Имя названо. Но имя - не доказательство, а лишь начало новой, куда более опасной части расследования. Прежде чем идти дальше, графу Шувалову нужно было понять не "кто", а "зачем" - и ответ на этот вопрос неожиданно привёл его не в кабинеты дворца, а в петербургский свет, туда, где рождаются слухи, прежде чем стать фактами.

У великого князя появились долги

Тихо, без огласки, собирались сведения о последних месяцах жизни Николая Константиновича - его тратах, его связях, его перемене привычек.

- Он тратил значительно больше, чем позволяло собственное содержание, - докладывал один из осведомителей. - В последние месяцы, по слухам, испытывал серьёзные денежные затруднения.

Долги сами по себе не редкость среди столичной молодёжи. Но у этих долгов было имя.

Женщина, ради которой исчезали деньги

Настоящее имя молодой американки, покорившей Петербург, было куда менее звучным, чем сценический псевдоним, под которым она блистала на балах, - Фанни Лир. Николай Константинович познакомился с ней на одном из светских вечеров и увлёкся так стремительно, что вскоре их роман перестал быть тайной для кого бы то ни было - кроме, возможно, самой императорской семьи, предпочитавшей до последнего не замечать очевидного.

Родители великого князя с растущей тревогой следили за этой связью, справедливо опасаясь: репутация Фанни Лир, в глазах света немногим отличавшаяся от репутации авантюристки, бросает тень на всю фамилию. Запреты, обычно действенные в отношении молодых аристократов, на Николая Константиновича, судя по всему, не действовали вовсе.

Фанни Лир

Адъютант заговорил

Капитана Варнаховского задержали без огласки. Поначалу он держался уклончиво: камни попали к нему случайно, происхождение неизвестно.

Но улики - сама последовательность визита в ломбард, точное совпадение примет, показания ювелира - не оставляли пространства для долгого запирательства.

- Я лишь исполнял поручение, - признал он наконец, по документальным свидетельствам той эпохи, отражающим суть его показаний. - Мне было велено заложить камни и передать деньги. Чьи это были камни изначально и зачем понадобились деньги - не моего ума дело было спрашивать.

Формулировка была осторожной. Но смысл - предельно ясен.

Следствие пришло за великим князем

Арест члена императорской фамилии требовал санкции самого высокого уровня - и когда она была получена, действовать решили быстро, пока весть о ходе расследования не разошлась по городу.

Николая Константиновича задержали и поместили в Петропавловскую крепость - само название которой внушало подследственным больше трепета, чем любой обычный арест. Не прошло и суток, как та же участь постигла Фанни Лир - её задержали отдельно, чтобы исключить любую возможность сговора о согласованных показаниях.

Но Николай всё отрицал

Первые допросы, как свидетельствуют источники той эпохи, дались следствию нелегко. Он менял версии, отпирался, избегал прямого признания.

У следствия были показания Варнаховского.

Были бриллианты.

Были деньги.

Были долги.

Был мотив.

Но оставалась одна проблема.

Перед следствием стоял не обычный преступник.

Перед ним стоял великий князь.

И теперь кому-то предстояло решить, что страшнее для дома Романовых: признать, что один из них оказался вором, - или объявить его безумным.

Петербург, апрель 1874 года. За окнами Мраморного дворца ещё лежит поздний снег, а внутри - тишина, которую умеют хранить только очень старые стены. Великая княгиня Александра Иосифовна останавливается перед фамильной иконой в своих покоях - той самой, которой покойный император Николай I когда-то благословил её брак с сыном. И замирает.

Оклад пуст. Три крупных бриллианта исчезли, будто их и не было.

Дворец без чужаков

Дворцовая охрана в тот вечер отработала свою обычную смену: без происшествий, без шума, без единого следа взлома. И это было куда тревожнее, чем если бы кто-то выбил дверь. Значит, вор не проникал снаружи. Он был внутри. Возможно, до сих пор здесь.

Из дворца и раньше пропадали мелкие вещи - на это закрывали глаза, списывая на нерасторопность прислуги. Но кража с венчальной иконы, благословлённой самим покойным государем, - это уже не небрежность. Это было прямым посягательством на то, что семья привыкла считать неприкосновенным.

К вечеру весть дошла до графа Петра Шувалова, шефа Корпуса жандармов. Дело, касавшееся имущества императорской фамилии, не могло остаться в руках рядовых полицейских чинов.

