Крепко призадумался: рюки с нормальной подвеской, с хорошим поясником и спиной, с нижним входом и прочими пристегивающимися удобствами у нас в клубе вовсю были в ходу в 1995 г. Понимаю, что Москва, "все есть", и тд и тп - но, блин, шили-то их как раз и на Урале тоже! Свердловск, кажется - если не путаю - вполне себе. И карабины "манарага" - хорошие карабины! Легкие, в руке отлично лежали! Спальники же синтепоновые - ну я не помню, "с когда" они начались. Может, с 91-92? Сами шили, конечно. Ижевская пена в 93-95 валялась ВО ВСЕХ турмагазинах, и после самодельных ковров из кусочков пенопласта, зашитых в тряпку, просто спасала! А ведь мы не профи были - так, горники-любители! А в начале двухтысячных, когда я работал в Гидропроекте, ко мне ходили экскурсии из отдела геологов-искателей - смотреть на диковинные компрессионные мешки, дождевые тенты, палатки-трешки весом в пару кило, гермы из серебрянки.. Как так-то? Почему мы, студенческий горный клуб, покупали себе снарягу в середине девяностых, а профи - и в двухтысячных синтепоновый спальник за чудо считали? А у нас ведь тогда синтепон уже и не котировался - фу, тяжелый, холодный! Вот холофайбер, синтепух - да, вещь! Удивительно...
…Цветок был необычным. Даже очень. Подобного растения мне ещё не доводилось встречать в тайге: жёсткий мясистый стебель высотой примерно в метр венчала крупная головка с желтоватыми лепестками по краям. Чем-то цветок напоминал ромашку, вот только розетка у него была неожиданно огромной для ромашки. «Мутант какой-то» – подумал я, разглядывая цветок. Было в нём что-то смутно знакомое, только я никак не мог уловить что же именно. И вдруг меня озарило: передо мной стоял самый настоящий подсолнух! Самый настоящий, умудрившийся выжить назло суровому уральскому климату. И не просто выжить, но и дать потомство: оглядевшись вокруг, я заметил ещё несколько подсолнухов, выросших неподалёку от крыльца «командирского» дома. Какая всё таки изумительная тяга к жизни!
***
Работая на большой площади, рано или поздно приходишь к тому, что нужно делать выброс. Иными словами, устраивать временные лагеря в тех местах, куда ходить с работой становится слишком далеко. Хотя, если честно, то чаще всего эти временные пристанища оказывались «романтичными» ночёвками под ёлкой у костра, но иной раз находились и более приличные места, например, охотничьи избы. Так что тем рабочим, которые ходили на рубку профилей, я выдавал задание найти подходящее место для ночёвки.
Профиль – это расчищенная от веток и мелких деревьев тропинка-просека в лесу. Чтобы не сбиться с него, на деревьях ставят затёски, а через каждые 50 метров – пикеты (точки наблюдения): длинные вешки или двойные зарубки на дереве, на которых пишут название профиля и номер пикета. Вешки стоят недолго, а вот зарубки на деревьях могут прожить десятилетиями. Мне доводилось находить пикеты аж 30-х годов на вполне ещё живых деревьях.
Однажды из леса мужики вернулись с радостной вестью: на старой заброшенной дороге они обнаружили остатки лагеря с несколькими относительно целыми деревянными балками. В них даже сохранились железные печки-буржуйки и стёкла на окнах.
— Это с зоны выброс был, – объяснили мои рабочие, знатоки зэковского житья-бытья. – Вывозили зэков лес валить, а балки оставили там, чтобы обратно не тащить. А может вернуться хотели. Мы там можем сами на несколько дней устроиться.
Возможность пожить на выбросе в нормальных домах – эта идея мне очень даже понравилась. К тому же у меня появилась возможность отработать весь западный край площади не ночуя при этом под ёлками возле костра. Даже если это будет и не так романтично, но с этой потерей я готов был смириться. Оставалось только сходить в управление колонии-поселения, в которой в то время расположился наш геолого-геофизический отряд, чтобы узнать поподробнее про эти балки́ и получить разрешение на ночёвку в них – всё же эти домики наверняка стояли на чьём-то балансе.
Начальник колонии был весьма сильно удивлён тем, что эти балки всё ещё целые:
— Ну надо же, – сказал он. – Я уж думал, что они давно сгнили, а они всё ещё стоят! Ну раз такое дело – живите. Только не спалите мне их – мало ли куда ещё пригодятся.
Пообещав что поджигать дома мы не станем, я вернулся обратно к себе в отряд – готовиться в выбросу.
Моя бригада на берегу Язьвы
Подготовка к выбросу – дело ответственное. Нужно прикинуть, сколько с собой тащить продуктов, чтобы не помереть от голода и при этом не набрать лишнего: тащить это всё нам придётся на своём горбу. Не забыть взять с собой тёплые вещи, в которых можно спать, поскольку брать с собой тяжёлые ватные геологические спальники никому точно не захочется. А лёгким синтепоновым спальником из всего отряда мог похвастаться только я – как раз купил себе такой незадолго до выезда в поле. Всё же подобные спальники в те годы были ещё роскошью.
На следующий день мы с грузом добрались до найденных работягами балков. Путь до них оказался неблизким, к тому же идти пришлось по раскисшей от дождей грунтовой дороге, убитой КрАЗами до состояния почти полной непроходимости. Тащиться по такой дороге с набитыми рюкзаками – не самое большое развлечение, так что появившиеся домики народ приветствовал радостными криками.
Балок (с ударением на О), он же вагончик — маленький домик на колёсах или санях, удобный для перевозки техникой.
Дорога на Усть-Цепёл.
Балки стояли на перекрёстке двух дорог посреди обширного, густо заросшего иван-чаем поля – хорошо в своё время поработали лесорубы, практически полностью выкосив лес вокруг лагеря, оставив после себя только редкие кедры, валить которые запрещалось. Всего в лагере было 4 вагончика, три из которых можно было использовать под жильё. Четвёртый уже завалился на бок, не выдержав груза времени. Я выбрал себе маленький домик, который окрестил «командирским» - очень уж он был аккуратным по сравнению с остальными домами. Мужики же выбрали дом по соседству, тоже неплохо сохранившийся.
