эта оппозиция пришла к власти и после большевистского переворота в основном составила идеологический стержень Белого движения, проигравшего гражданскую войну большевикам. Интеллигенция «голодного года» к началу 1920-х годов по-прежнему возглавляла и антисоветские и подсоветские политические круги. Память о голоде 1891 года и его уроках оставалась общей не только для антибольшевистской, но и для самой большевистской интеллигенции, занимавшей большинство руководящих постов в органах Советской власти.

попутная инфа
Фраза «Не доедим, но вывезем!» (в некоторых источниках: «Недоедим, а вывезем!») принадлежит министру финансов Российской империи Ивану Алексеевичу Вышнеградскому (занимавшему этот пост в 1887—1892 годах)

П. Б. Струве, препарируя экономическую политику царского правительства, приведшую к страшному голоду 1891—1892 годов, писал: «Вышнеградский в ответ на упреки в чрезмерном экспорте хлеба наперекор голоду прямо и цинично заявил: „Недоедим, а вывезем!“»

Введение. Борьба против национальной смерти
Интервенция
Первой программой идейной борьбы русской эмиграции была надежда на интервенцию Запада. Первая интервенция в ходе Гражданской войны потерпела поражение. Второй программой стали надежды на перерождение Советской власти («термидор»), которое теоретически открывало для эмиграции возможности к возвращению в Россию и руководящему участию в её восстановлении.

Главные вопросы интервенции прошлой и ожидаемой были интимно (и потому детально и честно) обсуждены русскими политическими специалистами высшего ранга — кадетскими организациями во главе с бывшим министром иностранных дел Временного правительства П. Н. Милюковым, последним послом России во Франции В. А. Маклаковым и последним послом России в США Б. А. Бахметевым. К счастью, они опубликованы специалистами, что сделало их подлинными памятниками русской политической мысли, остававшимися, конечно, действиями непубличными, но именно той лабораторией мысли, что прямо диктовала направления идейной истории русской мысли, которая была реализована затем и параллельно в публичной сфере.

...На заседании Берлинской группы партии народной свободы 26 декабря 1921 г. выступил опытный политик, министр путей сообщения Временного правительства П. П. Юренев. Он сформулировал уроки белой борьбы:
«1) военная помощь иностранцев не только не достигла цели, но даже принесла вред. Всегда и всюду иностранцы оказывались врагами не только большевиков, но и всего русского; 2) попытки образования собственных армий всюду терпели неудачи, объясняемый одними и теми же причинами: разлагающийся тыл, реакционные элементы, контрразведки и т. д. и 3) везде все антибольшевистские правительства, оказывались совершенно неспособными справиться с экономическими вопросами».

...В 1949 году, под впечатлением от результатов атомной бомбардировки в войне США 1945 года против Японии и уничтожения городов Хиросима и Нагасаки и по следам неудачи Гитлера в Сталинграде в 1943 году, знаменитый русский поэт-эмигрант Георгий Иванов написал П. об СССР:

Россия тридцать лет живет в тюрьме,
На Соловках или на Колыме.
И лишь на Колыме и Соловках
Россия та, что будет жить в веках.
Bсе остальное — планетарный ад,
Проклятый Кремль, злощастный Сталинград —
Заслуживает только одного,
Огня, испепелящего его.

И в другом стихотворении того времени — снова, вероятно, аристократическое заклинание о Хиросиме, о применении ядерного оружия США уже против не только СССР, но и против России:

Я за войну, за интервенцию,
Я за царя хоть мертвеца.
Российскую интеллигенцию
Я презираю до конца.
Мир управляется богами,
Не вшивым пролетариатом...
Сверкнет над русскими снегами
Богами расщепленный атом.

Впервые опубликовавший (по памяти, но текст давно уже вне исследовательских сомнений) эти стихи лично знакомый с поэтом человек свидетельствовал: «Георгий Иванов всегда говорил мне: “Хорошенькую атомную бомбу на Кремль, и всё будет кончено”...»

На этом фоне многодесятилетней принципиальной дегуманизации политического врага — и всего народа России и СССР вместе с ним — уже началась и шла холодная война Запада против СССР. В её контексте идейная история русской эмиграции не могла не измениться не только политически. Хотя бы потому, что процитированное заклинание о Хиросиме выводило проблему политического отношения эмиграции из поля идейного строительства скорее в ситуацию религиозного выбора.

Именно русская эмиграция, её прежде всего левая, марксистская часть, левые и правые критики коммунизма и СССР, породили доктрину тоталитаризма, провели аналогию между коммунизмом и нацизмом , первыми поставили диагноз, который коммунизму в СССР поставили послевоенные критики с Запада. Но в русской печати общедоступен тот факт, что впервые этот знак начали полемически и доктринально ставить русские марксисты в эмиграции ещё задолго до прихода Гитлера к власти. После разгрома нацизма в 1945 году в центре идейного творчества русской эмиграции стали не личное творчество, а фундаментальные вопросы России и русского народа, система власти в СССР, национальное расчленение России. Эмиграция, какой бы своей миссией или внешней по отношению к России силой она ни мобилизовывала себя, не отказывалась от своей задачи возвращения в Россию и управления ею.
Ссылка

Серия «Век унижений». Игра престолов по-китайски:

Пролог.

