В феврале 1853 г.  император отправил князя в Константинополь со специальной дипломатической миссией, целью которой была защита прав православных на территории Османской империи. Нессельроде (граф Карл Васильевич Нессельроде (1780–1862) занимал пост руководителя российского внешнеполитического ведомства) не хотел посылать Меншикова, и предложил царю графа Алексея Фёдоровича Орлова и графа Павла Дмитриевича Киселёва (брата парижского посла), но Николай объявил, что пошлёт Меншикова.
Князь понимал, что если царь добьётся даже полностью удовлетворения всех своих домогательств по части церкви путём переговоров, то им, Меншиковым, в Петербурге будут довольны наполовину. Но если он привезёт с собой из Константинополя достаточный предлог для занятия княжеств, то им будут уже вполне удовлетворены. Усталый циник и сибарит, знавший и презиравший поголовно всё окружение царя, не дававший себе труда поразмыслить, можно ли стране при подобных внутренних порядках рисковать тяжкой войной, Меншиков понял, что царь рассчитывает воевать только с Турцией, а вовсе не с Европой, и он очень охотно, с легким сердцем, решил поспособствовать скорейшему исполнению царских тайных чаяний. Что Турция в этой дуэли один на один с Россией будет разгромлена, в этом князь ничуть не сомневался. За дипломатическими переговорами он до сих пор не следил, потому что ему было неинтересно. «Я тут должен заниматься ремеслом, к которому у меня очень мало способностей, именно: ремеслом человека, ведущего с неверными переговоры о церковных материях», - шутил он в письме к начальнику австрийского штаба Гессу и прибавлял, что это последняя его услуга на пользу отечеству: «Я питаю надежду, что это для меня последим том деятельной моей очень полной впечатлениями жизни, требующей покоя».
Первый визит князя был к великому визирю. Меншиков известил турок, что он желает, чтобы великий визирь Мехмет-Али встретил его лично у подъезда. Мехмет-Али заявил, что не имеет права это делать. Тогда Меншиков явился к великому визирю в пальто и мягкой шляпе, подчеркивая, что не удостаивает надеть официальный костюм.
Как только телеграф и почта известили Европу об первых шагах Меншикова, всюду и среди противников, и среди державшихся пока нейтрально дипломатов заговорили о том, что восточный вопрос вступает в новый и очень острый фазис. Поведение Меншикова изображалось в Европе как сплошной ряд умышленных провокаций и запугиваний. Особенно много писали о том, что Меншиков сделал визит великому визирю в пальто, которое не потрудился снять; утверждали, что с султаном Абдул-Меджидом он вёл себя умышленно дерзко.
На фоне дипломатических переговоров положение стало постепенно обостряться. Полковник Х. Г. Роуз, британский поверенный в делах в Константинополе, и его французский коллега граф В. Бенедетти потребовали от своих правительств отправки флотов в акваторию Эгейского моря с целью дипломатического давления на Россию.
Не добившись от турок, чувствовавших поддержку Англии и Франции, уступок в вопросе о покровительстве православным подданным султана, Меншиков 9 (21) мая покинул Константинополь. Через 10 дней было объявлено, что если Порта не согласится признать право России на покровительство православному населению Турции, то русские войска в залог выполнения данного требования займут Придунайские княжества.

