В первые дни в новой школе Мира чувствовала себя слепым котенком, который тычется мордочкой в углы коробки и иногда попадает в мягкий и теплый бок матери. Лена, как-то очень быстро ставшая для нее подругой, была идеальной кошкомамой. Она таскала девушку по этажам, показывала, где вешают объявления и расписание, объясняла все мелочи и нюансы. Лена говорила быстро, перескакивая с темы на тему. Мира не все успевала запоминать, но чувствовала поддержку и тепло, и от этого становилось спокойнее и радостнее.

На первом уроке учительница предложила прочитать наизусть первый стих, который придет им в голову. Мира сидела на предпоследней парте и смотрела, как одноклассники один за другим выходят к доске.  Они все были разными, и выбор иногда был очень неожиданный. Например, тихоня Аля выбрала Маяковского и прочитала его с истинно пролетарским задором. Сама Мира остановилась на Есенине, хотя металась между Хайямом и Гумилевым.

К доске вышла Алиса. Когда она повернулась лицом к одноклассникам, Мира зябко поежилась. Девушка была светловолосая, голубоглазая, очень красивая. Но при этом она всегда говорила с некоторой долей презрения, ледяным и надменным голосом, лениво прикрыв глаза. В таком исполнении даже лирика Ахматовой звучала похоронным гимном.

Мира украдкой оглянулась, пытаясь понять, только ли она почувствовала себя не в своей тарелке. Оказалось, кроме неё почти все были заняты своими очень важными делами. Кто-то ковырялся в мобильном, кто-то тихо перешептывался. Лена мечтательно разглядывала серое небо. Лишь Артем смотрел вроде бы на Алису, а вроде и сквозь нее, да Аля казалась слегка испуганной.

После выступала Лена. Она выбрала короткое, смешное стихотворение про лошадку и прочитала его быстро, как детскую считалочку. Пара человек засмеялись, Мира расслабилась и улыбнулась. Наверное, она просто устала сегодня.

На первой перемене девушки стояли у окна. Мира рассматривала школьный двор и небольшие группы подростков. Пара девушек что-то активно обсуждали, парень в черной байке с натянутым на голову капюшоном что-то искал в телефоне. У забора  несколько человек дымили, пряча сигареты в ладонях, и что-то обсуждали. Они то и дело поглядывали в сторону входа в школу, злобно ухмыляясь.  Мира проследила за их взглядами.

Под навесом крыльца стояли парень и девушка. Он что-то шептал ей на ухо, она смеялась, тихо, искренне и беззаботно. Он обнимал девушку за плечи, будто пытаясь защитить от ветра и сырости. Вряд ли они вообще замечали, что стали предметом обсуждения.

Мира опять перевела взгляд на курящих. Две девушки, кутаясь в куртки, смотрели на влюбленную пару. Их лица были напряжены, губы поджаты, одна что-то прошептала другой, и обе скривились в одинаковых злых улыбках.

Мира слегка вздохнула:

- Кажется, там драма разворачивается. Будет скандал?

- Да нет, - ответила подруга, - смысл? Что они, побьют их, что ли? Так проблем будет выше крыши. Они как-то попытались Лизу зажать в коридоре, а Олег двоим настучал по голове, остальные просто сами испугались и разбежались. Потом разборки были, чуть до отчисления не дошло.

До звонка оставалось пара минут. Влюбленная пара зашла в здание школы, за ними потянулись остальные. Последним шел парень, до последнего тянувший сигарету, кажется, уже даже фильтр. Он тяжелым взглядом провожал спину Лизы.

На большой перемене Мира пошла за Леной в столовую. Толпа школьников торопилась занять места за столами, на которых дежурные расставляли тарелки с едой. Нельзя было не отметить, что кормили в школе просто, но вкусно. Хотя до бабушкиных шедевров, конечно, ни столовая, ни лучшее кафе этого маленького городка ну никак не дотягивали.

За соседним столиком сидели трое парней из параллельного класса - они громко смеялись, перекрикивая друг друга.

- О, Женька выздоровел наконец-то, - Лена улыбнулась и помахала блондину в грубом свитере. - Две недели в школу не ходил, лежал в больнице. Говорят, даже под капельницей.

Один из парней, высокий и худой, с улыбкой до ушей, казался абсолютно беззаботным. Он оживленно жестикулировал и рассказывал друзьям какую-то длинную и очевидно забавную историю. Другой, собственно, Женька, сидел с наушником в ухе и кивал в такт своей музыке, параллельно слушая товарища. Третий, маленький и щуплый, казался немного чужеродным рядом с друзьями. Смех у него был высокий, визгливый и немного девчачий.

- А это кто?

- А, это Ленька. Забавный, правда? Мне он почему-то воробья напоминает.

Мира еще раз посмотрела на парня. Да, подруга была права. Взъерошенный, какой-то слегка истеричный, парень действительно напоминал воробушка, который выхватил хлебную корочку прямо из-под клюва огромной вороны и теперь спешно улепетывает с  добычей.

- Да, смешной. Только, кажется, немного испуганный.

- Ну, Ленька к нам в школу в седьмом классе перевелся. Он раньше на Шанхае учился, по прописке, но родители хотели школу получше. Естественно, его тут травить начали, но Женька и Леша взяли его под опеку. Раньше даже до дома провожали, чтоб его по дороге не подкараулили. А теперь его вроде не трогают.

Мира вспомнила, что Шанхай, райончик на окраине с частным сектором и большим старым кладбищем, всегда враждовал с Центром, где, собственно, жили девушки. Раньше, когда она была еще маленькой, из обрывков разговоров взрослых можно было узнать о каких-то довольно серьезных разборках. Кажется, однажды кто-то даже пострадал, а может, и умер - тогда по домам ходили милиционеры, искали свидетелей. Бабушка тихо разговаривала с ними в коридоре, а потом долго сидела на кухне, курила и вздыхала. Тогда Мира поняла, что бабушка очень расстроена, ведь в обычное время в квартире курить было категорически запрещено, только на балконе.

Вдруг Ленька замер и уставился в сторону дверей. Мира повернула голову и увидела Алису с подругой, которые шли в сторону буфета. Видимо, школьная еда их не устраивала - девушки осмотрели витрину и, кажется, выбрали по кусочку пиццы.

- Ему что, Алиса нравится?

Лена слегка замялась, будто подбирая слова:

- Блин, там сложно. Она над ним прикололась один раз. Прикинулась, что влюбилась, пригласила на школьную дискотеку, а там опозорила перед всеми. Она тогда с Димой Ивлевым встречалась, который Леньку в туалете запер, его тогда директор оттуда выпустил. А еще Дима, кажется, как-то раз Леньку побил. В общем, они вдвоем над ним издевались, а Леня, кажется, в Алису по-настоящему втрескался. Он ей валентинки каждый год отправляет, по несколько штук. Красивые, дорогие, не самодельные. Не подписывает, правда, но мне кажется, что все знают. И Алиса знает. Только где он, а где она, да? Ну и вот.

Рассказ был довольно сумбурным и сбивчивым. Мира понимала, что, возможно, у этой истории есть какие-то грязные и некрасивые подробности, но не было никакого желания их уточнять.

После столовой девушки решили заскочить в туалет. В коридоре Мира случайно задела локтем невысокую девушку с короткими волосами. Та обернулась, резко, словно ее ударили, потом, видимо, рассмотрела, кто ее задел, и будто выдохнула.

- Извини, - быстро сказала Мира.

- Ничего, - ответила девушка и пошла дальше, не глядя на нее.