Вот так выглядели вырубки леса в районе того лагеря (сами дома сфотографировать я не додумался) - сплошной иван-чай на фоне горы Кайбуш. Её можно было увидеть чуть-ли не с любой точки площади - выдающаяся вершина.
Возле моего домика вырос необычный цветок в котором я, у своему удивлению, опознал подсолнух. Пусть и мелкий, в высоту всего метр с небольшим, но он старательно тянулся головкой в сторону солнца. Когда-то давно кто-то, сидя на крыльце домика, грыз семечки, бросая шелуху в траву. Видимо какая-то из оброненных семечек сумела прорасти и прижиться здесь, несмотря на суровые уральские зимы и короткое лето. Позавидовав такой тяге к жизни, я зашёл в домик.
Балок встретил меня густым запахом затхлости и сырости, главными спутниками давно заброшенных жилищ. Внутри домик густо зарос паутиной и пылью, а валявшийся на нарах заплесневелый матрас лишь подчёркивал картину полнейшего запустения.
Для начала я выкинул матрас, и соорудив метёлку из наломанных веток, подмёл в балке, заодно убрав и паутину со стен. После чего затопил печь дровами, что оставили после себя прежние жильцы – нужно было прогреть балок и выгнать из него всю сырость. Неожиданно из соседнего балка донеслись такие суровые маты, что даже у меня завернулись в трубочку уши. «Они там что, поубивать решили друг друга, что ли?» – с этой мыслью я выскочил на улицу. Из рабочего балка, громко матерясь, вылетали мужики.
— У вас там что случилось? – спросил я, подбегая. – Пожар, что ли устроили?
— А ты зайди, сам глянь! – ответил мне кто-то из рабочих.
Пожав плечами, я зашёл в домик: негоже показывать свой страх рабочим. Если судить по реакции бойцов, то там меня должен был встретить, как минимум, Годзилла, вылезающий из-под нар. Годзиллы в домике не было. Графа Дракулы, спящего под потолком в виде летучей мыши – тоже. А были там мирно гудящая печка и несколько обложек от журнала «Спутник кинозрителя» с портретами актёров и актрис.
— И что я тут должен увидеть? – крикнул я в распахнутую дверь.
— А ты на стены посмотри! – донеслось снаружи.
Я присмотрелся повнимательнее и неожиданно увидел как, выползая из всех щелей, по стенам движутся полчища клопов: мелких, бледных и полупрозрачных. Почуяв тепло разгоревшейся буржуйки, эти твари начали выползать из своих убежищ в надежде на свежую кровь. Сколько же они провели в этом доме лет в ожидании добычи? Мне доводилось читать о том, что клопы могут впадать в спячку на годы, но увидеть их воскрешение довелось впервые: зрелище, прямо скажем, не для слабонервных.
Оставаться в таком жилище явно никому не хотелось. Мужики пошли проверять на «вшивость» последний из целых домов, а я побежал к себе посмотреть, нет ли и в моём жилище подобных соседей. К моему великому облегчению, клопов в домике не обнаружилось, но первую ночь в мне постоянно мерещилось, что по мне кто-то ползает и кусает.
Третий балок тоже оказался чистым, правда с дырой в потолке, но, поверьте мне, это такая мелочь по сравнению с клопиной армией! Мужики залепили дыру куском полиэтилена, который я постоянно таскал с собой в наспинном кармане рабочего жилета.
Всегда таскайте с собой в лес кусок полиэтилена – под ним можно и во время дождя укрыться, и воды набрать (если приспичит), и даже простенький навес для ночлега соорудить.
***
В этом заброшенном лагере мы прожили неделю, а уходя оставили в «командирском» балке запас дров, пару банок тушёнки и чифир-бак с пачкой чая – мало ли для кого эти домики могли бы стать защитой и убежищем. Правда, в самом конце сезона кто-то их всё же спалил. В самый последний свой рабочий день мы снова заглянули туда, чтобы согреться и попить чаю перед тем, как идти домой, но застали от домов только дымящиеся головёшки. Спалили даже разломанный домик. Видимо кто-то тоже наткнулся на клопов, ну и решил с ними вопрос самым радикальным способом.
В общем, пришлось нам пить чай на развалинах – грустный получился чаёк. С привкусом горелого жилья.
Видео самого последнего рабочего дня, когда мы с моим рабочим Юрой Новиковым ходили делать магниторазведку. Заодно наткнулись на старую бонку (появляется на 9 секунде) — дорогу из брёвен и на остатки ещё одного лагеря. Правда там кроме вышки и площадки возле неё ничего и не осталось. С прибором на груди и пикетажкой в руках - ваш покорный слуга. А в самом конце видео — Юрка кипятит чай на пепелище, оставшемся от домиков, в которых мы жили летом.
Ну вот и дописана последняя история про сезон 2000 года. На следующей неделе начну какую-нибудь новую историю))) Читайте, критикуйте, советуйте, пишите комментарии — мы всегда прекрасно общаемся!
P.S. Поскольку в комментариях вышел довольно сильный спор, то решил дополнить пост:
При неблагоприятных условиях многие живые организмы могут впадать в анабиоз, т.е. в такую спячку, когда организм просто-напросто перестаёт реагировать на экстремальные погодные и природные условия. Классический пример: мухи засыпают с наступлением прохладной погоды, что позволяет им переносить самые экстремальные морозы в -40 градусов, а по весне просыпаются и начинают летать как ни в чём не бывало. То же самое можно сказать и о лягушках, и о рыбах. Точно так же ведут себя и клопы - попав в неблагоприятные условия они засыпают до того времени, когда эти самые условия вновь станут хорошими. С другой стороны - если клопа из тёплой комнаты вытащить на мороз, то он сдохнет - организм просто не успеет включить режим гибернации. Собственно здесь и кроется ошибка спорящего. Клопов холодом убить можно, если в этот момент они находятся в активном состоянии и нельзя - если они в состоянии анабиоза, в котором они могут находиться несколько лет.
Для интересующихся могу предложить прочесть книгу П. Ю. Шмидта "Анабиоз". Там просто огромное количество примеров экстремального выживания животных и клопы там ещё не самые удивительные животные.
