Даю установку
Кашпировский просто нервно курит в сторонке
Показать полностью
2
0 просмотренных постов скрыто
Кашпировский
А как Вам история про оторванные ноги?
Цитата Анатолия Кашпировского на одном из сеансов:
"был мужик, пострадал при обрушении чего-то там.
Вытащили его из под завала и ампутировали ноги. Что он делает? Он женится, и рождается ребенок! С НОГАМИ!!! ©
Шах и мат, аметисты
Интересные фотографии 90 -х (часть 127)
Девушки отдыхают в ночном клубе «Утопия», 1996 год.
Перед отправкой в Чечню, 1995 год.
Сергей Гладков, Татьяна Иванова и Вадим Набоков на съёмках «Кабаре Маски-шоу», 1995 год.
Билл Клинтон общается с продавцами в магазине Санкт-Петербурга, 1996 год.
Провокационная реклама от "МТС" в журнале «Птюч», 1997 год.
Дамы отдыхают на самарском пляже, 1990-е годы.
Автомобиль «Ferrari 348» представленный в выставочном центре на Красной Пресне, 1993 год.
Беспризорник в центре временной изоляции для несовершеннолетних правонарушителей при Министерстве внутренних дел России города Москвы, 1998 год.
Артисты эстрады во время тура «Голосуй, или проиграешь», 1996 год.
Михаил Ульянов с дочерью Еленой, удостоенный премии Российской Академии кинематографических искусств "Ника" за лучшую мужскую роль в фильме 1999 года "Ворошиловский стрелок".
Сыграть роль пожилого мстителя Ивана Афонина в драме Станислава Говорухина «Ворошиловский стрелок» Ульянова вынудили финансовые и жизненные обстоятельства: актёр невероятно боялся за свою подрастающую внучку, поэтому сыграл, по сути, самого себя.Анн Синякина исполнительница роли внучки пенсионера, вспоминала, что Ульянов помог Говорухину утвердить её на эту роль, после чего постоянно помогал молодой актрисе вжиться в образ, подсказывал и давал советы. Съёмки знаковой картины Говорухина проходили в Калуге, съёмочная группа жила в гостинице «Приокская». Ульянов признавался, что ему было приятно работать над ролью:
… К приятным эмоциям располагала обстановка, ведь съёмки шли в небольшой и уютной Калуге, которая, как мне показалось, каким-то чудом сохранила свой давний купеческо-провинциальный уклад. Нравился мне мой герой — обыкновенный старик, за плечами которого немудрящая, но честная жизнь. Только на склоне лет нет ему покоя. Мир перевернулся! Ценное обесценилось, и откуда ни возьмись такое повылазило… И получилось, что на примере этого старика вдруг на экране вскрылись беды нашего болезненного, незащищённого общества".
Александру Пороховщикову, сыгравшему одну из ключевых ролей в фильме, навсегда запомнился момент, когда из окон гостиницы он услышал, как на скамейке возле здания тихо плачет Михаил Ульянов. Пороховщиков подумал, что у актёра прихватило сердце, «…а он мне говорит: „К обрыву я подошёл, Саша! Посмотри, что сейчас снимают! Как играть?! Как жить?!“ И столько искренности в этом было, что всё сжалось внутри».
Эта работа принесла Михаилу Ульянову премии «Золотой овен» и «Ника», а также приз фестиваля «Кинотавр» за лучшую мужскую роль.
Фото на память. Москва, Арбат, 1999 год.
Кришнаиты в 90-х годах еженедельно организовывали свои песни и пляски на площади Пять Углов в Мурманске, 12 июня 1996 года.
Певица Натали хлопочет по дому, 1990-е годы.
Предвыборный плакат и рекламный баннер растворимых напитков «Yupi» в центре Москвы, 17 мая 1996 года.
Манекенщицы театра-моды "Престиж" во время демонстрации работ молдавских модельеров. Тюмень, декабрь, 1995 год.
Председатель Правительства РФ Виктор Черномырдин за рулем внедорожника "Шевроле-блейзер", который планируется выпускать на базе Елабужского автозавода. Татарстан, 1995 год.