Мира смотрела ей вслед и чувствовала, как кончики пальцев покалывает - на мгновение ей передался испуг незнакомки.

- У вас тут что, каждого второго бьют?

- Нет, конечно, что ты! - Лена попыталась рассмеяться, но очень уж искусственно это вышло. Мира приподняла брови. - Ну, кого-то бьют, кого-то нет. Про кого-то гадости рассказывают, над кем-то смеются, а кого-то не замечают. Мне кажется, все как везде.

Лена так тщательно намыливала руки, будто пыталась смыть кожу.

Перед физкультурой к Мире подошел Сергей, тот самый, который вежливо улыбался ей в первый школьный день. Он сел на соседний стул:

- У тебя есть планы на субботу? У меня родители в Минск уедут на выходные, мы с ребятами собираемся посидеть. Кино, пицца, ничего особенного. Лена тоже будет. Приходи, если хочешь.

Он говорил легко, буднично. Видимо, такие посиделки здесь были в порядке вещей.

- Спасибо, - ответила девушка. - Я подумаю.

- Конечно, - кивнул Сергей. - Ты дай знать, если что.

Парень развернулся и пошел к раздевалке.

- Видишь? - Лена подмигнула ей. - Не все тут злые.

- Я уже заметила, - улыбнулась Мира.

После уроков они шли домой по мокрым улицам. Дождь кончился, но воздух все еще был влажным и тяжелым.

Разговор как-то не клеился - обе думали об одном и том же, но Лена явно не хотела это обсуждать, а Мира не решалась выспрашивать. Девушки дошли до своего перекрестка. Лена свернула налево, в соседний двор, а Мира обошла девятиэтажку и села на лавочку возле подъезда. Ей отчаянно хотелось закурить, но если бы ее увидели с сигаретой соседи, особенно пара бабушкиных подруг, о поведении внучки было бы тут же доложено. Бабушка, конечно, не стала бы ее ругать - в конце концов, она сама курит, как и ее дочь, - но точно расстроилась бы. Она всегда хотела, чтобы Мира была лучше их обеих.

Немного посидев и посчитав ворон на ветках старой березы, девушка вздохнула и пошла домой.

Бабушка уже ждала ее с обедом. На столе стояла тарелка супа, хлеб, рядом - чашка с чаем.

- Ну, что расскажешь? - спросила бабушка, садясь на большой стул возле окна.

- Да нечего рассказывать, ба. - Мира пошла в ванную, включила воду и начала намыливать руки. Она долго и сосредоточенно терла ладони, и вдруг словила себя на мысли, что ведет себя как Лена в школьном туалете. Но ведь бабушка всегда была ее самым близким человеком, которому можно доверить любые секреты. К тому же, она взрослая, а значит скорее всего умеет решать проблемы, с которыми ее внучка сталкивается впервые. Девушка глубоко вздохнула и пошла за стол, отчаянно пытаясь собраться с мыслями.

- Ба, а вот что бы ты сделала, если бы…например…чисто теоретически…узнала, что некоторые школьники делают не очень хорошие вещи?

- Мирочка, тебя кто-то обижает? - бабушка напряглась и подалась вперед.

- Нет, ба, меня никто не обижает, честно. Просто мне Лена рассказывает всякое.

- Так а что рассказывает, детка?

- Если честно, почти ничего. Она сегодня про мальчика сказала, что его травили в школе, потом про девочку одну тоже. Но ничего конкретного.

Бабушка смотрела на Миру, будто пытаясь понять, скрывает та что-то или действительно ничего не знает. Видимо, выбрав второй вариант, она наклонилась вперед, оперлась локтями на стол и сцепила руки перед собой.

- Ну, если кого-то травили когда-то, то сейчас ничего уже не поделаешь. А вот если сейчас кого-то обижают, надо, конечно, разбираться. Ленка твоя девочка хорошая, но очень добрая и наивная и, возможно, воспринимает все близко к сердцу. Может, и не было ничего страшного?

- Может. А может и было. Я не знаю.

- Может, ты просто устала? Осень эта еще, серое все, солнышка не видно. Надо бы тебе витаминов купить.

- Да, ба, конечно. - Мира опустила глаза и потянулась за кружкой. Бабушка, наверное, права. Надо просто попить витаминов, выспаться как следует, и тогда все тревоги  уйдут.

Бабушка убрала со стола и пошла в гостиную. Мира хотела немного посидеть прежде чем заняться домашкой, но тут бабушка напомнила:

- Нам через три часа к врачу идти. Так что не рассиживайся, иди уроки делай.

Мира непроизвольно скривилась.

1

Командировка у Татьяны выдалась сложной, все эти встречи, переговоры, экскурсии на объекты и постоянный стресс, из-за ответственности, вымотал ее. Быть снабженцем строительной компании не так просто как некоторые себе представляют. За неделю она вместе с учредителем и коммерческим директором посетили все более-менее крупные города Тульской Области, а еще записали гимн компании с местной поп-рок группой Арсенал.

СтройМонтажТрансЛогистКапиталлАрт групп ЛТД — это лучшие ребята на всей Земле!

В голове Татьяны прозвучала эта навязчивая строчка, дальше там было про надежность на века, что-то про низкие цены и сжатые сроки, а потом она ничего не запомнила, хорошо, что этот гимн учить наизусть не ей...

- Станция Булатниково!

Так объявил машинист электропоезда и Татьяна поняла, что скоро она ворвется в родную бирюлевскую осень.

Взгляд на секунду упал на пол и Татьяна заметила маленькие семечки разбросанные под ее ногами. На мгновение она задумалась, а потом поняла. Что это же зира или как иногда ее называют, кумин.

• Странно, что здесь она делает, но мне пора идти.

Подумала она и открыла раздвижные двери, выходя в тамбур.

Электропоезд уже выпустил из своего чрева нескольких пассажиров, что выходили в Булатниково и двери закрылись до станции Бирюлево-Пассажирская.

Кроме Татьяны в вагоне было не больше десятка человек, но все они предпочли поехать дальше, поэтому Татьяна встала практически в плотную к дверям и спокойно ждала прибытия поезда на станцию.

За окнами поезда красно-желтые деревья сменялись небольшими полями, а серые облака висели еще не так низко, что даровало надежду еще на пару-тройку солнечных и возможно теплых дней.

Поезд быстро преодолел мост над кольцевой автодорогой и уже приближался к станции. На улице Татьяна увидела мужчину выходящего из магазина пятерочка, в его руке была большая сетка лука.

• Станция Бирюлево-Пассажирская!

Двери открылись и Татьяну чуть не сбил мужчина несущий в руках ящик грязной моркови, Татьяна пшикнула и сделала шаг в родную бирюлевскую осень...

Она быстро преодолела турникеты, прошла в тоннель и на выходе из него увидела новый магазинчик мяса, надпись на нем обещала, что свежая баранина там всегда в наличии...

2

И тут Татьяну накрыло листопадом воспоминаний и тревожных мыслей. Мозг предательски вырвал ее из рабочих будней и грез о счастливой семейной жизни, безжалостно ударив ее о реальность:

• Ну блин, опять все это, надеюсь он уже забросил свое странное и даже, маниакальное увлечение.

Она вспомнила о том, каким был ее муж Сергей последние пару месяцев. Обычно умный и рассудительный человек буквально превратился в одержимого.

Нет, он не совершал никаких извращенных действ, ни шумел, ни выпивал, относился к жене и окружающим спокойно, но он постоянно готовил плов, как безумный кулинар перед которым меркла даже небезызвестная госпожа Высоцкая.