Геологией в Усть-Цепёле заведовал Александр Николаевич Лычников, наверное, один из старейших геологов «Геокарты». Худенький, маленький и сморщенный как печёное яблоко, он терялся на фоне своего рабочего Коли – студента-практиканта из Пермского университета. Казалось, что студент сможет легко утащить на себе не только рюкзак с образцами, но и самого Александра Николаевича. Вот только вернувшись из первого рабочего маршрута, студент рухнул в кровать, где и пролежал два дня в позе древнеегипетской мумии, изредка издавая слабые стоны и охи, переворачиваясь с боку на бок. Старый геолог бегал вокруг него, приговаривая:
— Вот я старый дуралей! Нужно же было маршрут поменьше планировать! Километров на десять. Коля, тебе водички принести?
Коля в ответ мычал что-то невразумительное, Лычников срывался с места и убегал на кухню за чаем для своего студента, а я наблюдал за ними, размышляя о том, что всё же есть что-то незыблемое в извечном русском самокопании и всепрощении. По-хорошему, переживать-то нужно было Коле: за то что он оказался слабее старичка-геолога, за то, что не смог быть полезным, а переживал как раз-таки Александр Николаевич, который по сути ничего плохого-то и не сделал. Просто сходил в обычный свой геологический маршрут. В итоге я всё же предложил Лычникову взять себе в помощники кого-нибудь из своих рабочих, но он наотрез отказался.
— Да ничего! – отвечал он. – Я со своей Норой (так звали собаку, с которой он приехал в поле) потихонечку один похожу.
Просто красивый вид, который мы с Александром Николаевичем наблюдали ежедневно из окна своей комнаты.
И действительно – с того самого времени Александр Николаевич стал ходить в маршруты один не считая собаки, а Коля остался в лагере в качестве кухонного работника – кому-то же надо колоть дрова и таскать воду на кухню. Через пару недель Александр Николаевич, забегав все окрестности, переехал в охотничью избушку стоявшую в южной части нашей площади, чтобы не ходить в те края каждый день пешком. Коля стал для старого геолога подносчиком – раз в два-три дня относил в избушку рюкзак продуктов и забирал на обратном пути собранные Лычниковым образцы. И даже ходил с геологом на обнажения в верховьях реки Язьвы – что-то в отчёте по практике написать нужно.
На этом видео есть и моя весёлая бригада, и Коля, и Александр Николаевич, которые стоят возле своей избушки - мы в ней тоже ночевали, когда в тех местах ВЭЗы делали. Правда, спать нам пришлось на чердаке: очень уж мелкой оказалась избушка.
Раз в неделю Александр Николаевич приходил на базу сам: чтобы помыться в бане да половить хариуса на Язьве – очень уж он это дело любил.
Река Язьва в районе моста ранним утром. Самое клёвое время )))
И вот как-то раз во время его прихода у нас появился совершенно неожиданный гость.
***
Вечером, когда наша бригада вернулась с профиля, повариха огорошила меня неожиданной новостью:
— Дима, тут тебя какой-то иностранец дожидается.
— Какой иностранец? – удивился я.
— Не знаю, говорит что журналист.
Да уж, иностранный журналист – последний человек, которого я готов был встретить в колонии-поселении, на чьей территории мы жили в то время. Почесав в затылке, я спросил:
— Ну и где этот интурист?
— У вас в комнате. С Александром Николаевичем общается.
— О! И Николаич пришёл! – каждый раз я радовался этой новости. Очень уж переживал за живущего в одиночестве старого геолога.
— Ага. Вместе с Норой своей, - повариха махнула рукой и отправилась на кухню готовить ужин.
Не то чтобы Нору не любили, нет. Эта добродушная псина нравилась всем, а повариха время от времени баловала её вкусными кусочками со стола или давала вылизать банку из-под тушёнки или сгущёнки. Но когда она появлялась в лагере, таща во рту очередную палку, народ старался сделаться как можно менее заметным, поскольку игру «Кинь палочку!» Нора любила беззаветно и легко могла замучить ей десяток взрослых мужиков.
В комнате меня встретили Александр Николаевич и высокий незнакомый парень. Я подошёл к нему и поздоровался.
— Золтан! – парень пожал мою руку. – Я есть корреспондент National Geographic. Снимать здесь фильм про Кваркуш.
По-русски он говорил довольно сносно, поэтому мы быстро разговорились. Как оказалось, Золтан – венгерский журналист, который решил пройти путём одного венгерского же писателя (фамилию его я за давностью лет к сожалению уже позабыл), во время Великой отечественной войны попавшего в плен и сидевшего в одной из зон Красного Берега. Оттуда он с другими, заслужившими доверие, военнопленными перегонял коров на Кваркуш, где и жил всё лето в избушке на краю Цепёльской поляны.
И вот спустя 55 лет Золтан решил пройти пешком по пути этого писателя от Соликамска, куда сначала попал герой его репортажа, и до Кваркуша, по пути ведя свой видеорепортаж. Шёл он на полной халяве: питался тем, чем его угощали в деревнях и посёлках, жил в домах у охотников, на лесосеках и в контрольно-пропускных пунктах на дорогах. Благо зон в те времена вокруг хватало, а где зоны — там и КПП. Естественно, он тут же спросил, можно ли ему пожить немножко у нас и сильно обрадовался, когда я согласился.
С кухни донеслись удары половника об рельсу и Нора резво выскочила на улицу. Мы с Александром Николаевичем тоже встали:
— Золтан, – позвал я. – Пойдем ужинать. Зовут уже.
— О, пойдём кушат, – радостно подскочил со стула журналист.
В столовой Золтан чинно поздоровался с моими работягами, которые с любопытством поглядывали на нашего нового жильца. Повариха налила журналисту в тарелку грибовницу и поставила перед ним.
— Что есть суп? – спросил Золтан, с опаской заглянув в миску.
— Грибовница, – ответили мужики, активно работая ложками. – Суп из грибов.
— Из гриб суп, – задумчиво произнёс Золтан, разглядывая плавающие в тарелке куски подосиновиков. – Можно есть это?
— Конечно можно и даже нужно, – ответил я, получив свою порцию супа. – в Венгрии не едят грибы что ли?
