Адольф Добрянский — лидер руссофильского движения на Закарпатье второй половины XIX века — о славянском населении Галиции, Закарпатья и Буковины:

«Народ наш русский, под скипетром австрийским живущий, есть одною только частью одного и того же народа русского, имеет с ним одну историю, одни предания, одну литературу и один обычай народный»

Из «Проекта политической программы для Руси Австрийской», 1871 год

«Если бы двери восприятия были очищены, всё предстало бы человеку таким, как оно есть — бесконечным». — Олдос Хаксли, «Двери восприятия»

«...люди - просто вспомогательная форма жизни, которую мухомор использует для достижения своей высшей цели, подобно тому как люди используют плесень для приготовления сыра...». — «Generation "П"», В. Пелевин

Иной наивный юноша, идущий под венец, свято верит в генеральный план. Он чертит в уме идеальную схему: жена будет кротко рожать, дети — слушаться, учиться на пятерки и виртуозно играть на скрипке, а по вечерам в доме навсегда воцарится уют, пахнущий свежей выпечкой и регулярным, не вредящим здоровью сексом. Тот, кто так думает, пребывает в сладкой, непростительной иллюзии.

Точно в такую же ловушку попадает иной лейтенант, радостно шагающий по командирской линии. Он свято верит, что если жить строго по Уставу, вовремя сдавать зачеты и не перечить начальству, то ничего плохого не случится. Разница лишь в том, что у семейного человека детей двое-трое, а у командира подводного крейсера этих «детей» — целая железная бочка. Причем дети эти — великовозрастные, с густой щетиной, в погонах матросов, мичманов и офицеров, и многие из них категорически, физически не желают выходить из пубертатного состояния.

Жизнь ведь в лучшем случае трагикомична, в худшем — драматична, а в наихудшем — просто трагична. Существует непреложный закон субординации: чем выше флотские боги поднимаются по крутым трапам штабного бытия, тем дальше они отдаляются от мазутной, потной и матерной реальности корабельных экипажей. Низы по привычке думают, что адмиралы просто зажрались и ослепли от блеска собственных золотых эполет. Но правда гораздо суровее: они отрываются от палубы не из-за барской надменности, а из-за чудовищного, расплющивающего объема ответственности.

Командир отсека мыслит категориями сухих трюмов и исправных турбин. А Главком мыслит океанскими театрами военных действий, где отдельные человеческие лица неизбежно сливаются в векторы вероятных ударов, тонно-миль и проценты боеготовности. Разглядеть с этой стратегической орбиты чью-то личную тоску или сломанный гальюн физически невозможно — оптика не та.

Если посмотреть на это с высоты отвлеченной теологии, то Господь Бог — это, по сути, такой же Адмирал Флота, прошедший суровую штабную эволюцию. Одно дело — нести вахту в Эдеме на заре времен, когда у тебя в прямом подчинении числятся всего две штатные единицы — Адам и Ева. Забот никаких: знай себе гуляй в прохладе дня, контролируй яблоню познания добра и зла, следи за формой одежды (которой нет) да выслушивай редкие доклады.

И совсем другое дело — рулить мирозданием сегодня, когда на земном шаре копошатся восемь миллиардов неугомонных душ. И каждая ежесекундно что-то требует, изобретает, грешит, кается и строчит слезные рапорты в небесную канцелярию. От такого объема вводных рехнется любой штаб.

Поэтому Он, как бесконечно уставший Главком, сидит в Своем заоблачном Главном Штабе и поддерживает лишь базовые макропараметры: гравитацию, круговорот воды в природе да десяток нехитрых заповедей, чтобы экосистема окончательно не пожрала сама себя. А вот саму ежедневную земную драму генерирует уже не Он. Драму с упоением, изощренной шизофренической фантазией и адским огоньком бесперебойно генерирует сам личный состав.

Вот почему бесконечность, о которой рассуждал философ, редко ищется нашими подводниками на страницах книг. Когда вокруг тебя на тысячи миль только холод, железо и абсурд, восприятие нужно не очищать, а, наоборот, сдвигать с мертвой точки. Это был единственный, самый доступный и гарантированный способ на время вырваться из плена "контролируемой глупости" и выжить в стальном цилиндре.