Практически каждый день он брал продукты, казан и уходил из дома. Возвращался он вечером и с огромным количеством готовой еды. Ей нравилось как он готовил, но только вот ее мнение его совершенно не интересовало. Он выкладывал рецепты в интернет. На сайты вроде ЯПлакалъ, Пикабу, Дзен и потом с маниакальной одержимостью читал комментарии.

Она знала, что люди воспринимают интернет как поле для шуток, приколов, самоутверждения и самореализации, она понимала, что относиться к комментариям нужно спокойно и не особо на них зацикливаться, но Сергей этого совершенно не понимал.

Все началось в середине лета, когда Сергей вдруг решил первый раз в жизни приготовить настоящий плов. К этому действу он серьезно подготовился, он купил большой казан, который можно было ставить на плиту и естественно продукты: лук, чеснок, свинину, морковь и бутылку растительного масла. Перед готовкой он посмотрел несколько видео Сталика Ханкишиева, Ильи Лазерсона и славного друже Обломова, потом он просто повторил один из их рецептов и … выложил маленький рассказ на сайт Пикабу.

Практически каждый комментатор начинал с того, что это не плов, а точнее этаниплов. Люди писали, что это каша с мясом, что в Узбекистане за такое ритуально сожгут на костре, что морковь не та, мясо не то, масло не то, а еще, что настоящий плов должен быть приготовлен только лишь на костре и никак иначе, что вот совсем никак иначе.

После этого Сергей первый раз оказался в полиции...

Комментаторы давали свои советы не переживая о том, что взрослый сорокалетний мужчина возьмет и разозжет костер прямо напротив подъезда, да еще вечером понедельника, соседям это очень не понравилось, а полиция приехала на вызов очень быстро. Даже казан еще не успел как следует разогреться.

Дальше больше!

Сергей узнал очень много отлитых в бронзе правил приготовления плова. Он добавлял изюм, нут, ездил в другой район города за курдюком, покупал у настоящих узбеков рис девзира, добавлял в плов хлопковое и зигирное масло, от которых вонь стояла на сотни метров вокруг. Он заказывал в интернете желтую морковь, он менял порядок закладки продуктов и экспериментировал с размерами кусочков мяса, толщиной луковых колец или полу колец. А главное он замерял температуру воды в которой он замачивал рис, ровно на час, перед первым его промыванием...

Но вердикт интернет сообщества был всегда неумолим:

• Этаниплов!

Татьяна понимала, что у людей просто много свободного времени и им хочется разбавить свой напряженный день насмешками над кем-то, но Сергей этого совершенно не понимал.

Он стал много читать о плове, он заказывал дорогие красочные издания книг, он ходил на мастер классы, он сам начал писать комментарии в интернете под видеороликами и постами о плове, где жестоко ругал и насмехался над такими же как он домашними кулинарами, что осмелились выбрать не тот сорт риса, не тот цвет изюма или не тот материал казана...

А однажды он пришел с работы сильно раньше и сообщил, что взял отпуск за свой счет на неделю, на этом отпуске настоял его начальник после инцидента с одним из коллег, что в столовой осмелился назвать пловом вариант гречки по купечески.

• мясо есть, обжаренный лук есть, морковь тоже есть.

Говорил, хвастаясь, коллега!

• ну разве это не настоящий плов, только с гречкой?

Твердил он уверенно.

Если бы в это время в столовой не было бы столь много обедающих людей, то некому было бы оттащить озверевшего от ненависти Сергея от его коллеги, что осмелился провести такой необдуманный и богохульный эксперимент.

Он не слышал, как Татьяна попрощалась с ним уезжая в командировку, он нарезал лук, ведь лук это главное, нарежешь неправильно лук и получится рисовая каша с мясом или этаниплов!

Луковицу нужно обязательно прокалить в смеси хлопкового и зигирного масла...

Мясо нужно обязательно сильно обжарить...

Зирвак должен быть пересоленым...

Рис нужно обязательно промывать до прозрачной воды...

Температура замачивания риса должна быть в интервале между 61 и 65 градусов Цельсия...

Вес моркови должен ровняться весу мяса...

Зиру обязательно надо растирать в ладонях...

Вода на два пальца выше риса обязательно...

Эти мысли роились тучами жужжащих насекомых в его туманном сознании. Все что ему было нужно это приготовить идеальный канонический плов, а все остальное не имело значения.

Дождь на улице, яркая осенняя листва, шум проезжающих поездов и даже громкие звуки перфоратора соседа, теперь не имели никакого смысла, зачем жить если ты не приготовил настоящий плов...

3

Подъезд выглядел знакомо и привычно, Татьяна ни сразу заметила следы вонючего темного масла на плитке и чуть не поскользнулась. Когда лифт поднял ее на шестой этаж она уже была готова к большему, но не к этому. Возле их квартиры лежал перевернутый казан, черный будто шлем мотоциклиста из песни группы Ария.

Твой дом стал для тебя тюрьмой, для тех кто в доме ты — чужой!

Прозвучала строчка в ее голове.

Дверь оказалась незапертой и Татьяна медленно вошла во мрак своей квартиры. Дверь в большую комнату, что находилась прямо напротив входной была закрыта, из-за нее доносились какие-то звуки:

• Ёрдам беринг!

Женский голос из комнаты тихо молил:

• - Полиция чақиринг! Тўхтанг !

А потом все по новой.

Татьяна решительно, с духом оскорбленной и преданной женщины распахнула дверь и … обалдела.

Да, ее муж был с женщиной, женщиной азиатской внешности, но ее ноги были связаны, а рот наспех завязан платком. Сергей был сверху, но не пытался заняться с ней любовью, то что Татьяна увидела было куда хуже измены...

Комнату будто наполнял какой-то иррациональный звон, как будто бы что-то сейчас должно появиться и это что-то совсем ни новое блюдо.

На полу валялись кулинарные книги, по телевизору шла передача Ильи Лазерсона, в которой он готовил какой-то плов, где вместо риса он выбрал мелко нарезанную картошку. Сергей держал женщину за руку и их пальцы были переплетены, но это было не самое странное, а то что по их запястьям медленно стекала кровь, кровь поступала на поверхность огромного блюда с узбекским орнаментом. На блюде лежал знакомый набор продуктов: лук,морковь, мясо и рис.

Сергей поднял испуганные глаза на жену и нервно начал оправдываться:

• Нет, это не то что ты подумала, дорогая, это нужно совсем для другого.

Татьяна ему кивнула, потому что говорить сейчас она совершенно не могла.

Женщина воспользовавшись испугом Сергея и Татьяны, вырвалась, попыталась побежать, упала и отползла в угол, где принялась всхлипывать и что-то бубнить на своем родном языке.

Но дальше все стало еще более странным и пугающим.

Сначала окна залил белый ослепительный свет, казалось, вот-вот и кинематографический бог посетит эту странную напуганную кампанию, но собравшимся в комнате открылся совсем иной гость.

Спустя несколько затянувшихся мгновений сильный ветер принялся дуть в ослепленные светом окна и они наконец распахнулись, Оно пришло к ним...

Кто это был, демон, дьявол или какой нибудь языческий бог никто не мог понять, ведь такого они никогда в своих жизнях не видели, точнее все это они видели, но только по отдельности.

Оно то ли летело, то ли шагало по воздуху своими странными непонятными ногами, что были сделаны из длинных желтых морковок, ноги непонятно как, но крепились к субстанции из риса. Существо взмахнуло руками, что были шумовкой и ножом, жар обдал всех в комнате, потому что в центре тела этой кулинарной химеры был раскаленный казан, чуть выше его трепыхалась желто-черная голова … из масла!