Вернувшись из Константинополя, князь был назначен главнокомандующим Крымской армией и Черноморским флотом (официально после сражения на Альме, 30 сентября 1854г.) с оставлением во всех прежних должностях, вплоть до финляндского генерал-губернатора. Так Меншиков внезапно попал, не имея на это ни малейших прав по своим данным, в верховные вожди русских сухопутных и морских сил, да еще в один из самых грозных моментов в истории русского народа, и именно в наиболее угрожаемом пункте империи.
В середине лета Александр Сергеевич и сам уже предвидел грозящие ему испытания. 29 июня (11 июля) 1854 г. Меншиков доносил Николаю, что среди опасностей, угрожающих Крыму, он считает также и «покушение на Севастополь» и уничтожение Черноморского флота. Он предполагал, что неприятель может высадить до 60 000 человек, не считая турецких войск. А для обороны у Меншикова было 22 700 человек пехоты, 1128 человек кавалерии и 36 легких орудий, да еще он мог бы собрать с кордонов 500 или 600 казаков. Вывод князя был очень пессимистичен: «Против внезапного нападения Севастополь, конечно, обеспечен достаточно временными своими укреплениями. Но противу правильной осады многочисленного врага и противу бомбардирования с берега средства нашей защиты далеко не соразмерны будут с средствами осаждающего… Мы положим животы свои в отчаянной борьбе за защиту святой Руси и правого ее дела».
В том же духе писал тогда Меншиков и на Дунай Горчакову 30 июня 1854 г.: «Любезный князь, из Петербурга, Варшавы и Вены меня извещают, что главные силы англо-французов направляются против Севастополя... И приказание и долг повелевают мне защищать их до последней капли крови, но вместе с тем предвижу, что буду раздавлен, и без успеха, если неприятель высадится в числе 50 или 60 тысяч человек, не включая сюда турок и тунисцев».

«Я не хочу видеть списка трусов», — так ответил Меньшиков Корнилову, который хотел показать князю список офицеров и жителей Севастополя, давших добровольные пожертвования из личных средств на предстоящую оборону города.

Отсутствие должного внимания к укреплению Севастополя, сражение на реке Альме, отвод войска к Бахчисараю, сражения под Балаклавой и Инкерманом, неудачная попытка штурма Евпатории. Меншикова критиковали за осторожность, неспособность наладить работу штаба и тыловых служб, а также за то, что потом он фактически самоустранился, оставив защитников Севастополя без чёткого руководства. После Инкермана офицеры совсем перестали верить Меншикову. О солдатах же нельзя этого сказать только потому, что они ему и до Инкермана ничуть не верили. Матросы называли князя Меншикова «анафемой», а войска называли его князем Изменщиковым. Кстати, именно Александр Сергеевич предложил Корнилову затопить корабли на входе в Севастопольскую бухту.

«Через приезжих из Крыма и по частным письмам доходили до Петергофа разные нарекания на кн. Меншикова, упрекали его в апатии и беззаботности, недоверии ко всем подчинённым, в невнимательности к войскам»
Д.А. Милютин

При этом Меншиков не скрывал от императора тяжёлого положения дел и просил подкреплений и боеприпасов, а часть неудач была обусловлена объективными факторами.
К февралю 1855 года здоровье 68-летнего князя сильно пошатнулось. Он неоднократно сообщал об этом императору и просил отозвать его для излечения. В результате Николай I снял Меншикова с поста главнокомандующего Крымской армией и флотом. Новым командующим назначили генерала Михаила Дмитриевича Горчакова.

«18-го февраля 1855 года, князь Александръ Сергеевичъ Меншиковъ, безъ особенныхъ сборовъ и передавъ начальство барону Дмитрію Ерофеевичу Остенъ-Сакену, селъ въ легкую бричку вместе со мною, перекрестился, и, вынувъ серебряную коробочку, въ которой врезаны были двое часовъ, посмотрелъ и сказалъ, видимо, чтобы запомнить время:
— „Тридцать три минуты перваго".
Этотъ часъ, по градусамъ, минутамъ и секундалъ петербургскаго меридіана, соответствовалъ двадцати минутамъ перваго — роковому часу кончнны императора Николая Павловича». (А. А. Панаев, «Князь Александр Сергеевич Меншиков 1853 — 1869)

Основной источник при написании этого поста — книга Евгения Викторовича Тарле «Крымская война».