I сезон.

Часть 1: Зима Близко.

Часть 2: Буря Мечей.

Часть 3: Пир стервятников.

Часть 4: Хаос — это лестница.

II сезон:

Часть 5: Оставь одного волка в живых.

Часть 6: Эра Варлордов I.

Часть 7: Эра Варлордов II.

Мы закончили седьмую часть на том, что по итогам Второй Чжили-Фэнтяньской войны — У Пэйфу сброшен с пьедестала и вынужден зализывать раны. На Севере опять установился хрупкий, вооружённый до зубов мир, где каждый улыбается партнёру, крепко сжимая нож за спиной. Сегодня добьём все северные события и даже сделаем небольшое отступление из-за одного знакового события, которое было упущено в виду наших интриг. Но перед этим познакомим вас с ещё двумя знакомыми фигурами.

30. Чжан Сюэлян.

Старший сын и наследник нашего Лорда Севера Чжана Цзолиня. На старте типичный золотой мальчик: плейбой, наркоман (плотно сидит на опиуме), щеголь и высокомерный командир огромной армии.

31. Иосиф Сталин.

Сидит в своём холодном московском Корусанте, неспешно раскуривает трубку и дёргает за геополитические ниточки потому что ему нужна сильная, объединённая пешка на Востоке против Японии и Запада. На данный момент чертит будущий «Приказ 66».

Феномен Харбина 1920.

В предыдущих частях мы много говорили о том, как Запад и Япония отпиливали от Китая куски, пользуясь его слабостью. Но история любит ироничные повороты и в 1920 году произошёл грандиозный исторический реванш. И местом этого реванша стал Харбин.

В 1896 году Российская империя и Цинский Китай подписали секретный союзный договор. Россия получила право построить Китайско-Восточную железную дорогу (КВЖД) через Маньчжурию. И в 1898 году на месте пересечения дороги с рекой Сунгари русские поселенцы основали город Харбин. Территория находилась под управлением российской администрации КВЖД, но юридически оставалась китайской землёй, сданной в аренду. До 1920 года Харбин был чем угодно, но только не азиатским городом.

Здесь тоже царила та самая экстерриториальность во всей её первозданной красе. Шикарные особняки в стиле модерн, православные купола, мощеные улицы, которые сохранились и в наши дни. Водка льётся рекой, дамы выгуливают меха, офицеры звенят шпорами в кабаре, а купцы заключают миллионные сделки. Русские судят русских по законам Санкт-Петербурга. А китайцы в этом городе — обслуживающий персонал, грузчики на вокзале, рикши и бесправные статисты на фоне чужого праздника жизни.

Управлял всем этим великолепием генерал «Старая лиса Юаньшикая» Дмитрий Хорват, который рулил регионом с полномочиями абсолютного монарха. Прозвище получил из-за умения лавировать на Дальнем Востоке между интересами сразу нескольких держав вроде нашего горячо любимого и мёртвого Юань Шикая. Китайские чиновники могли только стоять у порога и вежливо кланяться.

Но в 1917 году в Петрограде грянул выстрел «Авроры», и Российская Империя рассыпалась в кровавую труху. Какое-то время Харбин по инерции продолжал пить шампанское, делая вид, что монархия ещё жива, а в Маньчжурии всё спокойно. Однако реальность быстро постучала в двери прикладом. Город начал стремительно пухнуть. Сюда хлынули десятки тысяч беженцев со всей России — аристократы с зашитыми в корсеты фамильными бриллиантами, спивающиеся белые офицеры, потерявшие родину, красные шпионы, контрабандисты, опиумные дилеры и авантюристы всех мастей.

Харбин превратился в заснеженную Касабланку, где каждый день кого-то убивали в подворотне. Охрана КВЖД, когда-то грозные русские гарнизоны — перестала получать зарплату из центра. Солдаты деморализовались, начали митинговать, торговать оружием и бить морды собственным командирам. Хватка генерала Хорвата ослабла.

Китайские милитаристы на Севере наблюдали за этой агонией и главный хищник региона, наш Чжан Цзолинь, посмотрел на пьяные русские патрули, почесал подбородок и произнёс мысленно: «Минуточку. Империи же больше нет, а охрана в стельку. Почему мы до сих пор снимаем шапку перед этими бледнолицыми оборванцами в нашем собственном доме?»

В 1920 году Чжан Цзолинь разыграл карту «Уно». Китайские войска оцепили административные здания, подтянули пулемёты и технично, без масштабной резни, разоружили деморализованные русские гарнизоны. Генерала Хорвата вежливо, но твёрдо попросили на выход.

Вчерашние белые господа, привыкшие бить китайцев тростью за косой взгляд, проснулись в новой реальности. Экстерриториальность отменили. Теперь они были бесправными эмигрантами без паспортов (РСФСР их гражданство аннулировала), живущими на птичьих правах, а судили их китайские судьи по китайским законам. Дракон впервые за век откусил кусок обратно.