Станислав Садальский в гостях у Николая Добронравова и Александры Пахмутовой, 1997 год.
На Празднике Дураков в Кузбассе. Один из участников в немыслимом костюме, 1994 год.
В 1990-е годы в бандитских разборках нередко участвовали известные на всю страну спортсмены. В одной из них оборвалась жизнь боксёра и мастера единоборств Юрия Ступенькова. (Слева на фото ниже с известными актёрами)
Ступеньков был уроженцем Кемеровской области: родился в поселке Аил в 1959 году. Он заинтересовался единоборствами еще в младшей школе и пошел в секцию бокса в 11 лет. В юношестве Ступеньков стал исследовать другие стили — среди прочих он очень ценил карате.
Заниматься японским боевым искусством спортсмен начал в 1979 году, а четыре года спустя получил черный пояс. Вскоре карате в Советском союзе запретили, и Ступеньков перебрался ради тренировок в залы, действовавшие подпольно. Занятия он не бросал и в 1989 году даже съездил на клубный чемпионат Европы в Братиславу. Параллельно изучал тхэквондо, в том числе в академии "Куккивон" в Сеуле.
Однако главным боевым стилем в жизни Ступенькова стал кикбоксинг, в те времена только появившийся в стране. Он стал одним из популяризаторов вида спорта, внеся огромный вклад в его развитие. В 1991 году Ступеньков основал лигу КИТЭК, которая выросла из появившегося годом ранее клуба кикбоксинга и тхэкводно. Лига регулярно проводила соревнования по кикбогсингу и восточным единоборствам, а перебравшегося в конце 1980-х годов в Москву Ступенькова начали называть "отцом кикбоксинга".
Примерно в то же время Ступеньковым начали интересоваться правоохранительные органы. Считается, что еще в период жизни на Кузбассе Ступеньков познакомился с будущими криминальными авторитетами Олегом Фетисовым и Владимиром Лабоцким. Оперативники считали, что Ступеньков тесно связан с новокузнецкой бандой и возглавляет бригаду бойцов, выезжавших на "стрелки". В базу спортсмена внесли под прозвищем "Доктор".
У Ступенькова начал появляться собственный бизнес. В течение некоторого времени он вкладывался в фармацевтику, а также развивал бренд КИТЭК. В 1992 году Ступеньков провел первый в истории отечественного кикбоксинга бой за титул чемпиона мира среди профессионалов с участием российского спортсмена. Он успешно популяризировал спорт и даже приглашал в Москву в качестве почетного гостя легендарного Чака Норриса. Приезжали и другие легенды — например, лидеры мирового кикбоксинга Дон Уилсон и Бенни Уркидес.
Ступеньков вел небедный образ жизни. Спортсмен женился, приобрел дом, однако его бизнес привлек внимание конкурентов и "старых знакомых". По слухам, его предпринимательской деятельностью заинтересовался Лабоцкий — главное лицо Новокузнецкой группировки. К тому времени синдикат стремился расширить сферу влияния в Москве и методы для этого использовал самые разные. По слухам, у Ступенькова потребовали долю в бизнесе, на что тот ответил отказом.
Последствия были очевидны — спортсмену стали угрожать и пытаться "отжать" дело. За Ступеньковым устроили охоту. Ему пришлось уйти в тень: он избегал ненужных встреч, реже появлялся на улице и старался не выдавать свое местоположение. Ступеньков даже перестал пользоваться домашним телефоном, все важные звонки совершая исключительно в таксофонах.
Как оказалось, переживал кикбоксер не зря — члены группировки действительно поставили прослушивающее устройство на телефонную линию Ступенькова. Это дало плоды. Однажды в дождливый день Ступеньков поленился идти к таксофону и позвонил по домашнему. В разговоре он упомянул, что 7 февраля 1994 года будет находиться на даче в Московской области.