- Держите это в тайне, - произнёс он, вчитываясь в опись пропажи. - Если о краже узнает Петербург раньше, чем мы найдём вора, мы будем искать уже не преступника, а способ спасти репутацию всего дома.

Камень, который негде спрятать

Три крупных, хорошо узнаваемых бриллианта - вещь не для кармана. Шувалов это понимал: рано или поздно они всплывут - либо в ломбарде, либо у ювелира, либо на столе перекупщика, привыкшего не задавать лишних вопросов.

Поиски заняли считаные дни. Ювелирное дело в столице было слишком тесно связано с придворными кругами, чтобы такие камни могли раствориться незаметно.

След обнаружился в ломбарде на Невском проспекте.

- Он не скрывался, - рассказывал хозяин заведения, явно нервничая от того, что оказался невольно втянут в дело такого масштаба. - Военный мундир, уверенная осанка, держался так, будто имел на это полное право. Я решил - вещь семейная, продаётся по нужде. Мало ли какие бывают обстоятельства даже у благородных господ.

Записи ломбарда, обязанного фиксировать личность клиентов, назвали имя: капитан Варнаховский, адъютант, состоявший при особе великого князя Николая Константиновича - внука покойного императора.

Имя, которое боялись произнести

Для Шувалова это стало не разгадкой. Это стало началом куда более деликатной проблемы.

Искать вора среди прислуги - обычное дело. Но когда нить утыкается в человека, приближённого к члену императорской фамилии, - это уже не расследование кражи. Это вопрос, способный потрясти репутацию одной из самых знатных семей империи.

- Прежде чем действовать дальше, - произнёс Шувалов на закрытом совещании с узким кругом доверенных лиц, - нам нужно понять: адъютант действовал по собственному почину - или исполнял чужую волю.

Никто не решился ответить вслух на вопрос, уже витавший в воздухе. В последние месяцы Петербург всё чаще шептался о молодом блестящем офицере, любимце балов - и о некой американской танцовщице, поселившейся в столице и, по слухам, стоившей ему куда больше, чем позволяло собственное содержание.

Если Варнаховский говорил правду, три бриллианта были украдены не ради наживы случайного преступника.

Их украл человек, принадлежавший к самому дому Романовых.

Графиня Дарья Евгеньевна Богарне, для близких Долли, родилась 7 марта 1870 года в Мариинском дворце Санкт-Петербурга. Её появление на свет было окутано трауром: мать, Дарья Константиновна Опочинина, скончалась вскоре после родов, а отец, герцог Евгений Лейхтенбергский, ушёл на войну. Девочку взяла на воспитание бабушка, великая княгиня Мария Николаевна, первая владелица Мариинского дворца в СПб.

Родословная Дарьи уникальна. По отцу она правнучка императора Николая I, праправнучка императрицы Жозефины Богарне и троюродная сестра Николая II. По матери потомок фельдмаршала Кутузова. Этот клубок королевских и аристократических кровей предопределил её блестящее образование: лицей в Париже, гимназия в Карлсруэ, а в 1906 году окончание литературного факультета Сорбонны. В личной жизни она была столь же экстравагантна: первый брак с князем Кочубеем, второй с бароном Греневицем, а с 1918 года гражданский союз с австрийским дворянином В. Маркезетти.

В годы Первой мировой войны Дарья окончила курсы сестёр милосердия и на собственные средства организовала санитарный отряд, ушедший на фронт. Февральскую революцию она встретила восторженно, приказав поднять над лазаретом красный флаг. Однако после Октябрьского переворота уехала в Германию, но уже в октябре 1918 года, в разгар Гражданской войны, вернулась в Советскую Россию под видом командировки от австрийского Красного Креста.

В СССР она взяла имя Дора Евгеньевна Лейхтенберг. С 1920 по 1924 год по рекомендации Максима Горького работала в библиотеке издательства «Всемирная литература», а затем в Государственной Публичной библиотеке Ленинграда, заведовала иностранным отделом спецхрана. В 1926 году оформила советское гражданство.

Несмотря на заслуги, её знатное происхождение постоянно давало о себе знать. В 1929 году газетная заметка обвинила её в «классово чуждом» поведении, и её лишили избирательных прав. В августе 1937 года её уволили, а 10 сентября арестовали вместе с мужем. Комиссия НКВД 29 октября приговорила её к высшей мере по статье 58-1а (измена Родине). 5 ноября 1937 года Дарья Богарне была расстреляна в Ленинграде.