Власть над Харбином и жирнейшим логистическим узлом КВЖД перешла в руки китайских варлордов. Именно этот захват позволил подтянуть на свою сторону русских военных. А теперь возвращаемся к нашему сюжету.

Хозяин Востока 1925.

Итак, после победы во Второй Чжили-Фэнтяньской войне, Чжан Цзолинь и Фэн Юйсян поделили северные провинции, а Пекин достался по большей части второму. Чжан решил, что сорвал куш. Взять под контроль Пекин ему показалось мало, ведь реальные деньги крутились южнее. Он посмотрел на карту, ткнул пальцем в побережье и отправил свои войска захватывать Утёс Кастерли — Шанхай.

Войска Севера, привыкшие к суровым морозам и степям, ввалились в утончённый, европеизированный регион (провинции Цзянсу и Аньхой). А командовал этим парадом оккупантов не кто иной, как генерал Чжан Цзунчан с русскими наёмниками-белогвардейцами под командованием Константина Нечаева.

Северяне грабили, бухали, стреляли в потолок и совершенно не понимали сложной социальной архитектуры региона. К тому же, Чжан Цзолинь, как и принято у наших «Победителей» — поймал звезду. Он растянул свои линии снабжения и от его базы в Мукдене до влажных шанхайских субтропиков было слишком далеко. Войска повисли на тонкой ниточке логистики.

А в это время чуть южнее, в богатых провинциях Чжэцзян и Фуцзянь, пил утренний чай генерал Сунь Чуаньфан. Он был полной противоположностью северным дикарям: блестяще образован (закончил элитную военную академию в Японии), всегда безупречно одет, циничен и сказочно богат. Когда маньчжурская орда припёрлась к его границам, его генералы запаниковали: «Шеф, они забрали Шанхай! Надо бить, пока они не пришли за нами!». Но Сунь Чуаньфан лишь элегантно отмахнулся. Он знал главное правило войны: никогда не мешай врагу, когда он совершает ошибку.

Поэтому Сунь просто закрыл границы, ввёл строжайшую дисциплину в своих войсках, продолжил собирать налоги серебром и ожидал подходящего момента. Но и он даже не подозревал, что поводом станут не пушки северян, а безоружная толпа на улицах Шанхая.

Весной 1925 года Шанхай кипел, как забытый утюг на гладильной доске. Иностранцы выкачивали из города миллионы, рабочие пахали по 16 часов (!) за горстку риса, а северные оккупанты Чжан Цзунчана проматывали награбленное в борделях. Началась забастовка десятков рабочих.

В середине мая охрана фабрики просто застрелила бастующего китайского рабочего по имени Гу Цзиньхэн. Обычное дело для колониальной логики: нет человека — нет забастовки. Но в этот раз система дала сбой и смерть рабочего стала триггером, сорвавшим резьбу у целой нации. На улицы повалили злые, голодные и идейные студенты.

30 мая толпа протестующих ввалилась прямо в Международный сеттльмент — святая святых иностранных концессий, куда китайцам без пропуска путь был заказан. Они шли по Нанкинской улице к полицейскому участку Лаочжа, выкрикивая антиимпериалистические лозунги.

Британский инспектор Эдвард Эверсон испугался и отдал самый идиотский приказ в истории британского присутствия в Китае: «Огонь на поражение!» Залп! И десятки убитых и раненых студентов рухнули на дорогой шанхайский асфальт. Кровь смешалась с дождевой водой и Шанхай взорвался.

Вспыхнуло «Движение 30 мая». Встали заводы, остановились поезда и замер порт. Забастовка перекинулась на юг, наглухо парализовав британский Гонконг. Экономика региона просто перестала существовать! В штабе маньчжурских оккупантов царил хаос. Двухметровый генерал Чжан Цзунчан орал на своих командиров. В кресле, закинув ноги на стол, сидел Константин Нечаев.

— Какого черта тут происходит?! — рычал Чжан — Почему порт стоит? Где мои налоги? Где мой опиум?!

— Забастовка, генерал, — отозвался русский наемник, не отрываясь от оружия. — Портовые грузчики бастуют. Железнодорожники бастуют. Даже проститутки во французском квартале — и те бастуют. Национальное самосознание проснулось, видите ли.

— Какое еще нафиг самосознание?! — Чжан Цзунчан пнул антикварный стул. — У нас сто тысяч стволов! Выведи пулеметы на улицы и перестреляй их всех к чёртовой матери!

— Кого, Ваше Превосходительство? — Нечаев наконец поднял глаза. — Британскую полицию? Тогда приплывут их дредноуты и раскатают нас в китайский порошок. Студентов? Мы уже пробовали, их становится только больше. Грузчиков? Отличный план, ро только если я расстреляю всех грузчиков в Шанхае, кто будет грузить ваши ящики с серебром в поезда на Мукден? Вы сами потащите их на горбу?

Чжан Цзунчан умел воевать с другими армиями, умел вешать пленных, но не понимал, как воевать с многомиллионным городом, который просто отказался работать. Маньчжурские войска оказались в ловушке — они сидели в самом богатом городе Азии, но не могли купить даже тарелку риса, потому что никто им его не продавал! Линии снабжения с Севером оборвались. Солдаты начали голодать, паниковать и дезертировать.