Существо смотрело на людей своими глазами из репчатого лука...

Масло из головы упало на раскаленное дно казана, чуть погодя рука создания ловко разрезала свой же глаз и отправило его в свой же казан, шумовка принялась интенсивно помешивать.

Узбечка с криками выбежала из квартиры оставив Сергея и Татьяну наблюдать за этим гротескным спектаклем. Татьяна уже устала бояться и перевела взгляд на своего мужа.

Он стоял на коленях, его глаза не сводили своего взгляда с создания и его улыбка олицетворяла абсолютную радость. Он будто бы знал, что это должно было произойти, а быть может и поспособствовал этому.

Жареный лук наполнил комнату своим ароматом, а существо принялось шинковать свои ноги, ровные брусочки моркови летели в казан и совокуплялись там с маслом и карамельным луком.

• а мясо?

• как же мясо?

• в настоящем плове должно быть мясо?

• из барана!

Татьяна понимала, что существо не имеет верного набора продуктов, она попятилась, быть может она тогда думала принести ему баранину из холодильника, ведь баранины в доме было теперь всегда очень много.

Сергей все слишком давно знал!

Он встал и полностью отдался существу. Его тело, кожа и кости стали наваристым зирваком. Он ушел чтобы окунуться в вечность, туда о чем он мечтал и чем он так долго грезил.

Когда все стихло комната напоминала собой образец уюта. Желтоватый теплый свет люстры, темная улица за окном, тишина без какого либо иррационального звона и только огромное блюдо ароматного плова напоминало о произошедших здесь событиях.

Алекс открыл тетрадь на странице с её записью.

— Вы работали в библиотеке. Любите кофе. Жили в доме, которого нет на карте.

— Да.

— Помните меня?

Вера присмотрелась.

— Помню, что кто-то должен был прийти с тетрадями.

— Это не одно и то же.

— Здесь — почти.

Она пошла вдоль забора, проводя ладонью по холодному бетону. Возле слова «нет» остановилась и надавила. В стене появилась деревянная дверь с облупившейся серой краской.

— Раньше за ней была лестница, — сказала Вера. — Потом комната со стулом. Сегодня не знаю.

— Вы войдёте?

— Я обещала вернуться.

Она открыла дверь.

За ней тянулась улица.

Серые дома стояли без промежутков, окна в них не отражали небо. Ни номеров, ни вывесок, ни людей. Только в конце, там, где улица должна была упереться в стену обычного дома, возвышалось пятиэтажное здание.

Алекс и Вера вошли. Дверь за ними закрылась, но не исчезла. Под ней лежали две слабые тени.

На середине улицы к ним присоединился Роберт.

Он вышел из переулка в рабочей куртке, остановился под фонарём и посмотрел на землю. Тени не было.

— Вера, — сказал он. Потом перевёл взгляд на Алекса. — Януш?

— Алекс.

— Я знал Алекса.

— Где?

Роберт задумался.

— Не помню. Может быть, ещё не знал.

Он показал старую фотографию. На ней мужчина и женщина стояли у реки. Лицо мужчины принадлежало Роберту. Лицо женщины менялось: то Анна, его жена, то Вера, то старуха из семнадцатой комнаты.

— Я ищу её, — сказал Роберт.

— Которую? — спросила Вера.

— Ту, которую вспомню первой.

Они пошли втроём.

Дом в конце улицы рос по мере приближения. С пяти этажей стал семиэтажным, затем снова опустился до трёх. Входная дверь была открыта. На пороге сидел человек в сером пальто и читал книгу без названия.

— Серж? — спросил Алекс, вспомнив имя из тетради.

— Иногда.

— Что это за дом?

— Здесь остаются те, кого больше некому помнить.

— Они живы?

Серж закрыл книгу.

— Мёртвых помнят лучше.

Внутри пахло пылью, сырым деревом и чем-то домашним — хлебом или нагретой тканью. По обе стороны коридора стояли двери. Алекс открыл первую.

В пустой комнате женщина сидела на стуле и смотрела в стену.

— Лиза, — сказал он.

Женщина повернула голову.

— Это моё имя?

Алекс раскрыл тетрадь.

— Вам сорок лет. Вы работали в библиотеке. Любите кофе, не любите чай. Однажды помогли Янушу найти книгу, которой не было.

Лиза слушала. С каждым словом её лицо становилось отчётливее.

— Книга была синяя, — сказала она.

— В тетради об этом нет.

— Значит, я помню сама.

Она встала. На полу появилась слабая тень.

В соседней комнате сидел старик, который помнил только запах яблок. В третьей — молодая женщина, уверенная, что родила Роберта за двадцать лет до его рождения. Дальше были десятки людей. Одни знали имя, но не лицо. Другие помнили целую жизнь, не понимая, кому она принадлежала.

Алекс читал записи вслух.

Люди выходили в коридор и шли за ним. Иногда один и тот же рассказ узнавали двое. Они спорили о цвете дома, имени матери, дне свадьбы. Чем убедительнее говорил один, тем прозрачнее становился другой.

— Перестаньте, — сказал Алекс. — Возможно, вы оба помните правильно.

— Так не бывает, — возразил Роберт.

— Здесь бывает.

Серж ждал их на лестнице между третьим и четвёртым этажами. За его спиной не было следующего пролёта — только широкая серая площадка и туман.

— Дальше мост, — сказал он.

— Это лестница, — ответила Вера.

— Пока никто не переходит.

Серж объяснил правило без торжественности. Память придавала человеку вес. Если кто-то снаружи помнил твоё имя, лицо и историю, ты мог вернуться. Но память не появлялась из ничего. Её должен был нести другой — добровольно или случайно. Чем больше чужих жизней он принимал, тем меньше места оставалось для его собственной.

— Старуха несла их, — сказал Алекс.

— Пока не забыла, кто несёт.

— Теперь я?

— Ты принёс тетради.

— Бумага может помнить вместо человека.

Серж покачал головой.

— Бумага сохраняет слова. Вес им даёт тот, кто верит, что за словами был человек.

Алекс посмотрел на коридор. За ним стояли Лиза, Роберт, Вера и множество незнакомых людей. Их лица то прояснялись, то снова становились серыми.

— Если я запомню их, они выйдут?

— Некоторые.

— А что станет со мной?

— Останется то, что не понадобится им.

Вера взяла Алекса за руку.

— Не надо. Мы не знаем, правду ли он говорит.

— Он сам не знает, — сказал Алекс.

Серж улыбнулся.

— Поэтому и говорю осторожно.

Из глубины дома донёсся удар. Потом ещё один. Двери начали закрываться. Сначала дальние, затем ближайшие. За каждой исчезало лицо.

— Что происходит? — спросил Роберт.

— Снаружи перестали помнить дом, — ответил Серж. — Скоро он снова станет пустырём.

Люди в коридоре пришли в движение. Кто-то бросился к выходу, но лестницы уже не было. Кто-то вернулся в комнату и сел на стул, будто ожидание было единственным знакомым действием.

Алекс открыл первую тетрадь.

— Вера, — прочитал он. — Кофе. Марта. Дом на снесённой улице.

— Я здесь, — отозвалась Вера.

В стене появился дверной проём.

— Роберт. Тридцать четыре года. Анна. Ночная смена. Человек без тени.

Тень Роберта легла поперёк пола.

