Юсуф оказался билетёром. Прежде чем занять муниципальную должность работал официантом в рассчитанном на российского туриста отеле. В связи с чем, довольно сносно изъясняется на русском. Толи ему позвонил охранник снизу, толи по собственной инициативе, Юсуф решил взять над нами шефство. Отказываться было бесполезно и, в какой-то степени, нам показалось, невежливо. В результате, теперь я имею возможность не только поделиться своими впечатлениями от увиденного, но и посвятить Вас, дорогой читатель, в подробную историю рассвета и гибели древней цивилизации. По крайней мере, в версии Юсуфа.
Из официальных источников до наших дней дошли имена двух противоборствующих воителей: Алкет и Антигон; и известие о конфликте поколений между уважаемыми старцами с одной стороны и молодежью города с другой.
Барельеф посвященный Алкету и его коню разместился в самой высокой точке древнего поселения. За каменным надгробьем, преданный старейшинами, уже более двух тысячи лет, Алкет покоится сам.
Город, который в свое время не смог покорить Александр Македонский, при очередной осаде не таким уж прославленным, да к тому же еще и одноглазым, воином Антигоном, раскрыл потайные ворота и выдал, по требованию воителя, умерщвленное тело полководца Алкета.
Старики Термессоса приняли мудрое решение. Дабы не подвергать опасности, нажитое за долгую жизнь имущество, вошли в сговор с осаждающим город войском. Приняли ультиматум – выдать Алкета.
Антигон обладал мощнейшим оружием - серпоносными колесницами смерти. Их отточенные лезвия крошили все встающее на пути. Напрасно убиенный Алкет убеждал Собор в никчемности широких двуколок на узких горных дорогах. Напрасно объяснял, что пронзительный визг крутящихся серпов опасен лишь на равнине, а устрашающий боевой хрип говорит не о силе оружия, а об усталости лошадей. Слишком высоки были ставки, слишком большими, в случае проигрыша, могли быть потери.
Так один из уважаемых старейшин только что закончил отделку своего городского жилища. Другой за неделю до событий заполнил во дворе новой виллы бассейн. Третий, вообще, обещал провести в метрополии, ни много ни мало, настоящую пенсионную реформу. Тут необходима стабильность, этого требует население, это его гражданский долг!
Резолюцию приняли без Алкета. На тайном совещании согласовали с главным жрецом и, по его настоянию, одобрили у живущего в земляной норе, под храмом, затворника.
Затворник пользовался большим авторитетом. Давно не стригся, не брился. В темноте и одиночестве почти ослеп, стал почти немым, потерял почти все зубы. За высоконравственный аскетизм при жизни был признан почти святым человеком.
Молодежь, правда, посмеивалась. За шамкающий рот называла святого человека шаманом. Но это по глупости. Глупость искоренялась в городской гимназии.
- Веруешь ли ты!? – спрашивали провинившегося, в след за чем, к образовательному процессу подключались вымоченные в соленой воде розги.
Святость восстанавливалась. Громкие крики провинившихся тянули ее к небесам. Поднимали на, недостижимую простому смертному, высоту.
Сам шаман о городских порядках не задумывался. Светские вопросы святого человека не волновали. Ничто не связывало его с этим миром, разве что глубокая нора, – последнее прибежище, да еще, как ни странно, – выращенная на заднем дворе храма морковь. Жевать, по понятным причинам, не мог. Только от одного запаха, свежевыдернутого с грядки овоща, у затворника просветлялся взгляд, прорезался голос. Слова были непонятны, сплошное мычание, шамканье, вой. Но старейшины, заслышав торжественно-покойные ноты, уловили в них руководство к действию.
Жрец пространно упомянул божью волю: «Ибо токмо по ней, все сотворенное на земле, и происходит»; а заодно, и свод полисных правил, согласно которым основная часть имущества покойного отводится храму. На этом прения завершились. Решение приняли к исполнению.
Пока гимназисты старших классов вместе с воинами полководца Алкета, готовились к отражению атаки, совет старейшин направил к полководцу преторианцев. Алкет был относительно молод, в тонкостях большой политики не разбирался. О том, что острый нож в руке блюстителя порядка может быть применен к нему, своевременно не догадался.
Тот, кто утром повелевал целым войском, к полудню безвольно обмяк, повис поперек спины своего коня. Ни сила, ни ловкость, ни преданность боевых копыт теперь ничем не могли помочь. Верный друг, столько раз выносивший из самого страшного пекла битвы, в один миг стал не нужным и годился лишь на то, что бы скинуть бездыханное тело хозяина к ногам завоевателей.
Антигон, удивленный поступку мудрецов, не сразу поверил в их искренность.
- Дебилы! – сказал он, после чего долго рассматривал единственным глазом принесенное тело.
Два дня заставлял его переворачивать. Надеялся выявить хоть какое-то отличие от того, что наблюдал в этом теле ранее, когда оно было живым.