Северный слон окончательно увяз в шанхайском болоте. А на юге, в своей резиденции в Чжэцзяне, Сунь Чуаньфан аккуратно отложил утреннюю газету, допил чай и повернулся к своему адъютанту: «Передайте командирам дивизий, — поправляя идеально выглаженный манжет. — Чтобы подняли свои штыки и начали подготовку. Пора выносить мусор.»

В октябре 1925 Сунь Чуаньфан начал настоящий блицкриг — не былопривычных китайских разборок, когда две армии неделями стояли друг напротив друга и стреляли в воздух, пока генералы торговались о размере взяток. Вышколенные, сытые и получающие зарплату серебром день в день солдаты Генерала просто катком прошлись по деморализованным кордонам Чжан Цзунчана.

В штабном вагоне северян творился ад. Чжан Цзунчан, сжимая в одной руке недопитую бутылку коньяка, а в другой скомканную телеграмму, орал так, что дрожали хрустальные плафоны:

— Как это «сдали Нанкин»?! Я там оставил три дивизии! Три, мать их, дивизии с пулеметами! Куда они испарились?!

Его адъютант, бледный как полотно, вжал голову в плечи:

— Они... они перешли на сторону Сунь Чуаньфана, генерал. Он прислал переговорщиков, предложил им двойной оклад и трёхразовое горячее питание.

— Твари! — Чжан швырнул бутылку в стену. — Нечаев! Где твои хвалёные русские?! Заводи свои железные гробы, мы разнесём этого щеголя в клочья!

Командир Константин Нечаев сухо отрезал:

— Угля нет, а железнодорожники бастуют. Пути впереди разобраны студентами. Пути позади уже режет кавалерия Суня. Если мы останемся здесь ещё на пару часов, Ваше Превосходительство, местные из ваших кишок сделают праздничные фонарики. Нам нужно отступать. Пешком, если придётся. Прямо сейчас.

И они побежали. Грозная северная армия, которая ещё вчера терроризировала Шанхай и плевала в лицо британцам, ломанулась на север с такой скоростью, что бросала по дороге всё! Тяжёлую артиллерию, технику, ящики с патронами, недоеденный паек и даже тот самый гарем из безымянных наложниц!

Сунь Чуаньфан вышвырнул маньчжуров за пределы долины Янцзы. Всего за несколько недель он забрал Цзянсу, Аньхой и Цзянси, практически не повредив экономическую инфраструктуру, которую так берёг для себя. Шаньхайская компания прошла мегауспешно.

Через месяц в Шанхае и Нанкине, где ещё вчера паниковали иностранцы и мародерствовали северяне, воцаряется звенящая тишина. На перрон нанкинского вокзала неспешно выходит генерал Сунь Чуаньфан и подписывает бумагу, которая меняет геополитическую карту Китая. Он официально объединяет отвоеванные Цзянсу, Аньхой и Цзянси со своими Чжэцзяном и Фуцзянью.

— Ваше Превосходительство, — спрашивает один из его советников. — Как прикажете теперь вас называть? Губернатор? Маршал?

— Давайте без этой провинциальной скромности. Пишите: «Главнокомандующий союзными армиями пяти провинций». И отправьте копию в британское посольство. Пусть знают, кому теперь платить налоги за свои корабли.

Рождается новая, самая богатая и независимая провинция внутри раздробленного Китая. Сунь Чуаньфан контролирует главные порты, лучшие заводы, львиную долю таможенных сборов и самые плодородные земли страны. И, что самое главное, он показал всем, что с северными дикарями с могучей техникой можно не просто договариваться — их можно бить, и бить больно.

Новости о шанхайском фиаско разлетаются по Китаю со скоростью телеграфной молнии. Далеко на холодном севере, в своем дворце-крепости, Чжан Цзолинь читает депешу о потере трёх богатейших провинций и у маньчжурского владыки дёргается глаз. Аура непобедимости, которую он так долго выстраивал, разлетелась вдребезги. И это видят все.

В Лояне У Пэйфу, который до этого зализывал раны после прошлого поражения, читает газету, и на его лице впервые за год появляется хищный оскал. А где-то под Пекином наш «Христианский генерал» Фэн Юйсян откладывает Библию, смотрит на своих офицеров и тихо произносит: «Братья мои... Господь милосерден. Он даровал нам знак. Маньчжурский дьявол истекает кровью.

Анти-Фэнтяньская война 1925.

Дуань Цижуй став президентом — сидел в правительственном дворце, курил дорогие сигары, принимал иностранных послов и делал вид, что он здесь власть. Но де-факто, если ему нужно было купить новые чернила для печати, он должен был просить деньги у Чжана или Фэна.

А пока Капитан развлекал публику, Фэн и Чжан делили страну. И делёжка эта была чертовски несправедливой. Чжан Цзолинь, обладая самой большой и сытой армией, забрал себе всё самое вкусное и контролировал богатый Север, Маньчжурию, порты и, как мы помним, попытался захапать Шанхай.