— Лиза. Библиотека. Синяя книга, которой не было в фонде.

— Я здесь, — сказала Лиза.

За дверным проёмом проступила улица обычного города.

Алекс читал дальше. Имена становились голосами. Голоса — лицами. Каждая произнесённая жизнь входила в него целиком.

Он помнил, как Вера хоронила Марту. Помнил первую встречу Роберта с Анной. Помнил пальцы Лизы в типографской краске, хотя в тетради не было ни слова о типографии. Помнил Сержа девятилетним и снег на чужом подоконнике. Помнил Януша в редакции — и себя по другую сторону стола.

Это воспоминание заставило его замолчать.

В редакции сидел Алекс. Или человек, которого позже назовут Алексом. Януш просил написать о нём. За окном падал снег. Алекс обещал запомнить.

— Я был там, — сказал он.

— Кто? — спросила Вера.

Алекс не смог ответить.

Дверь наружу начала сужаться.

Роберт подхватил коробку. Лиза собрала выпавшие тетради. Вера встала у проёма и упёрлась руками в края, будто могла удержать стену.

— Читайте! — крикнула она.

Алекс продолжил.

Он называл людей, пока слова не потеряли связь с буквами. Некоторые проходили через дверь. Другие оставались: их истории были слишком короткими или принадлежали сразу нескольким. Серж не пытался выйти. Он стоял на площадке и смотрел, как дом освобождается от жильцов.

Когда Алекс прочёл последнее имя, в коридоре остались четверо: он, Вера, Роберт и Лиза.

— Теперь идите, — сказал Серж.

— А вы?

— Кто-то должен помнить дом изнутри.

Роберт и Лиза вышли первыми. Вера протянула Алексу руку.

Он сделал шаг и понял, что не знает, как его зовут.

Внутри были сотни имён, но ни одно не казалось более своим, чем остальные. Он помнил себя старухой у окна, Верой на пустой кухне, Робертом во дворе склада, Лизой среди книг, Янушем под снегом. Где-то между ними был человек, пришедший с блокнотом, но его жизнь истончилась до нескольких жестов: слушал, записывал, обещал вернуться.

— Кто я? — спросил он.

Вера посмотрела на тетрадь в его руках.

— Сегодня — Алекс.

Он шагнул за ней.

Дверь захлопнулась.

Они стояли у бетонного забора. На пустыре качался бурьян. Роберт обнимал женщину, которую называл Анной, хотя на фотографии у неё было другое лицо. Лиза смотрела на свои ладони и тихо повторяла названия книг.

Дом исчез.

Вера повернулась к Алексу.

— Ты помог нам.

— Я обещал?

— Наверное.

— Тогда хорошо.

Он отдал ей коробку с тетрадями. Себе оставил только блокнот.

— Сохрани их.

— А ты куда?

Алекс посмотрел на улицу. Он помнил десятки домов и не знал, в каком жил. Помнил людей, любивших его разными именами. Помнил, как умер, родился и ждал самого себя. Все воспоминания были одинаково близкими и одинаково чужими.

— Найду тех, кто не успел выйти.

Он пошёл к перекрёстку.

Под фонарём его тень была слабой и состояла из множества наложенных силуэтов. Через несколько шагов Вера окликнула его:

— Алекс!

Он обернулся не сразу.

Потом поднял руку — то ли на прощание, то ли проверяя, отзывается ли ещё на имя, — и пошёл дальше.

В блокноте на последней странице появилась строка, которой он не писал:

«Я был здесь. Я ждал. Ты пришёл. Спасибо. Теперь ты можешь идти».

Третье утро Макс встретил с оптимизмом и радужными мыслями о будущем, по которому он уже скучает.

Вскочив с кровати, он сделал энергичную небольшую разминку, попрыгав и поотжимавшись для проверки организма. Каждая мышца четко отзывалась на команды, тело переполняли энергия и заряд бодрости.

Заглянув в комнату, где на диване спал Сергей, он крикнул:

— Вставай, мой юный адепт! Нас ждут великие дела сегодня! Как ты чувствуешь себя?

— На удивление хорошо. Такое ощущение, что я помолодел лет на десять, — ответил Сергей, поднимаясь.

Его худоба и дряблость мышц противоречили заявлению.

— Нам надо хорошо питаться, Сергей. С сегодняшнего дня тебе надо набирать физическую форму. С новыми возможностями твоего организма ты увидишь результат от тренировок очень быстро. Даже сейчас, считывая информацию твоего тела, я вижу, как запустился процесс регенерации. Он пока еще не достиг максимума. На пик твой организм выйдет через несколько месяцев, если будешь соблюдать мои инструкции. Болячки тебе больше не страшны.

— А если руку отрубить? Она отрастет? Ну или если на мине подорвусь? — заинтересовался Сергей.

— Руки, ноги, голова — вряд ли. Пальцы, может быть. Но не переживай, если тебе оторвет голову, и я буду рядом, то приделаю ее обратно. Главное, чтобы от нее что-то осталось и не пострадал мозг. Вот мозг береги. Повредишь его — и я больше ничем не смогу тебе помочь. Тебе это ясно?

— Да, все предельно ясно, — ответил шокированный Сергей.

— Ну тогда вперед, готовить нам завтрак. Потом займемся медитацией.

— А разве медитацией занимаются не на пустой желудок?

— Что за чушь? Ты можешь не есть. Завтрак можешь готовить на меня одного. Посмотрим, как ты будешь контролировать свои мысли, когда у тебя будет урчать в желудке, — рассмеялся Макс.

***

— Слушай внимательно мой голос. Постарайся отстраниться от всех посторонних мыслей. Загляни внутрь себя. Постарайся увидеть себя со стороны. Ты можешь это. Отбрось сомнения. Дыши равномерно. Вдох, выдох, вдох, выдох. Продолжай пытаться. Время ничего не значит. Времени не существует.

Макс и Сергей уже пятый час сидели на полу в зале напротив друг друга, скрестив ноги и положив ладони на колени.

Сергей сидел с закрытыми глазами. Его дыхание стало редким и размеренным.

Макс сидел с открытыми глазами, но с остекленевшим взглядом. По лицу катились капли пота. Белая футболка промокла насквозь. Череп разрывала тупая, пронизывающая боль, нарастающая с каждым часом.

— Я вижу, — разлепил сухие губы Сергей. — Два светящихся силуэта. Один очень яркий, а второй тусклее. Свет струится по каналам сквозь все тело. Вижу огоньки, словно светлячков, по всей комнате. Они повсюду. Дергаются, когда я пытаюсь дотянуться до них.

— Отлично, Сергей. Все очень хорошо. Теперь возвращайся. Медленно, не спеша представь вокруг себя абсолютную тьму. Нет ничего, кроме нее. Когда тьма затопит все вокруг, открывай глаза. Не спеши, — тихо закончил Макс.

— Что это было? Что я видел? Свет вокруг нас и внутри? — спросил Сергей, открыв глаза и с трудом ворочая непослушным языком.

— Всему свое время. Будь добр, принеси воды, сладкого и ту темную сладкую дрянь, что мы пили вчера.

Макс растянулся на полу во весь рост, раскинув руки и ноги.

— Хорошо, Макс. Может, называть тебя «учитель» или сенсэй? — остановился Сергей на пороге комнаты.

— Наедине называй меня Макс. Пока мы вдвоем, вся эта мишура не имеет значения. А дальше подумаем. Это отдельный длинный разговор, который нам еще предстоит.

Сергей вернулся с кухни с полупустой бутылкой колы и шоколадными конфетами.