В тот день примерно в девять часов утра у дачного дома Ступенькова ожидал киллер. Как только спортсмен вышел за порог, неизвестный открыл по нему огонь из автомата. Несколько пуль попали в грудь и живот. Нападавший сработал четко, как потом скажут следователи. На шум из дома выбежала супруга Ступенькова, которая работала врачом. Жена сделала ему перевязку и повезла в больницу, однако врачи были бессильны — раны оказались смертельными.
Следователи расследовали дело около года. Сотрудники органов пришли к заключению, что Ступенькова "заказали" члены банды из Новокузнецка. После убийства Ступенькова Лабоцкий даже отдал распоряжение о ликвидации исполнителя — убийцу спортсмена тоже "убрали" как опасного для дела свидетеля. Ступенькова похоронили на Ваганьковском кладбище. На могиле стоит памятник, выполненный в виде боксерской перчатки.
В Горбачев-фонде президент СССР Михаил Горбачев встретился с французскими актёрами Пьером Ришаром и Жераром Депардье во время Недели французского кино в России.
Февраль 1993 года.
Сотрудница пейджинговой связи "VessoLink" в городе Пенза, 1990-е годы.
Афиша фильма «Полицейская академия 7: Миссия в Москве», середина 1990-х.
Съёмки фильма проходили в России осенью 1993 года.
Оздоровительный сеанс психотерапевта Анатолия Кашпировского, 1991 год.
Мужчина гуляет с "домашним" питомцем по одной из улиц Читы, 1995 год.
Девушка из 90-х передаёт привет!
Мои предыдущие посты про 90-е годы:
Больше постов про 90-е годы, а также подборки про знаменитостей в моём профиле.
Всем спасибо.
Показать полностью
26
Ужастик: Не доплыть
Не доплыть
Часть цикла «Раздел 1:01» на ЯПисатель.рф
Пятница. Тринадцатое. Марта.
Семён сидел на холодильнике. Рыжий, облезлый, с тем ухом, что когда-то кто-то или жизнь вообще здорово потрепала. Смотрел на Лёшу. Ну, не просто смотрел — смотрел так, как будто виноват именно этот парень в том, что вообще существует вселенная и вся её дрянная механика, все эти законы, обязательства, необходимость просыпаться по утрам.
Кот смотрел этак на всё подряд. На еду в миске — фыркал, отворачивался, будто устрицы не того сорта подали. На погоду за окном — дождь ли, снег, солнце, всё одинаково возмущало. На себя в зеркало прихожей — однажды Лёша застал его там, весь такой сосредоточенный, и лицо у него было ровно такое, словно собственную налоговую декларацию рассматривал.
— Ну что? — спросил Лёша. Что там опять не так?
Семён моргнул. Медленно. С явным отвращением. Повернулся задом — это был его ответ, фирменный ответ на всякие попытки общения — и стал вылизывать лапу.
Квартиру бабы Зины Лёша получил в феврале. Наследство. Баба Зина умерла тихо, во сне, восемнадцатого — он узнал только двадцатого, когда соседка позвонила, спросила, в порядке ли там всё. Двушка на Шаболовке, четвёртый этаж, лифта нет. Ремонт — из той поры, когда Ельцин ещё казался человеком надежды. Обои в цветочек, паркет вздутый волнами, на кухне клеёнка с маками. Семён прилагался к квартире, как обременение. Живое, ворчливое обременение.
Кот не одобрял ничего. Корм — фыркал, отворачивался, как будто устрицы. Вода из-под крана — даже нюхать не хотел. На Лёшины тапки шипел с таким чувством, будто те ему лично кругленькую сумму задолжали. Телевизор включишь — Семён вставал, уходил в дальнюю комнату и ложился мордой к стене. Демонстративно. Как оскорблённая жена. Хотя, если честно, телевизор и правда был дерьмо.
А в кладовке — в кладовке стояли банки.
Тридцать две штуки. Трёхлитровки, закатанные жестяными крышками; некоторые просто с капроновыми, обвязанными марлей. Вода. Обыкновенная, на вид, питьевая. Без этикеток, но на каждой — наклейка. На одной: «Кашп. сеанс», дата, номер. «12.10.89 — 3». На другой: «15.10.89 — 4». И дальше. И дальше.