А что досталось Фэн Юйсяну? Ему оставили часть Пекина (который надо было кормить) и пыльные, бедные, как церковная мышь, северо-западные провинции. Фэн Юйсян кипел от ярости: «Значит, маньчжурский выскочка забирает серебро и таможни, а я должен молиться и питаться песком?»

Фэн знал, что в честном бою Чжана не вывезет. И тогда он начал набирать силы, строя армию Гоминьцзюнь («Народная армия») и плести интриги. Христианский генерал тихонько открыл дверь советским агентам, начал получать от Сталина (если помните босс У Пэйфу — англосаксы, а у Чжана — Япония) винтовки и инструкторов, включая Виталия Примакова, и стал терпеливо ждать, когда Чжан Цзолинь совершит ошибку. И, как мы помним,Чжан получил звонкую пощёчину от Сунь Чуаньфана.

В ноябре 1925 года после позорного вылета из Шанхая маньчжурский владыка Чжан Цзолинь осознавал, что скоро придут за его головой. Он ожидал удара с юга или подлянки от Фэн Юйсяна на западе. Но совершенно не мог знать, что нож прилетит ему прямо между лопаток от того, кого он считал чуть ли не членом семьи. От генерала Го Сунлина.

Молодой, невероятно талантливый, обожаемый солдатами и блестяще образованный тактик. Он командовал самыми элитными, модернизированными дивизиями Севера. Более того, Го Сунлин был лучшим другом, наставником и братом по оружию для Чжан Сюэляна — молодого плейбоя-наследника.

Но у Го Сунлина была одна проблема — у него были принципы (фатальный недостаток для Эры Варлордов). Он видел, как бесконечные амбиции Чжан Цзолиня высасывают из Маньчжурии все ресурсы, превращая богатый регион в бесперебойную машину. И пока молодой генерал рефлексировал над судьбами родины, из тени вынырнул Фэн Юйсян.

Фэн технично вышел с Го Сунлином на связь и по-христиански нашептал ему в ухо: «Брат, зачем нам эта грядущая война? Старик Чжан сошёл с ума от жадности, он погубит Север. Давай ты свергнешь его в Маньчжурии, я поддержу тебя из Пекина, мы закончим кровопролитие и наведем порядок!» Го Сунлин, как типичный хороший вояка, купился на речи хитрого Фэна.

22 ноября 1925 года 70-тысячная элитная армия Го Сунлина, находящаяся к востоку от Пекина, внезапно объявляет о мятеже. Он требует немедленной отставки Чжан Цзолиня, разворачивает свои пушки на 180 градусов и стремительным маршем бросается прямо на родной Мукден.

В штабе маньчжуров повисла гробовая тишина, когда телеграфист бледными, дрожащими руками передал Чжан Цзолиню ленту с ультиматумом: «Го Сунлин мятежник?Мальчишка, которого я кормил с руки? Армия, в которую я влил миллионы юаней и лучшее японское оружие?!»

Но самым страшным было не само предательство, а скорость действий. Го Сунлин знал все слабые места маньчжурской обороны просто потому, что сам же её и выстраивал! Его армия неслась к столице Чжана на поездах сквозь метель, сметая передовые лояльные гарнизоны, как кегли.

А в Пекине, сидя в теплом кабинете, Фэн Юйсян довольно потирал руки. Пока маньчжуры готовились резать друг другу глотки в снегах, он скомандовал своим войскам тихо и без пыли занимать территории, которые мятежники оставили позади. Идеальное преступление, совершенное чужими руками. Кажется, у нас появился новый Юань Шикай.

В начале декабря 1925 года в столице маньчжурской империи пахло паникой, морозом и жжёными секретными документами. Авангард Го Сунлина захватила стратегически важный город Цзиньчжоу и неумолимо пёр на Мукден. Элитные дивизии мятежников и громили врагов, и забирали сдавшихся к себе в гарнизон.

В роскошном дворце Чжан Цзолиня творился полный хаос. Тот самый Варлорд, который ещё вчера планировал подмять под себя весь Китай, теперь метался по кабинету, пока слуги в мыле паковали в тяжёлые сундуки серебро, нефрит и картины эпохи Мин. Во дворе уже грели моторы грузовики, а на спецпутях разводил пары бронированный поезд. Куда? В Далянь под защиту японских пушек? Великий Варлорд готовился стать беженцем.

Дверь в кабинет с грохотом распахнулась, и на пороге появился Чжан Сюэлян. У него под глазами залегли глубокие тени от бессонницы и опиума. Его лучший друг, наставник и названий брат шёл убивать его и отца: «Отец, остановите погрузку! Дайте мне съездить к нему. Я поговорю с Го. Мы сможем договориться, он не хочет крови, он просто требует реформ.»

Чжан Цзолинь резко остановился и вперил в сына взгляд, от которого замерз бы даже спирт: «Реформ? Твой «брат» идёт сюда, чтобы насадить мою голову на пику и выставить её на вокзале! А твою башку он повесит рядом, просто для красоты! Ты думаешь, это благородный бунт? Это Фэн Юйсян! Этот ублюдок с Библией купил твоего учителя и сейчас жрёт мои земли на юге, пока мы тут пакуем чемоданы!