— Нет, – ответил Золтан. – У нас не принято гриб есть.
— Ну и напрасно. Попробуй – очень вкусно.
Вздохнув, Золтан взял ложку и зачерпнул из миски:
– Будем есть из гриб суп, – и с видом мученика отправил ложку в рот.
После второй ложки Золтан расслабился и начал есть более активно, а когда повариха предложила ему добавки, то мужественно и как-то очень быстро согласился. Выползая из-за стола он произнёс:
— Никогда не ел из гриб суп. Не знал, что это вкусно.
– Ха, это ты ещё жареных грибов не ел! – ответил я, подымаясь из-за стола. - У тебя ещё всё впереди!
— Будем есть жареный гриб! – согласился Золтан.
***
Золтан прожил у нас несколько дней. По вечерам мы болтали с ним о разной ерунде: я вспоминал, как работал в Архангельске и Туве, Золтан рассказывал, как учился геологии в Будапеште, но ушёл оттуда, поскольку работу геологу в Венгрии найти трудно. Увлёкся видеосъёмкой, выиграл какой-то конкурс… так и попал в National Geographic. Один раз он даже сходил с нами на работу, но геофизика его особо не увлекла – да оно и понятно: наша работа не настолько живописна, как работа геологов или буровиков. Бегают мужики по профилю с проводами и железными палками, что-то в журнале пишут – скукотища, одним словом. Это вам не геологи, держащие камни-самоцветы в мужественных руках или купающиеся в фонтанах нефти.
Через несколько дней отдохнувший Александр Николаевич засобирался в свою избушку, в которой прожил большую часть сезона и Золтан отправился вместе с ним – геолог пообещал проводить журналиста до самого Кваркуша, где на краю Цепёльских полян стоял отряд геолого-съёмщиков и находились развалины тех самых бараков, в которых и жил военнопленный писатель. Там он пожил ещё несколько дней. Походил с геологами в маршруты и даже пообщался с манси-оленеводами: как оказалось, они вполне друг друга понимали, хотя каждый говорил на своём языке! Всё же венгры хоть и дальние, но родственники наших манси и коми.
А под самый Новый год мы получили посылку из Венгрии, где лежала кассета с благодарностями, видеофильмом и рабочими материалами Золтана. Жаль только, что на венгерском языке. А переводчика-то нам взять было неоткуда, разве что снова к оленеводам ехать. Уж они-то своего родственника всяко поймут.
Небольшой фрагмент из присланного Золтаном видео, где он с Александром Николаевичем идёт в охотничью избушку. Нора с палочкой прилагается ))) Вообще всё видео порядка 2 часов, но это надо какую-то платформу найти, куда его выложить — Пикабу такие здоровые видео не принимает.
Встречайте новую историю. Читайте, критикуйте, советуйте, пишите комментарии — мы всегда прекрасно общаемся!
P.S. Может кто из знающих подскажет нейросеть, в которой можно отредактировать видео? Сделать порезче, размер картинки увеличить, может быть с цветом поработать. Я пока в этих вопросах дуб дубом, а хочется хоть чуть-чуть, но улучшить картинку )))
Солнце медленно и величаво опускалось за деревья, окрашивая в мир в оттенки красного и золотого. Подошёл к концу очередной рабочий день нашей геофизической бригады. Рабочие уже убрали катушки с проводами с тропы, на которой мы проводили электроразведочные работы, и теперь укутывали их куском полиэтиленовой плёнки на случай дождя. По счастливому для нас стечению обстоятельств, часть тропы практически совпадала с нашим профилем, и мы, естественно, этим воспользовались: работать по натоптанной дороге в сотню раз удобнее, чем ходить по лесу. Правда, был у тропы и один существенный минус – по ней колхозники из посёлков Верх-Язьва и Северный Колчим перегоняли коров на Кваркуш, знаменитый своими альпийскими лугами. Ну а скотина, как водится, щедро удобряла тропу навозом, да так активно, что дышать на ней было практически нечем. Особенно в сырую погоду – от влаги запах навоза усиливался многократно.
На Коровьей тропе. Я в центре с бородой и сумкой ))
Не успели мои мужики собраться, как на поляну, где мы расположились, выехала живописная компания на конях. Впереди выступала монументальная женщина на гнедой лошади, замотанная в платок так, что из под него виднелись только одни глаза. Неплохая защита от мошки и комаров, вьющихся над приехавшими. При одном взгляде на неё становилось кристально ясно, что она и коня на скаку остановит, и паровоз, и даже самолёт. Не говоря уже о горящих избах и прочих мелких проблемах. За дамой ехали два мужичка самого затрапезного вида, в телогрейках и кепках – классической одежде колхозников тех лет.
— Здравствуйте! – пророкотала женщина, осаживая свою лошадь возле нас. – Вы что тут делаете?
От тона, которым был задан вопрос, я сразу же ощутил себя школьником, застигнутым учительницей с незажжённой сигаретой в руках. Вроде бы ничего плохого ещё и не сделал, а чувствуешь себя так, как будто уже нашкодил.
– Геологи мы, работаем здесь, – ответил я. После общения с местным населением я давно понял, что для большинства людей слово «геофизики» не значит вообще ничего. А вот «геологи» – это все понимают. Сразу.
– Золото, что ли, ищите? – женщина спрыгнула с лошади и поправила висящее за спиной ружьё. – Только тропу не перекапывайте: нам по ней коров гонять.
– Не будем, не переживайте, - улыбнулся я. Почему-то все встречные, заслышав слово «геологи», первым делом интересуются про золото. – А вы что тут делаете, коров же ещё по весне перегнали?
– Перегнали, это точно. Да вот эти гаврики с Кваркуша за водкой уехали, – она указала пальцем на пригорюнившихся мужичков. – В посёлке их выловила, теперь обратно веду. Бригадир я здешний. Тут где-то ещё один по лесам от меня прячется. Не встречали такого?
И она пытливо посмотрела на моих мужиков.
– Не видали, - ответили работяги, ёжась под её взглядом.
– Ну нет, так нет. – хмыкнула бригадирша. – Если увидите, то передайте, чтобы летел на поляны. Мухой. Иначе хуже будет.