Ну а главным катализатором флотских драм исторически выступали вещества, сдвигающие точку сборки. Основным таким веществом было “шило”. Спирт позволял снять стресс, но часто доводил до белой горячки и мордобоя. В шальные девяностые появился чудовищный спирт «Рояль», от которого слепли. Были и «гости с юга» — ташкентские призывники, тихо смолившие свою анашу. Вопреки мифам, просветленными пацифистами они от нее не становились. Они делались просто тягучими, заторможенными, но косяков пороли столько, что у командиров седели волосы на спине.

Лично мне, впрочем, с отцами-командирами сказочно повезло. Наш командный триумвират — командир, старпом и замполит — виртуозно владел искусством управления мужской толпой. Они нутром чуяли баланс: когда нужно распять негодяя всерьез, с хрустом головного мозга, а когда — устроить театральный, шекспировский разнос исключительно для разрядки напряженности. Ведь толпу мужиков, запертых под водой, иной раз нужно просто повеселить, чтобы клапан не сорвало.

Но даже эти блестящие педагоги были бессильны перед военно-морской тягой к расширению сознания, помноженной на суровую северную ботанику.

Случилась это полярным летом. В соседнем экипаже служил один питерский матросик, большой эстет и теоретик флоры. Он любил, закатив глаза, рассказывать корешам, как ленинградская интеллигенция бродит по лесам в поисках “шмайсеров” и патронов, а в результате, собирает маленькие псилоцибиновые грибочки. Мол, съедает пяток — и смотрит бесплатные философские мультики про мир и войну.

Эти тлетворные ботанические лекции упали на благодатную почву, пустив глубокие, извилистые корни в душе сослуживца — старшего матроса по фамилии Тризна, славного сына закарпатского города Хуст. Сама фамилия его, отдающая хмурыми языческими поминками, как бы заранее намекала на масштаб грядущих физиологических потрясений. В широкой груди хустского хлопца давно и мучительно зрела тяга к трансцендентному. Он страстно желал приобщиться к высшим сферам, разорвать серую пелену флотских будней и заглянуть за кулисы мироздания. Однако суровая материальная база безжалостно подрезала крылья этому закарпатскому Икару: у Тризны не было ни единой медной копейки даже на банальную, приземленную горилку, не говоря уже о благородном казенном «шиле».

А меж тем в Оленьей Губе бушевало полярное лето. Природа, словно извиняясь за девять месяцев ледяного мрака, включила режим невиданной щедрости: незаходящее солнце круглосуточно лупило в темя, гранитные сопки прогрелись до состояния банной печи, тундра прела и благоухала.

И вот однажды, движимый зовом свободолюбивых предков, Тризна совершил тактический маневр — ушел в самоволку за ближайшую сопку. Цель его экспедиции была сугубо прозаичной, можно сказать, интимно-физиологической, но у провидения, как известно, своеобразное чувство юмора. В самый деликатный момент единения с природой старший матрос опустил взор и обомлел: прямо из-под сапога, сквозь влажный ягель, на него призывно и многообещающе смотрела вожделенная, как ему тогда показалось, плантация психоделической благодати.

Он был парень деревенский, в лесу не чужой, и классические поганки с «юбочками» на ножках брезгливо обходил стороной. Искал те самые, мистические, о которых слыхал от питерского сослуживца. В итоге набрал штук двадцать каких-то мелких, разнокалиберных, странного вида грибов. Наука до сих пор не знает, что это было — мутировавшие псилоцибы, карликовые пантерные мухоморы или какая-то специфическая кольская дрянь.

Прям на месте, для начала хлопец съел три штуки. Жевал долго, вдумчиво. Подождал час. Ничего. Ни мультиков, ни единения с космосом.

Подождал еще пару часов. Закинул следующие пять штук уже на борту. Прошло четыре часа. Организм отвечал глухим молчанием и легким бурчанием в животе.

«Брешут всё питерские, — в сердцах подумал закарпатец. — Развели гомеопатию на пустом месте».

И перед самым заступлением на верхнюю вахту он со злости сжевал все оставшиеся двенадцать грибов, оставив в пакетике какие-то неликвиды. Чтобы уж наверняка.