Сюэлян сглотнул, но не отступил:

— У нас ещё есть войска. Мои части лояльны...

— Твои части разбегаются быстрее, чем шлюхи во время полицейской облавы! — рявкнул Цзолинь, отшвыривая ногой пустой ящик. — Го Сунлин знает все наши коды, все наши склады, всех моих командиров. Он сам их обучал, черт бы тебя побрал! Если мы дадим бой сейчас — нас сотрут в порошок.

Молодой Маршал опустил голову. Он понимал, что отец прав. Тактически они были трупами. Но покинуть этот дворец означало потерять всё — гордость, армию, статус Варлорда Севера. Они станут просто щегламт на побегушках у иностранцев. Маньчжурский тигр оказался загнан в угол собственным детенышем.

Чжан Цзолинь медленно выдохнул и повернулся к своему адъютанту, который трясущимися руками закрывал сундук с золотыми слитками.

— Оставьте золото здесь. Поезд отменить.

— Но господин маршал, мятежники будут здесь через три дня! — пискнул адъютант.

— Я сказал, отменить поезд, — ледяным тоном повторил Цзолинь. Он подошёл к столу и снял трубку прямого телеграфа. — Соедините меня с Токио. С командованием Квантунской армии. Пора звать Белых Ходоков.

В нашей серии Дьявол не носит Prada, он одет в идеально отутюженную форму японской армии. Так вот, секретная встреча прошла в закрытом кабинете, куда не пустили даже личную охрану Чжан Цзолиня. Напротив великого маньчжурского владыки сидел японский Белый Ходок военный атташе. Японцы теперь могли отомстить «карманному Варлорду» за все расходы и вытрясти ещё душу.

— Ваш мятежный генерал Готера Сунлин, — японский офицер слегка исковеркал имя, показывая полное пренебрежение к внутрикитайским разборкам, — находится в сутках пути от Мукдена. Мы проанализировали ситуацию и видим, что вы проиграли, господин Чжан.

— У меня ещё сто тысяч человек лояльных войск. Мне просто нужна ваша артиллерия и логистическая поддержка.

Из кожаной папки на стол лёг лист плотной бумаги, исписанный иероглифами.

— Императорская армия готова оказать вам... дружескую услугу. Но дружба требует взаимности. Подпишите это, и мятеж будет подавлен.

Чжан Цзолинь пробежал глазами по тексту, и был ошарашен — японцы требовали передать им права на строительство новых железных дорог, контроль над ключевыми шахтами, земельные концессии и, по сути, превратить всю Маньчжурию в японскую колонию де-факто, оставив Чжану лишь титул и право собирать крохи с барского стола.

— Вы просите половину моего дома, — глухо произнёс Чжан.

— Мы просим плату за то, чтобы в вашем доме вам не отрезали голову, — вежливо ответил атташе. — Выбирайте. Подпись, или билеты на ближайший пароход до Даляня для вас и вашего сына в третьем классе.

Чжан Цзолинь смотрел на бумагу и гордость кричала ему швырнуть чернильницу в лицо этому надменному япошке. Но инстинкт выживания, благодаря которому он прошёл путь от простого бандита-хунхуза до правителя Севера, взял верх. Он схватил ручку и размашисто поставил подпись. Сделка с Ходоком была заключена.

В тот же день японская армия пришла в движение. Командование Квантунской армии официально заявило, что Южно-Маньчжурская железная дорога — это зона жизненно важных интересов Японии и выпустила ультиматум: ни один китайский солдат не имеет права приближаться к дороге ближе, чем на 20 ли (около 10 километров).

Для Го Сунлина это было сродни смертному приговору. Железная дорога была его единственной логистической артерией, по которой он перебрасывал припасы и солдат сквозь маньчжурские сугробы. Японцы просто перерезали ему кислород. Но на этом они не остановились.

В лагерь лоялистов Чжан Цзолиня потянулись эшелоны. Японцы перебросили тяжёлую артиллерию, вагоны с зимним обмундированием, боеприпасы и сотни «военных советников», которые молча взяли на себя управление артиллерийским огнём и планирование обороны Мукдена. Квантунская армия даже подогнала самолёты, начав бомбить позиции мятежников. Го Сунлин осознал, что теперь он воюет против одной из самых мощных военных империй на планете, а не со старым боссом.

Битва под Мукденом конца декабря 1925 года вошла в историю как одна из самых жестоких в Эрц Варлордов. Мятежные солдаты, лишённые подвоза провизии и угля из-за японской блокады, замерзали насмерть в окопах. А с неба на них обрушился огненный шторм. Японские тяжёлые гаубицы методично, квадрат за квадратом, смешивали элиту маньчжурской армии со снегом и грязью. Когда в атаку пошла свежая, отлично экипированная лояльная кавалерия Чжан Цзолиня, фронт мятежников рухнул.

