Феномен Джуны глазами тех, кто верил, сомневался и пытался измерить её дар приборами в лабораториях
Во все сложные и переходные времена, во многих странах всегда появлялись провидцы, предсказатели и народные целители.
Если в царской России невероятную силу — и при дворе, и в народной молве — имел Григорий Распутин, то на рубеже падения Советского Союза и в годы нового появления России на исторической сцене появился и свой целитель. Тот, кто оказал заметное влияние не только на самочувствие больших слоёв населения, но и — косвенно, через приёмы в кремлёвских кабинетах — на политическую жизнь огромной страны.
Она вошла в позднесоветскую эпоху как человек, вокруг которого с самого начала всё складывалось не по прямой линии. Линии эти путались, расходились, сходились в странные узлы, а потом снова расплетались — и Джуна всегда оказывалась в центре этого живого, нервного клубка.
Евгения Ювашевна Давиташвили, в девичестве Сардис, родилась в селе Урмия на Кубани, среди ассирийских переселенцев и казачьих семей. Уже одно это сочетание — персидские корни отца, выходца из Ирана, и вольная казачья кровь матери — обещало неспокойную судьбу. В воспоминаниях близких Джуна рисовала родителей людьми с сильными, почти негнущимися характерами. Детство она называла трудным: бедность, ранняя работа, холодное ощущение, что её странности — не просто капризы, а нечто, что окружающие предпочитают не замечать или осуждать. Позже она сама будет возвращаться к этим годам всякий раз, когда понадобится объяснить, откуда взялись её железная уверенность в собственном даре и привычка рассчитывать только на себя.
Даже в её образовании нет и не может быть однозначной версии — и это многое говорит о том, как ткалась её биография. Одни документы утверждают, что она училась в Ростовском техникуме кино и телевидения, бросив его через два года. Другие — что окончила медицинский техникум в Ростове и получила распределение в Тбилиси. А в одном из интервью 1982 года сама Джуна назвала себя выпускницей тбилисского университета по специальности «физическая культура». Все три линии существуют одновременно, и каждая удобна по-своему: первая связывает её с миром образов, вторая — с медициной (на фоне которой целительские практики выглядят убедительнее), третья — с темой тела и энергии. В Тбилиси она действительно оказалась, вышла замуж за Виктора Давиташвили, родила сына Вахтанга — и постепенно стала известна в кругу артистов, поэтов, чиновников как человек, к которому идут не только за утешением, но и за надеждой. Там, в грузинской столице, её имя впервые зашептали по кабинетам и кулуарным разговорам.
Решающим оказался момент, когда о ней узнал Николай Байбаков, глава Госплана СССР. Его тяжело больная жена, по свидетельствам современников, не поддавалась лечению, и тогда по настоятельному совету руководства Грузинской ССР в Москву пригласили Джуну. Переезд стал границей между провинциальной известностью и всесоюзной. Байбаков устроил её экспертом в ведомственную поликлинику, а вскоре в «Комсомольской правде» вышел репортаж о «человеке с неразгаданным даром природы». После этой публикации к её квартире выстраивались очереди, а телефон не замолкал. Столичная элита, артисты, писатели, партийные работники — все хотели попасть к женщине, о которой говорили, что она лечит руками и взглядом.
Но известность в Кремле — вещь особая. Председатель Комитета по науке и технике СССР академик Марчук лично дал задание разобраться: лечит она генсека или калечит? Так Джуна оказалась в поле зрения Академии наук. В Институте радиотехники и электроники создали лабораторию, где пытались изучать «эффект Джуны»: фиксировать изменения приборов во время её сеансов, искать физическое объяснение тому, что пациенты описывали как облегчение боли или улучшение состояния.
Учёные, в частности академики Гуляев и Велихов, отнеслись к заданию со всей серьёзностью. И одна из самых красивых легенд, связанных с этими исследованиями, такова: когда руки Джуны сняли в инфракрасном диапазоне, полученное изображение оказалось настолько эффектным и необычным, что позже украсило заставку культового сериала «Секретные материалы».
Скептики, впрочем, видели в этом внушение и тонкое мастерство работы с людьми. Сторонники говорили о редком природном даре. Единого вывода не появилось до сих пор, и эта неопределённость только усиливала её ореол.
Сама Джуна не была пассивной фигурой в создании собственного мифа. Напротив — она трудилась над ним с утра до вечера. Писала стихи, рисовала картины, пела песни (одну из них, «Встречаем вместе Новый год», она записала вместе с Аркадием Укупником). Возглавила Международную академию альтернативных наук. Охотно давала интервью, рассказывая о себе всё новые версии одних и тех же событий. В какой-то момент объявила себя царицей ассирийского народа — и этот жест выглядел одновременно эксцентричным и логичным продолжением её стремления жить в пространстве, где реальность и легенда не разделены жёсткой границей. Её называли первой официальной экстрасенсой СССР, феноменом, шарлатанкой, спасительницей — и все эти странным образом сосуществовали, не отменяя друг друга.
Говорили даже, что она предсказала Чернобыльскую катастрофу — увидела «пожар, взрыв и бегущих людей» за несколько лет до трагедии. Как и многое в её биографии, это предсказание невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть. И, возможно, не нужно.
Личная жизнь Джуны при этом складывалась далеко не гладко. Брак с Виктором Давиташвили распался. Но, пожалуй, самым удивительным эпизодом в череде её отношений стал союз с молодым композитором Игорем Матвиенко — брак, который вошёл в истории отечественной богемы как абсолютный рекорд краткосрочности. Они познакомились примерно за год до свадьбы, общались скорее как друзья, и никто из окружения не ждал резкого поворота. Но однажды вечером в её квартире на Старом Арбате Джуна — в запале, после ссоры с кем-то из родственников — вдруг предложила Матвиенко пожениться.