С этими словами она вскочила на лошадь и пустила её по тропе:
– Ну бывайте, геологи! Заезжайте на Поляны, молоком угощу!
Проводив задумчивым взглядом троицу пастухов, мои работяги вздохнули, как мне показалось, с облегчением, а Юра Новиков прошептал:
– Не дай бог, такая жена…
Примерно так эта бригадирша и выглядела. Сфотографировать её я тогда не решился, а то пришлось бы ещё фотографии отдавать ))))
***
Север Пермского края богат на леса, но очень беден лугами и полянами, где можно было бы прокормить коров. А какое же крестьянское хозяйство без коровы? Вот и придумали жители старинной деревни Верх-Язьвы перегонять свои стада на Кваркуш, где на вершине плато раскинулись огромные Цепёльские и Язьвинские поляны – настоящий рай для скотины и пастухов. Так и появилась 70-километровая коровья тропа, соединяющая посёлок с горой.
Одна из моих любимейших фотографий - пасущиеся лошади на Цепёльских полянах.
Когда начали перегонять коров на Кваркуш сказать сложно, но случилось это очень и очень давно. Во время войны их перегоняли военнопленные, попавшие на Урал, а после них – школьники, занявшие место своих отцов, не вернувшихся с войны. Про этих самых пацанят в своё время написали Виктор Астафьев (Вдали синеет Кваркуш) и Леонид Фомин (Мы идём на Кваркуш).
Рекомендую к прочтению! Ссылку на электронную версию оставлю в комментариях.
Просто представьте каково это в 12-15 лет перегонять стадо коров за 70 километров через тайгу, кишащую медведями, охочими до телятинки, до самого Кваркуша, где скотина нагуляет вес на высокогорном разнотравье. А по осени – опять домой, снова те же самые 70 километров по тайге и бездорожью.
Такой вот маленький человеческий подвиг...
***
Ну и напоследок небольшое видео с полётами на Кваркуш. Шумно! Вертолёт громыхает очень сильно.
Посадка вертолёта на берегу Язьвы, пролёт над Усть-Цепёлом, Кваркуш и в самом конце - избушки оленеводов неподалёку от Вогульского Камня, главной вершины плато Кваркуш.
Что такое геофизика и с чем её едят. Часть необязательная, в первую очередь для тех, кто заглянул в мой блог впервые.
Геологи изучают землю руками: изучают выходы горных пород на поверхность, копают шурфы и канавы, бурят скважины... Хорошо, когда ты работаешь где-нибудь на Кавказе или в Саянах и у тебя перед глазами вся каменная летопись земли, но что делать, если горные породы скрыты многометровыми толщами земли? Скважины бурить подряд — дорого, шурфы бить — долго. Да и глубина у тех шурфов мизерная, а ведь хочется вглубь земли подальше заглянуть! Вот тут и приходят геофизики со своими приборами и умными лицами, как пелось в одной песне.
У каждой горной породы есть свои физические свойства: электропроводность, упругость, плотность, намагниченность. И геофизики, прозванивая свой аппаратурой землю, могут определить где и на какой глубине залегают те или иные горные породы.
Я в основном занимался электроразведкой и магниторазведкой. Ну с магниткой всё просто: есть магнитные породы, есть немагнитные — и первых в мире гораздо меньше, чем вторых. Поэтому любые магнитные аномалии всегда интересна: с ними могут быть связаны месторождения полезных ископаемых.
С электроразведкой всё немножко сложнее: все породы имеют разное электрическое сопротивление, которое геофизики измеряют, пропуская сквозь землю электрический ток. Закон Ома слышали? Вот им мы и пользуемся, рисуя в журналах кривые сопротивлений.
Видите на кривой перегиб? Вот как раз здесь и происходит смена пород с разными сопротивлениями. Пройдя профиль, я могу с точностью до нескольких метров сказать где одни породы сменяются на другие, где есть тектонические нарушения и зоны разрушенных горных пород (очень вкусные места, там можно найти россыпные месторождения).
Ну а выглядит это так: в центре установки стоит моя аппаратура с приёмной линией (провод с воткнутыми в землю электродами, подключенный к прибору), а также катушки с проводами, подключенными к батарее. Двое рабочих расходятся из центра, таща за собой провод с электродами. Время от времени они останавливаются на расстояниях, отмеченных метками на проводе, и втыкают электроды в землю. Я включаю батарею и ловлю прибором возвращённый сигнал. После чего вычисляю сопротивление и ставлю точку на бланке. Чем дальше расходятся рабочие, тем с большей глубины я могу получить сигнал. У нас по проекту были 500-метровые ВЭЗы, но бывают и гораздо глубже (ну и батарея там нужна помощнее). Ну вот примерно так. Если что-то не поняли — спрашивайте, обязательно отвечу.
…Грибов в тот год случилось много. Причём так много, что на ином пикете просто некуда было поставить нашу электроразведочную установку (станцию, две катушки с проводом и стульчик оператора), настолько сильно всё вокруг заросло крепкими красноголовыми подосиновиками. Если сказать честно, то больше никогда в жизни я не встречал такого количества грибов, как в тот сезон 2000 года. Они набрасывались на нас из-за деревьев, плотными рядами выстраивались по обочинам лесных дорог и сидели в засадах под кустами. Сначала мы отбивались от них ножами и накомарниками, а через пару дней рабочие начали таскать с собой на работу крафтовые мешки из-под макарон в качестве оружия массового поражения.
Вечером работяги возвращались с работы тяжело нагруженными дарами неожиданно расщедрившейся уральской природы под недовольными взглядами нашей поварихи — ей-то ещё только предстояла ежевечерняя битва с урожаем, чтобы с утра накормить нас очередной грибовницей или жарёхой. Правда, тут нужно отдать должное моим работягам: они сами с большим энтузиазмом набросились на переработку грибов, поскольку справедливо решили не ждать милостей от природы, а взять их у неё. В сушёном виде. Так что по вечерам наш лагерь напоминал какую-то заготконтору: работяги чистили, резали и развешивали грибы под потолком комнаты, где жили рабочие, для просушки. Начиналась вторая рабочая смена.