У покойного при жизни имелся личный знак, единственный на всем средиземноморье золотой перстень с высеченным девизом: «ВЕРУЮ». Перстень исчез, но натертый в основании указательного пальца след подтверждал искренность старейшин. Они свое условие договора исполнили.
Очевидно, Антигону не столь был нужен труп. Нужен был город. Но он дал слово. Слово куда-то записали. Записали столь надежно, что оно дошло до наших дней.
Антигон, потерявший глаз, уже и так подвергался насмешкам соплеменников из-за своего перекошенного лица. Дабы скрыть дефект ему приходилось щуриться, только это не помогало. Даже в среде дружественных кланов, полководца, не смотря на все его подвиги и воинские заслуги, за глаза снисходительно величали «Прищуренным». Он, конечно, понимал, что фотографию его мы не увидим, но записанное слово прочтем. Антигон не пожелал, что бы и у потомков был повод посмеяться над ним.
Следуя, данному старикам, обещанию, осаждающее город войско отступило. У подножия горы осталось никому ненужное тело.
В конфликте со старцами молодежь Термессоса проиграла. Старики, призывающие к стойкости в защите города, называющие осаждающее войско диким племенем прищуренных обезьян, за спиной горожан вели с этим племенем переговоры о гарантиях их имуществу.
Тело Алкета с почестями похоронили в самой высокой точке города. Звучала торжественно-траурная музыка. Над саркофагом священный ритуал творил верховный жрец. С погребальной речью выступали уважаемые в городе старцы. Молодежи слова не дали.
Сообщили о достоинствах покойного, о его героизме, самоотдаче, беззаветной любви к чему-то, чего не осязать, не увидеть, но уважать, обязательно, надо. Исходя из этой беззаветности, отдавая дань предкам, следуя скрепоносным традициям преемственности поколений, доблестный Алкет, исполняя волю богов, покончил жизнь самоубийством! Прикрыл своим телом город!
Божье проведение подтверждалось присутствием на церемонии святого человека. Лохматое существо, вытащенное из норы, пряталось под дощатым настилом, откуда довольно успешно хватало беззубым ртом немытую морковь; мычало, стонало, шавкало, выло.
Среди молодежи пронесся неодобрительный ропот. Один из гимназистов пытался что-то сказать. Дорогу к трибуне преградили преторианцы и вздернутый перст старейшины.
- Веруешь ли ты?! – вопрошал почтенный житель города, и золотой перстень на его пальце подсказывал правильный ответ: «ВЕРУЮ».
- А что это?! - растерянно произнес юноша, - Это же…
Неоконченная фраза повисла в воздухе. Что-то сильно смутило молодого человека. Он молча развернулся и спустился в толпу.
А самый старый, самый уважаемый житель города, который, в силу почтенности, имени убиенного вспомнить не мог, сказал, что покойный был очень красив, гораздо красивее того другого, с одним глазом, имя которого он, так же, забыл.
Ему шепнули, что тот другой может вернуться. Старик стал объяснять, что его неправильно поняли. Красивым был не сам покойный, а его конь, которого, кстати, покойный завещал ему лично.
На этом у стариков возникла заминка. Уважаемого жителя кто-то, тоже довольно уважаемый, толкнул в бок, кто-то наступил на ногу и с силой придавил ее. Пауза затянулась, стала чем-то походить на несогласие и даже - спор. Дабы молодежь не подумала чего-либо для нее вредного, в торжественной части объявили перерыв.
Конь в спор стариков не вступал. Недовольный плохой уборкой конюшен, в тревожные для Термессоса дни ими почти не занимались, он процокал к потайным воротам, на минуту остановился в них, оглянулся.
Старики продолжали делить имущество покойного. Кто-то требовал себе доспехи, кто-то красавицу жену. Жрец благообразно взирал на молодежь, эпически проникновенным голосом взывал: «Мы вместе! Мы одна семья! Будьте такими, как были мы!» Под трибуной, укрывшись от солнечного света, сосал немытую морковку шаман.
Конь, тяжело вздохнул. Едкий запах навоза из неубранных конюшен резанул большие ноздри, заставил чихнуть.
- Дебилы! - сказал конь и ушел.
Конфликт с молодежью, почтенные граждане Термессоса разрешили выделением средств на преемственность поколений. Деньги направили на закупку розг и соленой воды для гимназии. Пенсионную реформу пришлось отложить.
8. Историческое уточнение
Возможно, все было не совсем так. Кто-то решит меня поправить. Но полагаю, он не будет серьёзным историком. Профессионалы вряд ли станут заимствовать мои заметки для научных изысканий. Я же в свою очередь замечу, такую версию предложил сам почтенный Юсуф! А он продал не одну сотню и, наверное, не одну тысячу, билетов.
- История продажна, - заявляет Юсуф.
И попробуйте с ним поспорить. Это будет бесполезно и, в какой-то степени, – не вежливо.
Конец третьей части, продолжение следует, Ваш Сергей Григорьев (VitagrovSV)