Лёша знал историю. Все знали. Восемьдесят девятый. Кашпировский в телике, полстраны ставит банки перед экраном. «Я даю установку...» — и бабушки, тётки, какие-то инженеры, учителя, все с трёхлитровками у «Рубина» и верят, что вода заряжается. Энергией. Космосом. Чем-то. Чем-то вообще.
Баба Зина верила. Крепче всех верила. Не просто заряжала — хранила. Тридцать шесть лет. Вода стояла в кладовке, как вино в погребе, и иногда баба Зина — по праздникам, когда болела — открывала банку, наливала стакан, пила маленькими глотками. Лечилась. Верила, что это поможет.
Лёша решил выбросить всё это.
Пятница, вечер. Делать нечего. Тринадцатого марта у нормальных людей, если честно, никогда планов нет — и он подумал: хватит. Вода тридцатишестилетнего возраста это даже не вода уже. Это археология. Это музейный экспонат.
Первую банку снял с полки в десять вечера. Тяжёлая, зараза. Крышка присохла намертво; ковырял ножом, придерживал коленом. Когда поддалась — хлопок, как у шампанского, только чуть тише. Глуше. И сразу запах. Не тухлый, нет. Другой. Из колодца, что ли. Сырой камень, глубина, что-то очень давнее и чёрное.
Семён, который спал на стуле — вернее, делал вид, что спит, он всегда делал вид — поднял голову. Посмотрел на банку. На Лёшу. Заворчал. Низко. Утробно. Как будто внутри включился маленький ржавый мотор, и работает он на спирту.
— Да ладно, — сказал Лёша.
Понёс банку в ванную. Наклонил над раковиной. Вода полилась.
Чёрная.
Он отдёрнул руку. Банка стукнулась о фаянс, не разбилась, повезло. Но вода была чёрная. Не мутная. Не грязная. Именно чёрная — как чернила, как дёготь, густая и непроглядная. В банке казалась прозрачной, прозрачной, а вот в раковине — совсем нет.
Лёша наклонился.
Вода не утекала. Слив открыт — он помнил, точно — но вода просто стояла. Чёрная лужа, неподвижная, тяжёлая. В ней отражение. Его лицо. Только не совсем. Чуть другое выражение. Смотрит на себя, и лицо в воде смотрит в ответ, и у лица в воде — глаза закрыты.
Из кухни музыка.
Тихо. Еле-еле слышна. Как будто в соседней квартире кто-то включил радиоточку, и звук просочился сквозь стену — ватный, размытый, издалека. Женский голос, надрывный, знакомый так, что прямо под кожей зудит:
«Широка река, глубока река...»
Лёша выпрямился. Вышел. На кухне — никто. Радио не было. Телевизор выключен, вилка на полу, вытащена из розетки. Семён на подоконнике, пялится в темноту за стеклом. Шерсть на загривке стоит дыбом.
«...не доплыть тебе с того бережка...»
Песня из пола. Из труб, может быть. Из перекрытий. Лёша присел, приложил ухо к линолеуму — холодный, пыльный, с запахом чужой старой жизни, давно закончившейся. Голос Кадышевой, растянутый, как на изжёванной кассете, просачивается сквозь всё.
«Постучалась в дом боль незваная...»
— Соседи, — сказал Лёша вслух. Не поверил. Минут пять просидел так. Или три. Или десять. Кто считал.
Вернулся в ванную.
Чёрная вода ушла.
Раковина пустая. Сухая даже. Будто и не было ничего. Только на бортике — пятно тёмное, продолговатое, похожее на отпечаток пальца. Чьего-то большого.
Семён в дверях. Сел. Посмотрел на раковину. На Лёшу. На раковину. Чихнул — громко, зло, с настоящим чувством.
— Согласен, — сказал Лёша.
Но взял вторую банку. Зачем — не знал. Руки тряслись, во рту пересохло, а он стоит в кладовке и тянется к следующей. «15.10.89 — 4». Вскрыл. Тот же запах — колодезный, подземный, в груди тянет, как перед грозой. Понёс в ванную. Наклонил.