***
Во время полевого сезона 2000 года мы жили не в палаточном лагере, а в самом настоящем доме, выделенном нам для проживания начальником колонии-поселения Усть-Цепёл. Вообще-то предполагалось, что жить мы будем в полевом лагере как можно дальше от зэков с их колониями, но волею случая и застрявшего в болоте ЗИЛ-131 мы всё же встретились с ними и их начальством. Которое и предложило пожить у них в колонии, мотивируя это тем, что места у них тихие и спокойные, в отличие от окрестностей, где можно было нарваться не на самых лучших представителей человечества.
Наше скромное жилище и не менее скромный ЗИЛ-131. На заднем фоне видна гора Кайбуш - самая южная вершина хребта Золотой Камень.
А что поделать — в том сезоне нам довелось поработать в самом «зэкоопасном» районе Пермского края, неподалёку от печально известного Красного Берега, раскинувшего вокруг себя сеть колоний-поселений. Видимо по этой самой причине геолого-съёмочные работы здесь проводились только в далёком 1949 году, да и те ограничились несколькими геологическими маршрутами и парой десятков шурфов. Скорее всего из-за банальной нехватки рабочих рук после Великой Отечественной войны. Довелось мне почитать отчёты тех лет в архивах Пермского геолфонда — ох, и тяжкое же тогда было время! Но это отдельная и очень интересная история, а пока для того, чтобы попасть в район предполагаемых работ, нам пришлось обзавестись кучей допусков и разрешений: без них нас в тот район просто-напросто не пустили бы.
Местное население. Приятные всё лица.
Работать нашему отряду предстояло в автономном режиме, поэтому мы тащили с собой всё, что только можно утащить для нормальной жизни полевого геолого-геофизического отряда: продукты, спальники, одежду для рабочих и инструменты для работы — так что кунг (это такой тип закрытого кузова) нашего ЗИЛ-131 был набит практически доверху. Для рабочих оставались только лежачие места под самым потолком кузова; впрочем, особых проблем им это не доставило, поскольку ко времени отъезда все они находились под мощной анестезией, так что путешествие для них прошло практически незаметно.
В тот год меня «осчастливили» аж двумя геофизическими бригадами в количестве 8 рабочих. Одна из бригад была моей, а вторая мне досталась от Валеры Лунтера, который умер буквально перед самым отъездом в поле. Виктор Яковлевич, наш начальник партии вручил мне лунтеровскую бригаду со словами: «Дмитрий Иванович, надеюсь вы найдёте, чем их озадачить; не увольнять же людей». Работа наша сдельная, а это значит, что мне нужно было придумать, как дать заработать и себе, и рабочим.
Я с рабочими на берегу Язьвы. Хорошая речка, рыбная.
Первым делом я разослал всех мужиков на рубку профилей: участок большой, профилей по проекту много, так что пусть сначала сеть подготовят — потом-то некогда будет. Заодно решил научить одного из рабочих работе на магнитометре. Тем более что работать на нём очень даже легко: кнопка-то одна-единственная, не промахнёшься. Дошёл до пикета, нажал на кнопку, записал отсчёт на табло и время замера в журнале – вроде ничего сложного. Но, как оказалось, сложности всё же были. Правда не те, что ожидались.
Первый же выбранный мною работяга оказался аномальным в самом прямом смысле этого слова: магнитометр, надетый на него, зашкаливал даже несмотря на то, что я проверил всю его одежду на наличие металлических предметов. Железных предметов в одежде у рабочего не оказалось, железных зубов тоже, но прибор с работать с ним отказывался наотрез. Причём зашкаливало так сильно, как будто я магнитометр к рельсе прислонил. В общем, какой-то железный дровосек мне в бригаде попался, блин. Ну что же, пришлось обучать другого рабочего, на которого прибор уже не реагировал.
Василий за любимым занятием моих рабочих - варкой чифира. Этот ритуал они исполняли как минимум два раза в день: утром перед работой и после обеда на профиле. Что поделать, мои рабочие не очень-то далеко ушли от поселенцев.
В общем, худо-бедно, но в итоге мне всё же удалось озадачить всех своих рабочих: двое самостоятельно ходили на магнитку, четверо работало со мной на электроразведке и ещё пара – на рубке профилей. Время от времени рабочие менялись между собой местами и только мне пришлось пахать практически без выходных — меня-то заменить было некем. А ещё у нас появилась вторая смена: после ужина работяги уходили на поиски меди на древней свалке неподалёку от поселения. Начальник колонии разграбление свалки разрешил, так что по вечерам мужики разбирали старые радиаторы и какие-то старые запчасти на металл. Неплохой, кстати, приработок у рабочих получился — одной меди с радиаторов они набрали под сотню килограмм. А потом началось грибное нашествие…
По сложившейся традиции выкладываю видео. Если честно, то в тот год мне толком не снималось — очень уж много забот на меня свалилось, но грибы на видео всё же попали )))
Буквально за пару дней наш дом пропах грибами. Они были повсюду: в грибовнице, в пирогах, которые стряпала наша повариха, на нитках под потолком. Но особо мощный запах исходил от комнаты, в которой жили рабочие. Причём со временем он стал настолько здоровым и ядрёным, что добрался сквозь стенку и до моей комнаты. Не выдержав подобного благоухания, я отправился в гости к работягам.
Открыв дверь в комнату рабочих, я тут же получил сильнейший удар по всем своим органам чувств. Мне ни разу не довелось побывать в тропическом лесу, но почему то кажется, что в нём всё должно быть именно так, как было в комнате: очень жарко, сильно влажно и невыносимо вонюче. Жар исходил от протопленной печки, а вонь и запах – от плотно развешенных под потолком ниток с грибами. В такой атмосфере грибы не успевали сохнуть и начинали портиться и червиветь. Да так сильно, что с потолка шёл самый настоящий дождь из червей. Не сильный, но обильный, так что все кровати у мужиков были накрыты марлевыми пологами. Оглядевшись, я спросил:
— Мужики! Вы тут ещё не офигели в этом компоте? Черви не мешают?
— Да нормально, Иваныч! – ответил один из рабочих. – Сейчас грибы подсохнут, черви из них вылезут и всё отлично будет.