Бдить ему нужно было на борту, у трапа четыре часа — охранять покой спящей атомной субмарины. Стоит он, обдуваемый свежим баренцевоморским бризом с автоматом на груди. Проходит минут сорок. И тут Северная природа, долго запрягавшая, наконец-то поехала.

Ударило не по глазам, а по вестибулярному аппарату. Палуба под ногами вдруг сделалась мягкой, как поролон. Время, которое до этого текло как обычно, внезапно загустело, превратившись во фруктовый кисель. Звуки изменились: плеск волн о борт и гудение дизелей на пирсе вдруг стали зажевываться, как пленка в старом магнитофоне. «Вжжжж-уууу-ваууу...» — протяжно и жутко гудел мир. Это был классический ядовитый трип «на ногах», когда химия не вырубает в сон, а разгоняет нервную систему до искрящегося параноидального психоза.

Матрос понял, что дело дрянь. Он перегнулся через леерное ограждение и с чувством, от души проблевался в ледяную воду залива.

Не помогло. Токсины уже радостно маршировали по кровотоку, захватывая мозг.

Он поднял мутный взор на акваторию. По глади воды, метрах в пятидесяти, бесшумно скользила черная круглая голова. В нормальной жизни это была любопытная нерпа. Но грибной режиссер уже запустил боевик: из воды на матроса смотрел боевой пловец НАТО.

Дрожащей рукой вахтенный сорвал трубку корабельного «Каштана».

— Центральный! — заорал он тягучим, искаженным эхом голосом. — Верхняя вахта! Наблюдаю проникновение! Подводные диверсанты по левому борту!

В Центральном посту лязгнули переборки. Через минуту на мостик, тяжело дыша и на ходу поправляя куртки, вылетели дежурный по кораблю и пара мичманов. Вперились в свинцовую воду. На волне миролюбиво покачивалась усатая голова нерпы.

Офицер выдохнул, утер лоб и добродушно хохотнул:

— Ну ты, б..ь, даешь! ЦРУшника нашел. Но молодец, хвалю за бдительность! И главное — молодец, что сдуру из автомата не шмальнул, жалко животину. Бди дальше!

И они со смехом спустились вниз.

Это была роковая ошибка командования. Получив официальное поощрение, воспаленный мозг матроса щелкнул тумблером: всё идет по плану, враг реален, начальство одобряет!

Через полчаса он вскинул взгляд на сопки.. Враг в комуфляже явно заходил с фланга!

Снова рывок к «Каштану»:

— Центральный!! Группа прорыва на сопках! Диверсанты готовят позиции!

Дежурный офицер поднялся наверх уже с легким раздражением. Всмотрелись в полярную дымку. А ведь и правда — что-то крупное, пятнистое шевелится среди камней на фоне неба.

Дежурный послал мичмана вниз за мощным командирским биноклем. Вкрутил резкость. Хмыкнул, опустил бинокль и с улыбкой похлопал обалдевшего матроса по плечу:

— Орлиный глаз! Рогатая ДРГ, блин. Это ж коровы из подсобного хозяйства мох жрут. Но бдительность у тебя сегодня — беспрецедентная! Так держать, боец! Ни одна мышь не проскочит!

Офицеры снова ушли. А Тризна остался один на один со своей паранойей, получившей официальный статус государственной важности.

Вскоре его сменили. Спустившись в прочный корпус, наш герой попал в замкнутое пространство, и тут грибы развернули фрактальную живопись во всю ширь.

Матрос шел по отсеку, и каждая царапина на шаровой краске распускалась перед ним пульсирующей галактикой. Поняв что его накрывает он спустился в трюм своего отсека. У кингстона — огромного клапана забортной воды — он остановился как вкопанный. Краска на маховике облупилась, бирки не было, и из этого ржавого пятна на матроса смотрело Лицо. Лицо беззвучно вещало ему тайны мироздания.

Палубой выше проходил мичман-трюмный. Матрос вцепился в его ногу и потащил к клапану.

— Тарищ мичман! Вы посмотрите! Что оно вам говорит?! — в панике шипел хлопец из Хуста, тыкая пальцем в вентиль.