— Надо бы еще сладкого прикупить. Не думал, что мы вдвоем будем столько съедать за день.

Он протянул лежащему Максу конфеты.

— Это еще немного, но ты прав. Я потратил больше сил, чем рассчитывал.

Макс дрожащими руками разворачивал конфеты одну за другой и, лежа, жевал их.

— Активация прошла успешно, поздравляю тебя, ученик. Думаю, за несколько дней ты сможешь освоить что-нибудь из арсенала силовиков. Плазму, заморозку или воздушный удар. Но как ты будешь себя чувствовать, заготавливая команды, я не берусь гадать. Твой мозг не так развит, как мой. Но ты солдат, ты должен уметь терпеть боль. Надеюсь, тебя не отпугнет плата за право держать что-то смертельное готовым к использованию у себя в голове, — продолжил он, жуя конфету.

Макс сел на пол, отпил большой глоток сладкой газировки. Посидел, сгорбившись, собираясь с силами, затем поднялся и потопал в ванную.

***

— У нас дыра в бюджете, Макс. — Сергей не отрывался от своей тарелки, гоняя одинокий пельмень по ней. — Тебе нужно обновить гардероб. Мои вещи тебе, конечно, подойдут, но у меня нет ничего нового. Да и продукты нужно закупать каждый день.

— Это не та проблема, о которой стоит беспокоиться. — Макс сидел со стаканом сладкого чая. — Ту заразу, что я обнаружил в твоем организме, лечат у вас не очень успешно? На этом можно заработать. Завтра навестим врача по профилю, и у нас будет база клиентов, которым помочь уже невозможно. Нас интересует платежеспособный неизлечимо больной. Заодно и оценим врача.

— Значит, врач-онколог. А ты точно сможешь излечить что угодно? И вообще, откуда ты, Макс? Ты все время говоришь «у вас», да и вещи я твои помню, когда ты только появился. Ты какой-нибудь архимаг из прошлого? Или из параллельного мира? — Сергей навалился грудью на кухонный стол и затаил дыхание.

— Многие знания — быстрая смерть, мой любопытный друг. Пока это не критично для тебя. Слушай наши планы на ближайшее время. Нам нужны деньги, нам нужен транспорт, и я был бы гораздо счастливее, если мы сменим место нашего проживания. Даже после твоей уборки меня преследует запах тухлятины. Ну и ежедневные тренировки: физические и медитация.

— Принято. А способ заработка только через лечение? Или мы можем устроить фокус, как с нашим участковым? Я знаю пару мест, где водится наличка, и добыта она незаконными путями. Можно срубить много и быстро.

— Сергей, вчера я сказал, что тебя уже сложнее убить. Но это все еще возможно. Я пока не могу обратиться ко всему арсеналу своих способностей, поэтому не могу исключить случайность, когда тебе или мне повредят мозг. Скажу даже больше: ты можешь с легкостью сжечь себе мозги самостоятельно, если рискнешь воспользоваться знаниями, которые я буду постепенно давать тебе. Перенапряжешься — и ты овощ, а может, и труп. Так что давай оставим такой способ заработка до лучших времен, когда рисковать головой будут другие под нашим руководством.

— Ясно. Просто бывает, нужно время убить. Ну я и читал все, что под руку попадется. В книжках маги — это ходячие танки, убивающие и разрушающие все вокруг себя, — смущенно закончил Сергей.

— Сергей, запомни. Чем сильнее твое воздействие на окружающую нас реальность, тем сильнее ты будешь нагружать свой мозг. Чтобы убить кого-то, тебе необязательно обрушивать на него целый дом и умереть от перенапряжения или истощения. Достаточно запулить маленький камешек ему прямо в лоб или глаз. Результат один и тот же, затраченные усилия кардинально разнятся.

— Понятно. А как ты вообще понял, что я тебе подхожу? Я одаренный, да? Во мне есть источник силы, зачатки магии? — не унимался Сергей.

— Ха, магия. Я уже предупреждал тебя, чтобы ты не зацикливался на этом слове. Каждый человек своими желаниями, чаяниями или искренними просьбами может колебать материю реальности. Но волна быстро гаснет, никак ни на что не влияя. Слова и мысли остаются нематериальными. Но если ты сможешь разогнать свой мозг, то колебания от твоих мыслей и желаний станут сильнее. Ты сможешь запустить силы, которые уже будут формировать из них нечто осязаемое, порой даже невозможное. Но тут есть тонкости. Позволь мне пока умолчать о них. Главное, что ты должен знать, — каждый способен творить силой мысли. Но есть условия, которые необходимо соблюдать, и ресурсы, которые пока неподвластны людям. На этом все. Собирайся, мы отправляемся в больницу. Подбери мне что-нибудь из своего гардероба.

***

— Нам как можно скорее нужно обзавестись собственным транспортом. — Макс задумчивым взглядом проводил автобус, который уезжал все дальше по дороге от остановки возле городской больницы. — Сергей, а ты точно уверен, что сейчас никто не сжигает ведьм на костре? Может быть, ты просто не следишь за новостями?

— У нас показывают всякие шоу с колдунами и прочими экзотическими представителями шоу-бизнеса, но вот, к сожалению, пока никого не сожгли. Кажись, это еще в Средние века или Темные века было, несколько сотен лет назад. Тогда, да, баб пачками церковь сжигала. Хотя... может, и не церковь, а инквизиция. Надо будет потом погуглить. Напомни мне вечером. Если интернет опять не отключат, я покажу тебе, как искать информацию по истории и вообще все, что тебя интересует, в сети. — ответил Сергей уже на ходу. — А ты чего вдруг спросил-то?

— Да, вот та старая карга, что огрела меня палкой по спине, с ее слов за то, что наступил ей на ногу. Ее проклятия довольно сильно коснулись меня. Не будь на мне моей слабенькой защиты, не избежать мне проблем с желудком, а может, и еще чего похуже на весь день. Будь она моложе, я позвал бы ее к себе в ученики. Ну да ладно. Вперед, мой друг, войдем же в это здание, где нет ничего, кроме боли и печали!

— Тут как бы людям помогают. Это не хоспис. То есть сюда не умирать приходят. — Сергею стало обидно за остатки отечественной медицины.

— Я не хотел принижать ничей труд. Но ты пока не способен видеть отголоски человеческих чувств. Поверь мне, все выглядит именно так, как я и сказал.

***

В коридоре перед кабинетом врача-онколога ожидала небольшая очередь. На трех стульях у стены сидели двое стариков и женщина немногим старше сорока. Макс и Сергей стояли, прислонившись к стене. У всех, кроме них, в руках были папки или прозрачные файлы с медицинскими документами. Никто не разговаривал. Каждый был погружен в свои мысли.

Мимо то и дело проходили люди. Некоторые задерживали взгляд на табличке, сообщавшей, что в кабинете № 25 принимает врач-онколог Березина А. В. Большинство же старались проскочить мимо, не снижая шага и не встречаясь взглядами с ожидавшими своей очереди.

— Ты можешь их вылечить? — негромко спросил Сергей, наклонившись к Максу.

— Могу, — ответил тот, не открывая глаз. — Тебе не стоит переживать. Среди них нет смертельно больных.

Из кабинета вышел очередной пациент, и настала очередь Сергея.

Макс шагнул вслед за ним.

За письменным столом сидела женщина средних лет. Черные волосы были собраны в аккуратный пучок. Поверх бежевой блузки был накинут белый медицинский халат, на груди поблескивал бейдж с фамилией и должностью. Не поднимая головы, она что-то быстро писала почти неразборчивым почерком и даже не стала отвлекаться на вошедших.