— Да у вас такая сырость, что вы скоро сами грибами станете и зачервивеете, – сказал я. – В общем так, всю эту гадость снимайте и нафиг выкидывайте, чтоб я тут её не видел. И комнату проветрите и просушите – тут у вас вообще уже дышать не чем.
Побурчав для приличия что, мол, начальник наезжает, работяги быстро и явно радостно вытащили подгнившие грибы на помойку. Видимо вонь и их достала, но большая зелёная жаба не позволяла просто так взять и выкинуть грибы. Даже не смотря на вонь и дождь из червей.
Грибов они всё же насушили, и насушили их очень много, но жадничать уже перестали – да какой смысл в жадности, когда каждый день за пять минут можно набрать полное ведро молоденьких красноголовиков. А может быть просто чуть-чуть поумнели. Хотя это вряд ли!
P.S. Что-то нынче очень тяжело сочинялось, хотя в планах ещё много историй. Ну, как говорится, с почином меня. А вас с новой историей ))) Решил написать небольшую серию про сезон 2000 года. Пару историй про этот сезон у меня уже есть (Когда пропала радиосвязь и 2000 год. Полевой холодильник), почему бы не продолжить?
В общем, читайте, смотрите, пишите, критикуйте - хорошая критика помогает писать лучше.
Когда в лагерь приезжает машина с «большой земли» — это всегда радостное событие. Ведь с машиной в лагерь приезжают свежие продукты, письма с посылками и самые свежие новости из того самого мира, который остался где-то там, за большими горами и широкими лесами. Ну и конечно же приятно посмотреть на новые лица вместо поднадоевших за полтора-два месяца работы одних и тех же небритых морд. Даже если в лагерь неожиданно приехала моя начальница – старший геофизик Мойвинской геолого-съёмочной партии. Начальство же просто так на вахтовых ЗИЛах по лесным дорогам не рассекает…
***
Мои родители получили участок под огород в 1968 году, в то время, когда это ещё не было ни модным, ни актуальным. Просто соседствующий с нашим посёлком Хо́хловский колхоз выделил бросовые земли на склоне горы для всех желающих заниматься огородничеством. Участки нарезались как попало и по размеру даже близко не дотягивали до тех самых знаменитых шести соток, которые стали раздавать в 80-х годах. Наш огородик, который мы гордо называли «мичуринским садом», был размером всего в 2,5 сотки. В конце 80-х и в 90-х годах огородик хорошо кормил родителей, позволив им пережить времена тотального горбачёвского дефицита и безденежье ельцинских времён. Ну а потом вернулся из Архангельска я и отец развил бурную деятельность на огороде, вовсю используя дармовую силу, прибывшую из района Крайнего Севера.
Дармовая сила на картошке)))
И всё было бы прекрасно, но в какой-то момент наша яма (так в Перми называют погреб) оказалась затоварена самыми разнообразными вареньями, которые мы просто-напросто не успевали съесть за зиму. Раздавать их было некому, а торговать мои родители отказывались наотрез. Как-то раз я пожаловался на это безобразие Сергею Геннадиевичу, одному из ведущих геологов да к тому же ещё и завхозу Мойвинской партии (в те времена мы частенько совмещали кучу самых разных должностей).
— Слушай, - подумав, сказал Сергей. – А давай мы их у тебя выкупим и в поле заберём? И родителям деньги, и девочкам варенье!
В общем, летом Мойвинская партия отправилась в путь, отягощённая сушёными яблоками и вареньем с нашего огорода. Вот только всё варенье из стеклянных банок было решено перелить в пластиковые бутылки, чтобы можно было их легко транспортировать не боясь разбить при переездах. Три таких бутыли приехали и в наш полевой лагерь на реке Акчим.
Мост через Акчим, рядом с которым расположился наш лагерь.
Две бутыли варенья «приговорили» довольно быстро: в поле, на свежем воздухе да под вечерний чай, домашнее варенье съедалось просто замечательно. И очень быстро, поэтому Ирина – начальница геологического отряда и моя бывшая одноклассница, припрятала последнюю бутылку варенья до лучших времён.
Один день из жизни геофизиков и геологов. А также местные красоты ))
Лучшие времена наступили месяца через полтора, когда в лагере появилась большая зелёная машина ЗИЛ-131. Зилок привёз в лагерь свежие продукты, почту и старшего геофизика Татьяну Эдгардовну, мою непосредственную начальницу. Пока я занялся разгрузо-погрузочными работами, дамы (Ирина и Татьяна) отправились в нашу палатку. Чтобы поболтать, поделиться новостями да выпить чаю – да мало ли тем для разговора найдётся у двух подружек, знакомых ещё с первого курса университета! Да-да, случаются в жизни такие совпадения: когда-то давно, в далёком 1983 году, мы все втроём начинали учится в одной группе в университете. Потом, правда, пути наши разошлись: меня в 1984 году призвали в армию, Ирина устроилась рабочей в Мойвинскую партию и перевелась на заочное обучение, а Татьяна, отучившись пять лет, тоже пришла работать в Мойву геофизиком, где и доросла до старшего, а потом и главного геофизика. Ну а я, проработав 5 лет в Архангельске, вернулся в Пермь и тоже устроился в Мойвинскую партию…
Ирина за работой
В общем, пока подружки пили чай, мы с рабочими разгружали машину, как вдруг из палатки донёсся громкий вопль, исторгнутый из двух женских глоток:
— Дмитрий Иванович!!!!!
Вопль был такой силы, что отразившись от ближайших деревьев, ушёл в сторону Помянённого Камня, где вызвал лёгкий камнепад, до полусмерти напугавший группу туристов из Екатеринбурга. Ну, а я рванул в сторону палатки, на бегу размышляя, что же там могло произойти.
Помянённый, он же Колчимский Камень. Одна из самых больших красот Пермского края. Кто его поминал и по какой причине, сказать сложно, а Колчимским его называют из-за реки Большой Колчим, протекающей у подножия горы.