Мичман, человек сугубо материальный, прищурился на клапан.

— Да, едрить твою налево... Краска облезла, и позиционного номера из нержавейки тю-тю, кто-то слямзил - видать какая-то падла из “годков” себе на дембельский альбом скрутила!. Спасибо, боец. Завтра же заставлю трюмных всё отпипидастрить и подписать.

Это был гениальный диалог слепого с глухим. Мичман мыслил категориями Устава корабельной службы, а матрос стоял на пороге астрала.

И тут наступила жесткая, неумолимая развязка. Тризна решил проветриться и подняться на верх. В это время, в центральный отсек, по вертикальному трапу из рубочного люка, начали спускаться ноги в хромовых ботинках. За ногами показалось тощее туловище в свежей рабочей куртке РБ без опознавательного боевого номера, и простая офицерская пилотка без «капусты» .

Мозг матроса, перегретый токсинами и двойной похвалой командиров, сложил два и два. Нерпы! Коровы! Говорящий кингстон! Враг всё-таки проник на борт!

— Держи диверсанта!!! — истошно завопил матрос.

С первобытным рыком он прыгнул на трап и мертвой хваткой вцепился в горло спускающемуся «шпиону», повалив его на железную палубу. Завязалась эпическая борьба за выживание флота.

Проблема заключалась в том, что тощим «диверсантом» без знаков различия оказался флагманский специалист, капитан первого ранга. Кап-раз имел привычку лазить по лодкам накинув простое РБ, дабы не мараться и дабы внезапно дрючить экипажи за матчасть. Верхний вахтенный его, естественно, узнал и пропустил, оповестив “центральный”. А вот матрос Тризна встретил флагмана классическим удушающим приемом.

Оттаскивали героя вчетвером. Кап-раз хрипел и багровел. Матрос вырывался, пускал пену и требовал особиста, чтобы сдать пойманного резидента.

Когда обезумевшего бойца оттащили, он уже был в отключке. Его приволокли в лазарет, корабельный начмед первым делом посветил ему в глаза фонариком. Зрачки были размером с пятак и на свет уже не реагировали.

Док помрачнел.

— Так, — сказал он, щупая пульс. — На траву не похоже, от нее так на флагманов не кидаются. Колеса? Герыч? Бегом шмонать его рундук!

Два мичмана метнулись в кубрик и через пять минут принесли доктору кулек из старой газеты. Внутри лежали недоеденные, сморщенные, уродливые мелкие шляпки.

— А, дары тундры... Мичуринец, мать его ити! — с облегчением выдохнул эскулап, обретя диагностическую почву под ногами. — Ну, тут всё ясно. К бою!

Следующие полчаса стали для естествоиспытателя чистым адом. Начмед и Начхим вставили в горло Тризны толстый резиновый зонд и промыли желудок пятью литрами розовой марганцовки вперемешку с углем. Доктор матерился так, так как никто не слыхал.. Выдав из себя последний фонтан воды и грибной трухи, старший матрос внезапно обмяк и ушелиеще глубже в беспробудный отруб.

Док взял фонендоскоп, померил давление, замерил пульс. И удивленно хмыкнул. Дыхание было ровным, глубоким. Давление — 120 на 80. Пульс — как у космонавта. Организм, сбросив токсины, просто перешел в режим гибернации.

— Ну, пациент скорее жив. А посему, скорую из госпиталя вызывать не будем, — вынес окончательный вердикт импровизированный консилиум в составе флагманского механика, командира и начмеда.

Все трое прекрасно понимали диспозицию: официальная скорая с фиксацией отравления неизвестными психотропами — это немедленный доклад в Особый отдел, прокурорская проверка и гарантированный крест на карьере командира, да и флагману у разборках участвовать не хотелось, и так, своих забот хватает.

. — Жизненные показатели в норме. Мотор тянет. Пусть спит, — резюмировал док, вытирая пот со лба. — Посмотрим, куда кривая его выведет.

А кривая вывела закарпатского парня далеко за пределы Оленьей Губы, стратосферы и здравого смысла.