— Присядьте пока, пожалуйста, — сказала врач, давая понять, что заметила новых посетителей.

Пока врач заканчивала писать, Макс стал осматривать кабинет. Ничего необычного: письменный стол с компьютером, принтер, телефон, стопки медицинских карт, металлический шкаф с документами, кушетка у окна, прикрытая ширмой, и рукомойник с дозатором жидкого мыла. На стене висели анатомические схемы внутренних органов и календарь с логотипом фармацевтической компании.

— Давайте ваши документы. Кто из вас записан на прием? — врач закончила заполнять бумаги и требовательно протянула руку к Сергею.

Из двоих мужчин именно Сергей больше походил на пациента.

— Как я могу обращаться к вам, доктор? — перевел внимание на себя Макс.

— Анна Викторовна, — ответила она, с подозрением разглядывая незнакомцев.

— Очень приятно. А я просто Макс. Мне, право слово, неудобно отнимать ваше время, но я хотел бы предложить вам свою помощь и взаимовыгодное сотрудничество. — Макс открыто улыбался Анне Викторовне.

— Покиньте, пожалуйста, кабинет, или я вызову охрану. — Анна Викторовна мгновенно потеряла к посетителям всякий интерес. — Мы ничего не покупаем и тем более не будем продавать пациентам никакие БАДы от своего имени. — Она потянулась к телефонной трубке.

— Замрите, пожалуйста. Я не хотел прибегать к таким мерам, но мне бы не хотелось заставлять ждать людей, сидящих в очереди.

Анна Викторовна не могла пошевелиться. Ее рука так и застыла на полпути к телефону.

— Есть ли у вас пациенты, чей диагноз не оставляет никаких сомнений и означает скорую смерть? Дело в том, что мы с моим учеником... Знакомьтесь, Сергей. — Макс кивнул в его сторону. — Можем помочь вам вылечить их. В зависимости от состояния организма первые результаты будут заметны через несколько дней или пару недель.

— Взамен, как бы пошло это ни звучало, нам нужны деньги. Вижу скепсис в ваших глазах. Позвольте заверить, никакого обмана или мистификации здесь нет. Более того, первый этап лечения будет бесплатным. Я стабилизирую состояние пациента, и у вас будет время убедиться в моих словах, а у него — понять, что он будет жить. После этого мы получим оплату за свою работу и запустим процесс полного восстановления. По-моему, это честная сделка.

— А теперь я готов выслушать вас. Только, пожалуйста, воздержитесь от попыток привлечь внимание людей в коридоре.

— Что вы себе позволяете? Что это еще за фокусы? Немедленно покиньте мой кабинет! — прошипела она, словно разъяренная кошка, но негромко, чтобы не встревожить людей, ожидавших приема за дверью.

— Понимаю, никто не станет верить словам, тем более из уст совершенно незнакомых людей. Что ж, время переходить к демонстрации. — Макс перевел взгляд на Сергея. — Ученик, ты выступишь в роли наглядного пособия. К тому же совсем недавно мы обсуждали возможности регенерации организма и лечебные методики, доступные мне. Поищи, пожалуйста, что-нибудь острое.

— Есть канцелярский нож в органайзере, — сказал Сергей, взглянув на стол врача.

— Подойдет. Передай его Анне Викторовне.

— Что вы собираетесь делать? Я буду кричать! — проговорила врач, готовая сорваться в истерику.

— Помолчите. Прошу прощения, но какое-то время вы побудете зрителем в собственном теле. Вам абсолютно нечего бояться. Возьмите нож.

Анна Викторовна послушно взяла нож, рука ее слегка подрагивала.

— Сергей, постели на стол простыню с кушетки и положи сверху свою ладонь. Прижми ее крепче и не двигайся. Доверься мне, тебе будет больно, но ты должен терпеть. Эта демонстрация для вас обоих. А теперь, Анна Викторовна, ампутируйте ему мизинец. Постарайтесь сделать это аккуратно и быстро, не хотелось бы запачкать здесь все кровью.

Анна Викторовна широко раскрытыми глазами наблюдала, как ее тело поднялось со стула, левой рукой крепко прижало ладонь Сергея к столу, а правая, с зажатым в ней канцелярским ножом, начала разрезать мизинец чуть выше второй фаланги.

Кровь побежала по белой простыне, впитываясь в ткань и расползаясь неровным темно-красным пятном.

Спустя несколько минут и далеко не с первой попытки Анна Викторовна выполнила указание Макса.

Сергей стоял неподвижно, закусив ворот своей летней рубашки, тихо матерясь сквозь зубы.

— Обрати внимание, Сергей, кровотечение почти сразу прекратилось. Это уже новые свойства твоего организма. Чувствуешь, как боль начинает слабеть? Болевые рецепторы временно заблокированы. Этого достаточно, чтобы ты продолжал действовать, окажись ты в бою или в иной смертельно опасной ситуации. Но поскольку рана не представляет угрозы для жизни, ты можешь самостоятельно отдавать организму команду приступить к регенерации или отложить ее, если захочешь сэкономить ресурсы.

Сергей выплюнул воротник рубашки и кивнул.

— Да, уже не так болит. Не скажу, что мне никогда еще не было так больно, но вот врачиха с тупым канцелярским ножом меня до чертиков напугала, пока пилила мой палец. Что с ним, кстати, теперь делать?

— Анна Викторовна, возьмите его, пожалуйста. Аккуратно, не испачкайтесь. Осмотрите как следует. Надеюсь, у вас не вызывает сомнений, что это палец Сергея. Не бутафория, не трюк и не мое внушение. Самый настоящий. Можете отвечать, только, пожалуйста, потише.

— Это настоящий палец. И я только что его отрезала. Меня сейчас стошнит. Что вам надо от меня, гребаные психи? — ответила она, борясь с подступающей тошнотой после каждой произнесенной фразы.

— Сергей, верни, пожалуйста, руку на стол. Не пугайся, больше мы от тебя ничего отрезать не будем. Вы тоже, Анна Викторовна, успокойтесь. Самое страшное уже позади. Теперь я, собственно, покажу вам обоим, на что способен. Анна Викторовна, приложите, пожалуйста, мизинец Сергея на место.

Сергей положил ладонь обратно на стол, а врач приложила отрезанный мизинец к еще свежей ране.

— А теперь смотрим внимательно. — Макс левой рукой плотнее прижал палец к ране Сергея. — Восстановление началось. Рана свежая, поэтому это не займет много времени. Думаю, секунд через тридцать все будет закончено.

На мгновение края раны и мизинца засветились неярким желтым светом, а уже в следующий миг палец оказался на своем месте.

— Не двигай им, потерпи. Я скажу, когда можно, — предостерег Макс своего ученика.

Анна Викторовна и Сергей молча наблюдали, как мизинец постепенно менял цвет, из слегка потемневшего становясь обычным — светлым и здоровым.

— Теперь попробуй пошевелить им. Какие-нибудь неприятные ощущения беспокоят?

— Нет, все нормально, — ответил Сергей, осторожно шевеля мизинцем. — Как новый. — Он улыбнулся Анне.

— По-другому и быть не могло. Теперь, Анна Викторовна, я верну вам контроль. Прошу вас вести себя разумно. Я готов ответить на ваши вопросы.

Она замолчала.

Марат посмотрел на синий бок. Сначала ничего не заметил. А потом увидел: из щели торчал угол конверта. Не белый — серый, будто выстиранный и высохший на солнце несколько лет назад.