А в палатке произошло сладкое извержение! Варенье в двухлитровой пластиковой бутыли всё же забродило, и когда дамы открыли бутыль, тут же устремилось наружу. Так что когда я заглянул в палатку, то моему взору предстала картина, достойная пера самого Конана Дойля «Этюд в багровых тонах»! В варенье было практически всё: и сама палатка, и стол, и нары со спальниками, и даже пикетажные книжки, хранящиеся на полке. С потолка свисали сладкие сосульки, а на полу разлилось целое море забродившего варенья. И естественно, что в варенье были и сами дамы, которые тут же описали меня и моё варенье пусть и не самыми приятными, но очень даже интересными выражениями, обогатившими мой словарный запас.
Ну а потом мы долго и нудно прибирались в палатке: всё же 2 литра сладкой и липкой массы убрать гораздо сложнее, чем разлить. Больше всего, конечно, переживали мои рабочие: это ж какую бражку можно было бы замутить на этих двух литрах!
В качестве бонуса - небольшая видеозарисовка из жизни в лагере.
Рассказана очередная история из полевой жизни геологов и геофизиков. Читайте, спрашивайте, комментируйте - мне всегда интересно с вами общаться, а ваши комментарии и советы помогают писать лучше и интереснее.
Рюкзаки бывают разные. Бывают солидные и большие, в которые с лёгкостью может поместиться палатка, спальник, набор продуктов на месяц вместе с поваром, котелки, кружки и даже пара книг для того, чтобы скрасить вечер у костра. Бывают маленькие и лёгкие с которыми так удобно бегать по городу и толкаться в автобусах. А ещё бывают маршрутные рюкзаки: они некрасивые и не всегда удобные, но зато в них можно таскать камни, геохимические пробы или батарею к геофизической аппаратуре. Простые и надёжные как лом, рабочие рюкзаки геолога.
Работа на участке Акчим шла своим чередом: проходчики били шурфы, геологи описывали обнажения и мыли пробы в речках, наша бригада закончила один геофизический профиль и перешла на новый. Закончился август и наступил сентябрь с дождями, бабьим летом, грибами и ягодами. В один из выходных дней Лариса (техник-вычислитель в моей бригаде) отпросилась у меня сходить за малиной на наш старый профиль: очень уж там малинник замечательный попался. Рабочие его капканом обозвали – ни разу не удалось мимо пройти, чтобы не задержаться на полчаса. Ягодку сорвал, вторую, третью… а потом – Бац! И полчаса как не бывало. Страшное место!
Выпросив у меня маршрутный рюкзак и получив вместе с ним Ценные Указания по технике безопасности Лариса ушла к малиннику. По-хорошему, одну её не стоило бы отпускать, но сбиться на тропе, набитой нами за неделю работы на профиле можно было разве что слепому. Не приставлять же к ней сопровождающего?!
Обед в лагере.
Мужики тоже разбрелись: кто за грибами, кто на рыбалку, ну а я отправился в рекогносцировочный маршрут. Очень уж мне хотелось узнать, куда ведёт старая лесовозная дорога, не отмеченная на карте. Вдруг да и получится её использовать в качестве подхода на дальние участки работы. Лучше уж лишний километр по лесовозной дороге пройти, чем идти напрямую по профилю через скалу да ещё и с переправой через Акчим.
Вечером, находившись вдоволь по лесным дорогам, наткнувшись на остатки давно заброшенного исправительно-трудового лагеря и всё же найдя обходной путь на профиль, я вернулся в лагерь.
Здоровенный кедр и молодая поросль на месте старой зоны
Мужики к этому времени уже протопили баню и только Лариса до сих пор в лагере не появлялась. Народ в лагере начал уже переживать – мало ли что с ней в лесу могло случиться! С трудом дождавшись окончания контрольного времени, которое давалось Ларисе на возвращение, я отправился на её поиски. В общем-то, заблудиться там действительно было негде: лес вокруг был чистым и по-осеннему прозрачным. А если она не заблудилась, то что могло произойти?
Медвежьих следов я в тот год ни разу не видел, да я их особо-то и не боялся: медведи, как это ни странно, сами довольно пугливые, к людям просто так выходить не будут. Да к тому же летом и осенью для них еды в лесу вполне хватает. Опять же лагерь близко: шум, гам – медведь этого сильно не любит, старается подальше уйти.
Теоретически Лариса могла заблудиться, хотя как раз в районе малинника профиль проходил по старому горельнику, заросшему иван-чаем, в котором наш профиль был виден просто великолепно: очень уж сложно промахнуться мимо широкой тропы, вытоптанной в высокой траве.
К сожалению, у меня в запасе оставались самые нехорошие варианты: сломанная нога или рука, отравление или падение в шурф со всеми вытекающими последствиями… Стараясь не думать о плохом, я шёл по дороге к профилю, когда вдруг заметил лежащий неподалёку от дороги свой маршрутный рюкзак. Правда, немножко обгоревший: собственно говоря, от рюкзака остались практически только лямки и обгорелые остатки спинки. Я огляделся и заметил Ларису, прячущуюся в кустах метрах в 20 от дороги.
— Ты там живая? – прокричал я.
Лариса торопливо закивала головой.
— Ну так выходи тогда! Хватит прятаться уже.
— А ты ругаться не будешь? – спросила Лариса.
— Буду, конечно! – ответил я. – Ко времени не пришла, по кустам прячешься. Что хоть случилось-то?
Выбравшись на дорогу, Лариса поведала печальную повесть. Добравшись до малинника, она довольно быстро насобирала трёхлитровую банку малины, после чего решила выпить чаю на природе, благо армейский котелок с кружкой и банкой сахара в моём маршрутном рюкзаке жил всегда. Выпив чаю, Лариса уснула, а когда проснулась, то обнаружила, что рюкзак сгорел: то ли близко к костру лежал, то ли искра из костра его подожгла. Нет, она, конечно, потушила горящий рюкзак, правда, то что о него осталось, я в сердцах закинул подальше в лес. После чего плюнул и сказал:
— Пошли уже домой, диверсантка.
Если честно, то очень уж чесались руки дать Ларисе хорошего леща. Не за рюкзак, бог с ним, с рюкзаком-то. А за то, что она по кустам пряталась, да в лагерь идти боялась и в итоге переполошила всех. Хорошо хоть больше ничего не отмочила, и на том спасибо. Но я же джентльмен, мне нельзя!