Чёрная.
«Вот она, любовь окаянная...»
Голос громче. Не из пола. Из воды. Из раковины, где снова чёрная маслянистая жижа, не утекает. Кадышева поёт из этой воды, и в этой воде лицо. Не Лёшино. Женское. Старое.
Баба Зина.
Смотрит из воды открытыми глазами — мутно-голубыми, такими же, как при жизни, — и рот шевелится. Лёша подумал, что поёт, но нет. Губы движутся иначе. Она говорит. Без звука.
«Не лей.»
Лёша отскочил. Банка выскользнула, грохнулась на кафель, разлетелась в осколки. Вода — чёрная, густая, как парное молоко, как чужое дыхание на затылке — хлынула по полу. Тёплая.
«Чёрная вода далеко течёт...»
Семён взвыл. Не мяукнул — взвыл, тоненько, по-собачьи, и Лёша услышал, как он скребёт когтями по паркету, удирает в дальнюю комнату. Умный зверь. Лёша бы тоже побежал, но ноги не слушались. Не то чтобы не мог пошевелиться — просто не хотели. Ноги. Тело. Всё. Стоит в чёрной тёплой луже и смотрит, как вода растекается, медленно, лениво заполняет ванную — от стены к стене.
По щиколотку.
В воде что-то движется. Не рыба. Не водоросль. Что-то с пальцами. Длинные, тонкие, белые пальцы; они скользят под поверхностью, едва видимые сквозь черноту, и Лёша вспомнил — вдруг, резко, до привкуса во рту, — как баба Зина рассказывала, давно, ему было лет восемь, они сидели на этой кухне, и она шептала: «Кашпировский не заряжал воду, Лёшенька. Он открывал в ней дверь. Для тех, кто по ту сторону реки. Широка река. Вода — мост.»
Он не понял тогда.
Теперь — понял.
Вода поднималась. По колено. В коридоре тоже: тёмная полоса ползла по паркету, к кладовке, к двадцати девяти оставшимся банкам. Если каждая банка — дверь...
Двадцать девять дверей.
Из воды высунулась рука. Целиком. Кисть, запястье, предплечье. Белая, отёчная, с синими ногтями. Плавно, почти нежно легла на бортик раковины и сжала фаянс. Он хрустнул.
«Широка река, глубока река...»
Пело отовсюду. Из стен, из труб, из самой воды. Или может быть не Кадышева вообще. Может, те, кто плыл в этой реке — давно, всегда — пели её голосом. Сколько бабушек в восемьдесят девятом поставило банки. Миллионы. Миллионы дверей.
Свет мигнул. Погас. Включился. Погас.
В темноте Лёша слышал, как вода плещется — мерно, ритмично, как прибой. Как что-то поднимается из раковины, тяжёлое и мокрое. Как Семён шипит в дальней комнате — единственный, кто с самого начала знал, что банки нельзя трогать.
И ещё — голос бабы Зины. Тихий, укоризненный. Из-под воды.
«Я же говорила, Лёшенька. Не лей. Они ждали тридцать шесть лет. Они очень, очень хотят на этот бережок.»
Вода дошла до пояса.
Лёша набрал воздуха.
Не хватило.
Подпишись, ставь 👍, Пушкин бы подписался!
[Моё]
Автор: ЯПисатель.рф (Вадим Стирков)
Текст также размещён на: яписатель.рф/ru/feed/ne-doplyt
Показать полностью
Галя на излёте
Трезвый Анатолий Кашпировский смотрит на доченьку бывшего генсека, не очень трезвую Галину Леонидовну Брежневу, показывающую "Aллаhу акбар".
Власть отца, безнаказанность и шальные деньги быстро испортили и без того некрасивую женщину.
Ещё СССР, 1991 год.
Галя спилась в 90-х. Закодировать её у Кашпировского не получилось.
Показать полностью
1
На Wildberries обнаружена вода, начитанная Кораном
Показать полностью
3
Предел силы
Показать полностью
1