Споры о том, был ли Жюль Верн русофобом, всплывают в интернете с завидной регулярностью. Мы натыкались на рассжудения по этому вопросу в самых разных местах. Читали целые статьи, авторы которых просто захлебывались от негодования. Да и у нас в комментариях периодически поругивают великого французского фантаста. Недавно кто-то опять отметился репликой про “отъявленного русофоба”.

Но правда ли, что Жюль Верн испытывал особую неприязнь к России?

Скандальное начало

В 1866 году, работая над “Двадцатью тысячами лье под водой”, Верн вынашивал дерзкий замысел сделать капитана Немо поляком, мстящим Российской империи. В письме издателю Этцелю он рисовал кровавую предысторию: “Польский аристократ, чьи дочери были изнасилованы, жена зарублена топором, отец умер под кнутом, поляк, чьи друзья гибнут в Сибири, видит, что существование польской нации под угрозой русской тирании!…”

Такой Немо топил бы русские фрегаты с чистой совестью. Но здесь в историю вмешался трезвый расчет. Его издатель Пьер-Жюль Этцель в ужасе воскликнул: “Вы же навсегда закроете нам русский рынок!” А слово Этцеля для писателя имело колоссальное значение. В конце концов именно Этцель пять лет назад издал первую книгу молодого писателя, рискнул поверить в его талант и в итоге раскрутил на всю Европу.

И Верн, скрепя сердце, превратил Немо в загадочного мстителя, топящего не русские, но английские корабли. Позже, в романе “Таинственный остров”, выяснится его настоящее имя – принц Даккар, чья семья была жестоко уничтожена английскими колонизаторами.

Контекст эпохи

Собственно именно история первоначального замысла про национальность капитана Немо всегда и пересказывается во всех спорах о верновской русофобии в качестве главного и практически единственного аргумента. Но давайте посмотрим на ситуацию немного шире.

Чтобы понять напряжение тех лет, представьте Париж 1860-х. После подавления Польского восстания 1863 года французская пресса захлебывается в антирусской истерии. Историк Анри Мартен в книге “Россия и Европа” вещал: “Московит совершенно отличается по духу от славянина и европейца. Основные его качества – все отрицательные…” Карикатурист Гюстав Доре и вовсе изобразил “первого русского” как плод любви белого медведя и черной моржихи. В подписи к этой пропагандистской поделке стояло: “В результате этой порочной связи явился на свет первый русский”.

Короче говоря, Франция была тогда насквозь пропитана угаром русофобии. В этом котле варился и Жюль Верн. Не историк, не политик, он просто впитывал то, что витало в воздухе и оседало на первых полосах газет. Отсюда и первоначальный образ Немо-поляка.

Поворотный момент

В 1870 году грянула Франко-прусская война – и Франция позорно проиграла. И тут выяснился парадокс. Единственной крупной державой, на которую мог надеяться Париж, оказалась… Россия! Для того чтобы чувствовать себя в безопасности перед лицом смертельного врага в мундире прусского офицера, надо было найти противовес. И этим противовесом стал видеться Петербург.

Все семидесятые годы проходят под знаком потепления отношений с Россией. Русофобские настроения как рукой сняло. И на Жюле Верне это тоже отразилось. Уже в 1872 году он выпускает роман “Приключения трех русских и трех англичан в Южной Африке”, где наши соотечественники изображены как достойные соперники британцев.

А в 1874-м происходит в свет выходит “Михаил Строгов”. Да, дикая клюква про восстание в Сибири какого-то мифического хана Феофара. Но главное – тон! Курьер царя изображен как воплощение благородства и силы, сибиряки описаны как былинные богатыри. Даже предатель Иван Огарев плох не из-за русскости, а из-за “монгольской крови”, что особенно подчеркнуто писателем: “Мать полковника Огарева была татарка, и присутствие монгольской крови в его жилах было отчасти заметно в его характере: он отличался хитростью и беспощадной жестокостью…”

Тут, конечно, свои вопросы в адрес писателя могут возникнуть уже у татар и монголов. Но как видим, никакой русофобией тут уже и не пахнет, скорее наоборот. К тому же, помним про контекст эпохи и доминирующие в тогдашнем европейском обществе воззрения насчет “азиатчины”.

Между прочим, в ходе работы над романом Жюля Верна… консультировал Тургенев. И он, хоть и ворчал на нереалистичность вторжения, хвалил динамику.

Апофеоз симпатии

А дальше градус симпатии Франции по отношению к России только нарастал, приведя в итоге к официальному франко-русскому союзу. В 1891 год Париж и Петербург подписали соглашение, а в 1892-м – военную конвенцию. В Кронштадт пришла французская эскадра, и император Александр III лично приветствовал ее. В ответ в Тулон в 1893 году пришла русская эскадра, французы были в восторге.

И точно так же нарастал пророссийские настроения в творчестве Жюля Верна. Характерно, что в том же году свет увидел роман “Клодиус Бомбарнак”. Это целый гимн русскому созиданию и русской цивилизации.