— Письмо застряло? — спросил он.

— Письма, — поправила девочка. — Много. Я насчитала семьдесят четыре, открыла ящик, чтобы забрать лишние... а они не хотели. За эти годы срослись. Сплелись в один ком. Как корни. И теперь ящик лопнул.

Она показала пальцем. Марат пригляделся — и правда, по синему боку от щели вниз уходила тонкая чёрная трещина. Не глубокая, но живая: края шевелились, как будто кто-то дышал изнутри.

— И что теперь?

— Теперь они выползают. — Девочка подняла на него глаза. В них не было страха. Только усталость и что-то похожее на стыд. — Моя ошибка. Я не должна была считать так быстро. Надо было подождать, пока некоторые письма сами решат. А я поторопилась. И теперь они... ищут, к кому прицепиться.

— Прицепиться?

— К тому, кто их прочтёт. Не глазами — сердцем. Письма — они же не просто бумага. Это слова, которые кому-то нужны. И если никто не возьмёт, они начнут прилипать к прохожим. К их обуви. К теням. А потом переползут в дома и будут там жить. Под обоями. В щелях между половицами. И люди не поймут, отчего им вдруг стало грустно без причины.

Она вздохнула.

— Как дожди, только хуже.

Марат посмотрел на ящик. Из щели уже торчало два угла. Серые, мятые.

— Что сделать, чтобы они не расползлись?

— Забрать. — Девочка сказала это так, будто речь шла о забытой в магазине сумке. — Вытащить ком. А потом... отнести туда, где он сам распадётся на письма. И каждому найти своего человека.

— Где — «туда»?

— Я отведу. Но идти надо сейчас. Через десять минут ящик не откроется. Он закроется сам. Навсегда. И все эти письма останутся внутри — но уже мёртвыми. Они не будут никому нужны. Даже тем, кто их писал.

Она поднялась. Отряхнула колени.

— Я не могу их вытащить. Моё дело — считать, чтобы никто не потерялся. А вытаскивать — это уже другое. Человеческое.

Марат молчал.

В голове ворочалось: письма, которые срослись в ком. Семьдесят четыре штуки. Ошибка девочки. И холодный синий бок с чёрной трещиной, которая дышит.

— Больно будет? — спросил он.

— Да, — честно сказала девочка. — Но недолго.

— А если я отдёрну?

— Тогда ком рассыплется прямо здесь. И письма разбегутся по улице. Их будет не собрать. — Она помолчала. — Я не заставляю. Это твой выбор.

Марат сунул руку в карман. Нащупал замёрзшие ключи, пустой кошелёк. И старый билет на автобус, который забыл выбросить месяц назад.

Потом перевёл взгляд на девочку. На её помпон, который когда-то был белым, а теперь стал серым от времени. На её пальцы — тонкие, синие от холода.

— Давай сюда твой ком, — сказал он.

Девочка моргнула.

— Ты серьёзно?

— Я уже сказал спасибо одуванчику. И написал сообщение, которое не решался написать восемь месяцев. После этого бояться как-то глупо.

Она почти улыбнулась.

— Тогда слушай. Вытаскивать надо быстро. Одним рывком. И держать крепко, даже если будет казаться, что руки горят. Это испуганные письма кусаются. Но ты не обращай внимания. Они не со зла.

Марат кивнул.

Подошёл к ящику. Посмотрел на щель, из которой торчали серые углы. Взялся за них — пальцы сразу заныли от холода. Дёрнул.

Ком не поддался.

— Сильнее, — сказала девочка.

Марат дёрнул ещё раз. Изо всех сил.

Ком вылетел.

И сразу стало тяжело не в руках. Под рёбрами заныло, будто туда положили что-то живое. Ему показалось, что он держит на весу все ссоры, которые когда-либо видел. Все «прости», которые не были сказаны. Все «люблю», которые застряли в горле.

Пахло от кома чернилами, пылью и чуть-чуть — яблоками. Почему-то яблоками.

— Держишь? — спросила девочка.

— Держу, — выдохнул Марат.

— Идём. За мной. Не отставай.

Она пошла вперёд — в темноту между фонарями. Марат пошёл следом.

В руках было тяжело. Очень тяжело. Но он нёс.

— Куда мы идём?

— К старой липе, — не оборачиваясь, ответила девочка. — За третьим гаражом. Там трещина в земле — не глубокая, но правильная. В неё ком поместится. И там его раскроют.

— Кто раскроет?

— Те, кому эти письма адресованы. — Она говорила спокойно, будто объясняла ребёнку, почему снег белый. — Они не знают, что письма существуют. Но когда ком распадётся, каждое отправится к своему адресату. Не в почтовый ящик — под дверь. Или в сон. Или просто вспомнится человеку то, что он забыл.

— Забыл?

— Ну да. Многие письма пишут мысленно. А потом думают, что передумали. А на самом деле — просто испугались отправить. И письмо остаётся в памяти, как черновик. Лежит и ждёт. Пока кто-то не вытащит.

Они дошли до гаража с проржавевшей крышей. За ним росла липа — старая, кривая, вся в узловатых ветках. У корней чернела трещина в асфальте — узкая, но длинная. Как раз такая, чтобы положить туда ком.

— Клади, — сказала девочка. — Аккуратно. Не бросай.

Марат опустился на корточки. Положил серый ком в трещину.

Тот лежал секунду. Потом вздохнул — по-настоящему, как живой — и начал распадаться. Сначала пошли отдельные нити. Потом листы — серые, мятые, но уже почти белые. Потом они засветились. Слабо, как фонарики под водой. Как те, о которых говорила девочка в самом начале.

Один лист прилип к пальцам Марата.

Он не отдёрнул.

Прочитал: «Прости, что не сказал тогда. Ты был прав».

Подписи не было.

Письмо истончилось и исчезло — прямо на глазах.

— Нашло своего, — сказала девочка. — Ты помог. Ему. И себе.

— Как — себе?

— Это письмо было не твоё. Но ты его прочитал. Теперь внутри тебя есть капля. Не прощения — смелости. Чужой. Которая станет твоей, если захочешь.

Она закрыла блокнот.

— Дальше я сама. Ком почти разошёлся. Письма сами разбегутся. Я только присмотрю.

— А я?

— А ты иди. — Она улыбнулась — щербато, по-детски, но в глазах было что-то взрослое. Благодарное. — Ты уже сделал. И заплатил.

— Чем заплатил?

— Своими руками. Болью. Временем. Страхом, который пересилил. — Она пожала плечами. — Это всегда так. Чтобы помочь чуду, нужно отдать что-то своё. Ты отдал. Теперь у тебя внутри чужое. Но оно не чужое уже. Перемешалось.

Марат посмотрел на свои ладони. Красные, замёрзшие. Но тёплые внутри.

— А тень? — спросил он. — Горбатая. Её больше нет?

— Она ждёт, — сказала девочка. — Но теперь она знает, что ты её заметил. Это много. Иногда — всё.

Она шагнула назад, к липе, к трещине, в которой ещё теплились огоньки.

— Пока, Архитектор. Ящик я починю. Обещаю.

Марат кивнул.

Повернулся и пошёл к дому.

В кармане грелся телефон. Сообщение, которое он написал и отправил, уже лежало где-то там, в эфире.

А в груди было тепло. Не горячо — ровно столько, чтобы идти в темноте и не бояться.

Фиолетово-розовая полоска за домами наконец погасла.

Но вместо неё зажглись фонари.