Го Сунлин сражался до последнего, пытаясь лично остановить отступающие части, но против лома и Квантунской армии приёма не нашлось. 24 декабря его штаб был окружен. Го Сунлин и его жена, Хань Шусиу, которая прошла с ним весь этот самоубийственный поход, были взяты в плен и их привезли в Мукден.

Чжан Сюэлян умолял отца сохранить жизнь своему бывшему другу и наставнику. Он рыдал, стоя на коленях в кабинете. Но Варлорд уже принял решение. Предательство каралось только одним способом: «Если я пощажу собаку, которая укусила меня за руку, завтра меня сожрёт вся стая.»

Суд длился ровно столько времени, сколько потребовалось, чтобы зачитать приговор. Го Сунлина и его жену вывели на расстрел. Спустя несколько часов их окровавленные тела выставили на всеобщее обозрение на главной площади Мукдена — прямо на снегу, чтобы каждый прохожий, каждый солдат и каждый иностранный журналист видел, что бывает с теми, кто бросает вызов Хозяину Севера.

Мятеж был раздавлен. Империя Чжан Цзолиня устояла, опираясь на японские штыки. Он хоть и остался в игре, но его армия была обескровлена, а репутация дала трещину. Цзолинь налил себе крепкого алкоголя, подошёл к огромной карте Китая и воткнул нож прямо в Пекин. Туда, где сейчас сидел человек, заваривший всю эту кашу — Фэн Юйсян, который под шумок захватил огромные территории вокруг столицы.

Чжан Цзолиню нужна была месть. Но сил воевать в одиночку у него не осталось. И тогда маньчжурский диктатор совершил шаг, от которого вся страна пришла в полное недоумение. Он решил объединиться со своим злейшим, кровным врагом.

Бойня 18 марта и конец войны Варлордов.

Цзолинь вызвал телеграфиста и продиктовал короткое сообщение. Оно улетело в Лоян, прямо в ставку У Пэйфу, с которым Цзолинь резал друг друга ещё недавно. Текст телеграммы можно было перевести с дипломатического на человеческий примерно так: «Уважаемый брат У. Мы с тобой можем убивать друг друга до скончания веков, и это будет честная драка. Но прямо сейчас в Пекине сидит крыса, которая предала нас обоих. Давай отложим наши разногласия, объединим армии и раздавим этого ублюдка всмятку».

В Лояне У Пэйфу, прочитав телеграмму, криво усмехнулся в свои знаменитые усы. Он ненавидел маньчжуров. Но предателя Фэн Юйсяна, который год назад ударил ему в спину, он ненавидел в тысячу раз сильнее. У Пэйфу взял карандаш и размашисто написал ответ: «Согласен. Выдвигаю войска».

В штабе У Пэйфу царила спартанская атмосфера. Нефритовый маршал коротко бросил своим офицерам: «Пленных маньчжуров, если попадутся, можете щадить. Людей Фэна — расстреливать на месте. Врага можно уважать, но крысам прощения нет.»

В это время в Пекине Фэн Юйсян нервно мерил шагами свой кабинет. На его столе лежала раскрытая Библия, а рядом — свежие сводки с фронта. Красные стрелы на карте неумолимо сходились на его позициях. Против объединённой коалиции Севера и Маньчжурии у его Национальной армии не было ни единого шанса. Одно дело — бить в спину ослабленному противнику, и совсем другое, встречать в лоб две разъярённые армии, жаждущие твоей крови.

Как поступает непревзойденный мастер политического выживания, когда понимает, что корабль идёт ко дну? Правильно. Он технично откручивает спасательную шлюпку и машет ручкой экипажу.

В январе 1926 года Фэн Юйсян собрал своих генералов. Он вышел к ним в простеньком солдатском френче, сделал максимально скорбное, мученическое лицо и толкнул речь: «Братья во Христе и оружии! Моё присутствие на посту главнокомандующего лишь разжигает пламя этой бессмысленной братоубийственной войны. Чжан и У хотят моей головы. Во имя мира, во имя любви к нашей истерзанной родине, я слагаю с себя все полномочия и ухожу из политики. Да хранит вас Господь.»

Генералы ошарашенно переглянулись. Пока они пытались переварить, что их шеф только что бросил их под танки, Фэн Юйсян развернулся на каблуках, вышел из кабинета и в тот же вечер технично испарился из столицы. Он сел на поезд и отправился прямиком в СССР на личный приём к Иосифу Сталину — договариваться о новых траншах, советских винтовках и инструкторах. Свою многотысячную армию он оставил отдуваться в пекинском котле против двух самых злых генералов Китая. Выплывут — отлично, он вернется на всё готовое. Не выплывут, ну, на всё воля Божья.

А тем временем иностранные державы, с удовольствием наблюдая за этой междоусобной грызнёй, решили под шумок в очередной раз вытереть ноги о суверенитет Китая. Японские военные корабли нагло зашли в порт Дагу близ Тяньцзиня, игнорируя все дипломатические протоколы. Стоявшие там остатки войск Фэна не выдержали и огрызнулись предупредительным артиллерийским огнем.

В ответ Япония, моментально подтянув за компанию послов западных держав, выкатила Пекину жёсткий, унизительный ультиматум: немедленно убрать все мины, срыть береговую оборону и открыть порт, иначе — война.