Пока его бренное тело физиологически грамотно переваривало остатки марганцовки на койке изолятора, сознание матроса Тризны с воем летело в бездонную, ревущую черную воронку. Это был тот самый хрестоматийный бэд-трип, помноженный на первобытный экзистенциальный ужас. Время там не просто остановилось — оно загустело, кристаллизовалось и превратилось в застывшую эпоксидную смолу. Он падал в этот ледяной колодец целую вечность, будучи абсолютно, железобетонно уверенным, что умер. Умер глупо, позорно, и теперь летит прямиком в преисподнюю отбывать наказание за все свои прегрешения — и реальные, и те, что только планировал. Вокруг клубился плотный, осязаемый мрак, пахло серой, тленом и бесконечной безысходностью.

И вдруг в этой абсолютной, вакуумной пустоте, где уже не было ни надежды, ни хустских яблонь, ни Северного флота, раздался Голос. Тот самый, суровый, всезнающий и лишенный всяких интонаций.

— Зря боишься, — гулко, с легкой снисходительной усмешкой произнес Голос, отражаясь от стенок мироздания. — Ад — он не здесь. Ад — он там, наверху. Там, где ты сейчас служишь телом. В этой железной трубе. Вот если ты этот свой персональный флотский ад перетерпишь с честью и не сломаешься, то дальше тебе по жизни всё будет легко.

Воронка дрогнула и начала медленно, со скрипом закрываться. Эпоксидное время снова дало трещину и неохотно зашевелилось.

Тризна резко открыл глаза. Он лежал на узкой кушетке в амбулатории и дико, не моргая, пялился на склонившегося над ним начмеда. Мутным, еще наполовину потусторонним взором он обвел заклепки на подволоке, тяжело сел на койке, еще раз качественно, от души проблевался в услужливо подставленный тазик и хрипло, сорванным голосом попросил:

— Водички...

Через полчаса он сидел на рундуке, плотно закутавшись в казенный ватник. Его колотила крупная дрожь жесточайшего отходняка. Стуча зубами о край железной кружки, Тризна исповедовался. Он рассказывал доку, дежурному мичману и командиру про черную воронку, про застывшее время и про тот самый Голос.

Офицеры слушали молча. Никто не перебивал, не крутил пальцем у виска и не пытался шутить. Смеяться почему-то никому не хотелось. В тесной амбулатории повисла густая, тяжелая тишина. Слишком уж философски безупречно пронзительно и страшно сформулировало отравленное подсознание матроса самую суть их подводной службы. Они все сидели в этом железном аду, надеясь, что когда-нибудь потом будет легко.

Пророчество, к слову, сбылось до единой буквы. После того эпического погружения в бездну хустский парень служил тихо, покорно и стоически. Он переносил все тяготы корабельного чистилища с просветленным лицом буддийского монаха и дембельнулся без единого залёта.

Но самым удивительным было другое. Суровая северная микология произвела в его мозгу радикальное переформатирование. С того самого дня и до конца своих дней этот человек больше никогда в жизни не брал в рот ни капли грибного, спиртного, не говоря уже о наркотиках и “колесах”. Тягу к расширению сознания отбило намертво, на клеточном уровне.

И когда годы спустя дома, на пышных закарпатских свадьбах или крестинах, родичи настойчиво совали ему чарку крепчайшей домашней горилки со словами: «Ну давай, за здоровье, шо ты як не родный!», он мягко отодвигал рюмку. Он смотрел на захмелевших родственников ясным, спокойным взглядом человека, однажды поговорившего с вечностью, и отвечал философски:

— Не треба, дядьку. Я свое уже отсмотрел. Реальность — она и так прекрасна. Главное — не пытаться ее расширять и ничего не жрать с земли...

Так теперь выглядит оскверненный украинцами памятник на Верецком перевале в Закарпатье: "FUCK ORBAN", "Мадъяр на ножи".

Это священное место для всех венгров. 7 блоков - это 7 венгерских племен. Алтарь символизирует кровный договор, который они заключили в ходе переселения на новую родину.

Понимаете, да? Не хочешь поддерживать нацистский режим, который говорит, что не нацистский, а потом свастики в отместку рисует - получай осквернение памятника!