То ли в отместку, то ли по своему обыкновению поступать наперекор обстоятельствам. Ей было тридцать семь, ему — двадцать шесть. Он согласился: возможно, искренне увлечённый, возможно, прикидывая, что такой союз может быть полезен для карьеры. Свадьбу сыграли пышную, с известными артистами, и — по разным данным — именно в ночь с 31 декабря 1985 на 1 января 1986 года. То есть брак формально пересёк границу двух годов, но едва успел перешагнуть через неё. В день торжества Джуна, по свидетельствам, ушла с собственной свадьбы прямо в подвенечном платье, а на следующий день подала на развод. Поговаривали, что решающее слово сказал её сын Вахо — он не одобрил кандидатуру Игоря в отчимы, и для Джуны, как всегда, мнение Вахтанга было весомее любых брачных уз. Матвиенко, впрочем, ещё полгода не терял надежды восстановить семью. Но Джуна уже жила дальше — так, как умела только она: резко, непредсказуемо и всегда на своей волне.
И здесь мы подходим к факту, который долгие годы оставался за кадром официальных биографий. По словам Станислава Садальского — актёра, который тринадцать лет каждую субботу ездил с Джуной на Ваганьковское кладбище, — Вахтанг не был её биологическим сыном. Садальский вспоминал, что они подолгу сидели у могилы, накрывали стол — дирекция кладбища разрешала им это делать, настолько необычным и трогательным был этот ритуал. И там, среди старых надгробий, Джуна иногда произносила такие слова, которые не услышишь в интервью.
Актёр обращал внимание на странную деталь: «Вы не найдёте ни одной её фотографии с Вахо дошкольного возраста и уж тем более грудного». В её огромном архиве, где каждый жест и каждая встреча были запечатлены, начало истории сына как будто отсутствовало. Близкие знали об этом, но молчали. И причина молчания, по словам Садальского, проста и страшна одновременно: потому что большей любви к ребёнку трудно себе представить. Такая любовь не нуждается в документах о рождении. Она не требует генетических подтверждений. Она просто есть — и она сильнее любой крови.
При этом — и здесь кроется ещё один удивительный поворот — Вахтанг, по наблюдениям тех же близких, вырос поразительно похожим на Джуну. Те же глаза, та же стать, тот же поворот головы. Садальский замечал это не раз и объяснял просто: есть примеры, когда приёмные дети становятся копией своих новых родителей. Любовь — она лепит, перекраивает черты, прорастает сквозь плоть. И в случае Джуны и Вахтанга это случилось в полной мере.
Она не скрывала, что он для неё — всё. Его ранняя смерть стала ударом, о котором Джуна говорила с редкой для себя прямотой. И здесь снова расходятся версии. Официальная: автокатастрофа. Неофициальная: погиб в пьяной драке — возможно, с участием запрещённых веществ. По свидетельству одной из её учениц, убийца был знакомым Вахтанга и к моменту этих разговоров уже сам умер.
После гибели сына Джуна, по воспоминаниям близких, «выключилась, как лампочка». Она почти перестала лечить, хотя продолжала выходить в свет, давать интервью и даже записывать песни. Но внутри неё что-то надломилось — и этот надлом остался с ней до самого конца.
Она похоронена на Ваганьковском кладбище рядом с ним, в одной ограде. На памятнике Джуна обнимает Вахо — так, как обнимала при жизни. И тысячам людей, приходящим туда сегодня, нет никакого дела до того, был ли он её сыном по крови. Потому что могила, где мать и ребёнок лежат вместе, не принимает таких вопросов. Она отвечает на другой: что такое настоящая любовь.
Последние годы Джуна жила в Москве, но всё чаще в её биографии звучала тема усталости и болезней. Она заказала себе военную форму — к 70-летию Победы, хотела надеть, но не успела. В июне 2015 года она умерла; официальной причиной назвали инсульт. Прощание было многолюдным, и на Ваганьковском кладбище её положили в гробу в этой самой форме — не надетой при жизни, ставшей последним костюмом.
После её ухода остались не только истории благодарных пациентов и резкие оценки критиков. Осталось ощущение, что её жизнь так и не уложилась в привычную схему. Она баллотировалась в Госдуму, короновалась как царица, лечила высокопоставленных чиновников и простых людей, давала интервью западным телеканалам и оставалась при этом абсолютно, до конца непостижимой.
Биография Джуны сегодня читается как текст с множеством слоёв. Документы, воспоминания, журналистские расследования и её собственные рассказы постоянно спорят друг с другом. Она одновременно существовала в конкретном историческом времени — и сознательно выходила за его рамки. Прожила жизнь на границе между наукой и верой, между потребностью людей в чуде и стремлением объяснить всё рационально. И, возможно, именно поэтому интерес к ней не исчезает: в фигуре Джуны поздний СССР и постсоветская Россия узнают собственное желание верить в исключительность — и одновременно бояться быть обманутыми. Эта двойственность, которую она носила в себе с самого детства, оказалась, пожалуй, самым точным зеркалом эпохи.
ОБО МНЕ: Фотограф, видеограф, турист, путешественник. Живу поездками и сопровождаю группы туристов. Снимаю кино, которое потом видят три страны в своих телевизорах. Мои фильмы: https://rutube.ru/video/16afb6c7f40f56aa32e3f4caf63b4d55/