У жителей Пекина лопнуло терпение. Национальная гордость, растоптанная бесконечными договорами и предательствами варлордов, взорвалась. 18 марта тысячная толпа студентов, рабочих и простых горожан вышла на улицы. Они направились прямо к правительственной резиденции, где сидел наш марионеточный Президент Дуань Цижуй. Люди шли с пустыми руками, но полные ярости, требуя от правительства только одного: отклонить ультиматум и дать отпор заморским дьяволам.

Они подошли к кованым воротам дворца. И вот тут у режима, висящего на гнилой нитке, окончательно сдали нервы. Охрана Дуань Цижуя не стала выходить на переговоры. Они передёрнули затворы и перестреляли в упор, прямо в плотную, безоружную массу людей. Студенты падали на брусчатку, пытаясь закрыть собой девушек, крики боли тонули в свинцовом гуле. Почти пятьдесят убитых и более двухсот тяжелораненых молодых людей истекали кровью на глазах у всей столицы.

Великий китайский писатель и мыслитель Лу Синь, узнав о том, что правительство хладнокровно расстреляло собственных граждан в угоду иностранным послам, напишет горькие, пронзительные строки, которые навсегда врежутся в память нации:

«Это самый тёмный день с момента основания Республики».

Эхо пулемётных очередей на площади разорвало в клочья последние остатки легитимности режима в Пекине. Старый пират Дуань Цижуй думал, что, проявив жестокость, он покажет силу иностранным державам и докажет, что контролирует ситуацию. На деле же он выстрелил в свою ногу и Бойня 18 марта вызвала такой цунами общенациональной ненависти, что даже прожжённые генералы в провинциях, привыкшие расстреливать людей пачками, брезгливо поморщились и открестились от пекинского правительства. Дни Капитана были сочтены, и добить его решили те, кому уже нечего было терять.

В апреле 1926 года остатки войск Фэн Юйсяна, брошенные своим боссом в столице, отчаянно отбивались от наступающих армий Чжана и У Пэйфу. Понимая, что удержать Пекин не удастся, командующий столичным гарнизоном и один из генералов Фэна Лу Чжинлинь решил громко хлопнуть дверью перед отступлением. Он приказал своим людям взять правительственный дворец штурмом.

Когда в двери резиденции начали стучать прикладами винтовок, бывший Временный Главный Правитель даже не стал пытаться торговаться. Его политическая репутация была равна нулю. Старый интриган спокойно докурил сигару, собрал саквояж с наличностью и под покровом ночи, через чёрный ход, покинул Запретный город.

Он бежал в Тяньцзинь, спрятавшись за надёжными спинами экстерриториальности в японской концессии. Там, среди роскошных вилл и иностранных патрулей, Дуань Цижуй навсегда сойдёт с политической сцены Китая. Он больше никогда не отдаст ни одного приказа, превратившись в богатого пенсионера, медитирующего над буддийскими сутрами.

Ворота древнего Пекина со скрипом открылись. В разбитую, пропахшую порохом и страхом столицу триумфально, как и 6 лет назад предварительно разграбляя всё на своём пути, въехали У Пэйфу и Чжан Цзолинь. Круг замкнулся. Остатки армии предателя Фэна были с позором выдавлены на северо-запад, к горному проходу Нанькоу. Ян Сишань к себе в Шаньсийскую нейтральную клику не пустил их, чтобы не очернять себя войной.

Спустя два года после жестокой резни друг с другом, Маньчжурский Тигр и Нефритовый Маршал наконец-то встретились лично. Охрана с обеих сторон стояла по периметру, не спуская пальцев со спусковых крючков. Никто никому не доверял и не желал объединяться, как минимум их иностранные спонсоры были бы против.

Это была чистейшая пиррова победа. Да, они взяли столицу, но какой ценой? Север Китая представлял собой выжженную пустошь. Железные дороги были разобраны на металлолом или забиты сломанными бронепоездами. Крестьяне, у которых в сотый раз реквизировали зерно, вымирали целыми деревнями.

Но самое главное — армии самих победителей были истощены до предела. Солдаты месяцами не получали жалованья, логистика держалась на честном слове и японских кредитах, а командиры на местах уже начинали открыто мародёрствовать, чтобы просто прокормить свои части.

Чжан Цзолинь и У Пэйфу напоминали двух израненных, голодных волков, которые насмерть загрызли шакала, но обнаружили, что от добычи остались только кости. У них больше не было ресурсов для большой войны. Север истёк кровью в своих бесконечных междоусобицах.

И пока северные стервятники устало делили эти кости в ледяном Пекине, они совершили роковую ошибку — они забыли посмотреть на Юг, который начал Северный поход, навеки изменившим историю Китая.

Продолжение следует...

Как видите, история Севера в Эпоху Милитаристов (Варлордов) насыщена многими событиями и интригами, возможно однажды разберём каждый эпизод, битву, провинцию и личность отдельно. Но а нам пора переключиться на Юг.

Скоро увидимся, история не ждёт!

Контакты в соцсетях: @Vahtreht