Действие происходит на борту Великого Трансазиатского экспресса (фантазия Верна, вдохновленная реальным строительством Закаспийской железной дороги генерала Анненкова). Главный герой французский журналист Бомбарнак, который отправлен освещать этот уникальный маршрут. Его попутчики – русские: начальник поезда Попов и военный врач майор Нольтиц. И это уже не условные “сибирские медведи”, а умные, компетентные, обаятельные представители империи. Через их диалоги Верн с явным восхищением описывает русские чудеса: как рельсы побеждают пески Каракумов, как вдоль пути вырастают оазисы-поселки с инфраструктурой, как налаживается порядок.

Особенно трогает Верна тема “русского цивилизаторства” в Азии. Майор Нольтиц рассказывает, как в Ташкенте русская власть защищает женщин. “Могуществу мужа пришел конец. Теперь нельзя побить жену без того, чтобы она не пригрозила тебе царским судом. Это же настоящее разрушение брака!” – иронично цитирует он возмущенных местных мужей.

Вердикт

Так был ли Жюль Верн отъявленным русофобом? Абсолютно на это не похоже. Да, в середине 1860-х он ловил общее настроение европейской публики, подыгрывая ему. Но всего несколько лет спустя стрелка на компасе повернулась на 180 градусов и зафиксировалась в таком положении на всю оставшуюся жизнь. Могло ли такое случиться, если бы писатель действительно питал какие-то личные негативные чувства по отношению к России. Да ни разу.

Источник: Литинтерес (канал в ТГ, группа в ВК)

Перечитывать классику в зрелом возрасте — занятие рискованное и часто неблагодарное. Можно разрушить детские воспоминания. Но иногда случается чудо: книга, знакомая до трещинки на корешке, вдруг поворачивается к тебе гранью, которую ты был просто не в силах разглядеть двадцать лет назад. Именно это произошло со мной при перечитывании «Робинзона Крузо» Даниэля Дефо.

Первоначальная цель была сугубо утилитарной — оценить текст для возможной визуализации аудиокниги. Но уже через несколько страниц о визуализации пришлось забыть. Я понял, что не вижу картинку, я слышу голос. И голос этот звучал совсем не так, как в моем отрочестве.

В юности «Робинзон», как и для многих, был чистой воды приключенческим романом. Гимном воле к жизни и мастеровитости, этаким учебником по выживанию в экстремальных условиях. Он прочно стоял на одной полке с «Таинственным островом» Жюля Верна. Казалось бы, что может быть очевиднее параллели? Робинзон строит хижину — и Сайрес Смит с товарищами обживают гроты. Робинзон приручает коз — и колонисты Линкольна акклиматизируют животных. Робинзон тоскует по дому — и герои Верна мечтают о возвращении в большую жизнь. Более того, Жюль Верн выводит на сцену прямого литературного «двойника» — Айртона, который, прожив несколько лет в полном одиночестве, превращается в озверевшее существо. И тут напрашивается вывод: Дефо утверждает, что человека человеком делает труд, а Жюль Верн спорит с ним, доказывая, что человека создает общество и цивилизация.

Труд в романе Дефо — лишь фон, декорация. Главное действие разворачивается внутри героя. Робинзон не просто выживает на острове — он проходит путь духовного воскрешения. Дефо, человек глубоко религиозный, пишет книгу-исповедь, книгу-проповедь. Его Робинзон — это библейский блудный сын, который, пройдя через горнило бунта и отчаяния, учится слышать Бога.

Вся жизнь героя на острове — это непрекращающийся диалог с Небом. Сначала это робкие, полные сомнений вопросы: «За что?». Потом — осознание Промысла в каждой мелочи: в упавших зернах ячменя, в появлении Пятницы, в спасении с корабля. Робинзон ищет не способ уплыть, он ищет смысл. И обретает его не в строительстве плота или лодки, а в покаянии и смирении.

Это и есть главный, ошеломляющий вывод, который проходит мимо юного читателя, поглощенного динамикой сюжета. Человека делает человеком не способность развести огонь или обтесать доску, и уж тем более не принадлежность к социуму. Человека делает человеком обретение Бога в собственной душе. Встреча с Вечностью на необитаемом клочке суши. Обретя эту встречу, Робинзон обретает покой — то состояние, которое не смогли дать ему ни богатство бразильской плантации, ни даже возвращение на родину в финале.

И здесь я понимаю, насколько точен был Даниэль Дефо. Он писал свой роман в эпоху торжествующего Просвещения, когда Вольтер, Дидро и Шопенгауэр сносили старые алтари, провозглашая культ Разума. В мире, где Бог становился ненужной гипотезой, Дефо осмелился написать роман о том, что гипотеза эта — единственная реальность, способная удержать человека от падения в пропасть отчаяния. Это был его дерзкий спор с веком.

В детстве мы читаем книги про приключения. Взрослыми мы читаем книги про себя. И мне, как тому самому достославному дворецкому Габриэлю Беттереджу из «Лунного камня», хочется сказать, глядя на собственное неведение минувших лет: «Он не читал «Робинзона Крузо» с детства». И добавить: «Посмотрим, поразит ли его «Робинзон Крузо» теперь!»

Поразил. Иначе и не скажешь.