Суеверие и правила логики (1859)
...Зависимость усовершенствованных способов обработки земли от густоты населения яснее всего выказывают Соединенные Штаты. Они в высокой степени обладают всеми другими условиями, вызывающими усовершенствованное сельское хозяйство: и громадным развитием городов, и превосходными путями сообщения, и страшным богатством капиталов,— всеми этими условиями, которых лишена Россия; они отличаются от Англии только тем, что густота населения в них невелика, и от разницы в этом одном обстоятельстве происходит то, что североамериканец пренебрегает усовершенствованными методами сельского хозяйства. Спросите его, почему он не употребляет на улучшение акра земли в каком-нибудь Огайо по 100 долларов, между тем как англичанин тратит на улучшение своей земли гораздо больше,— он или захохочет, считая вас помешанным, или рассердится, думая, что вы принимаете его за дурачка, над которым можно потешаться. Но если вы объясните ему, что вы спрашиваете серьезно, и докажете, что вы человек не глупый, а только чересчур начитавшийся отсталых экономистов, то он растолкует вам, в чем дело. Он скажет: если я буду обрабатывать свою землю по английской усовершенствованной методе, я не обработаю и третьей части того количества, какое находится у меня теперь под посевом. Земля у нас так дешева, что тратить много денег на ее улучшение еще невыгодно.

Отсталые экономисты вообще так сообразительны, что, пожалуй, тотчас же придумают новую гипотезу, все во вред тому же непостижимому для них общинному владению. Надобно поскорее сделать оговорку, чтобы предупредить их остроумную догадку. Хорошо, скажут они, затрачивать много денег на улучшение земли у нас нельзя потому, что земля слишком дешева и население не имеет такой густоты, как в Англии. Но причиною малой населенности и дешевизны наших земель не должно ли считаться общинное владение? Мы не сами выдумали это остроумное соображение, после которого остается только предположить, что нерасчищенность фарватера наших рек происходит также от общинного владения. Отсталые экономисты действительно говорили, что развитие населения у нас задерживается общинным владением; но это показывает только, что они не читали даже извлечения из русской истории Карамзина, которое приложено к немецкой грамматике г. Таппе для упражнения в переводах. Иначе они знали бы, что до половины XVII века вся Европейская Россия была театром таких событий, при которых можно дивиться разве тому, что уцелели в ней хотя те малочисленные жители, которых имела она при Петре. Татарские набеги, нашествие поляков, многочисленные шайки разбойников, походившие своей громадностью на целые армии,— все это постоянно дотла разоряло русские области. Они опустошались также страшною неурядицею управления. Мы знаем, что вольные люди записывались за помещиков, лишь бы найти себе какую-нибудь защиту, потому что закон был совершенно бессилен оградить их,— это факт, говорящий о таком положении вещей, соответствие которому в истории Западной Европы представляют лишь те мрачные времена средних веков, когда аллодиальные владельцы принимали на себя феодальную зависимость. Удивительно ли, что при таком положении дел народонаселение оставалось чрезвычайно малочисленным? Только с XVIII века внешние разорители были обузданы и внутренняя администрация стала несколько улучшаться; с тех пор, в течение 160 лет, она постоянно улучшалась, но по нынешнему ее состоянию можно судить о том, какова была она лет 70 тому назад. Если теперь производятся вещи, тысячной доли которых не мог описать Щедрин, то рассказы наших отцов и дедов свидетельствуют, что в их времена господствовал произвол, невероятный даже для нас. Не будет ли явным безрассудством отыскивать каких-нибудь других причин к объяснению того факта, что Россия заселена еще очень слабо? Мы удивляемся не тому, что теперь наше население еще слишком мало; напротив, скорее требовало бы объяснения то обстоятельство, каким образом могло оно увеличиться хотя до настоящей цифры при известной нам судьбе русского народа в этот период. Сравнивая цифру населения собственно русских областей в наше время с населением их за полтораста лет, мы должны приписать натуре русского человека чрезвычайную переносливость — черта, которая обнаруживается также всею нашею историею и всеми особенностями нашего быта.

...Есть еще одно важное коммерческое обстоятельство, специальным образом тяготеющее над нашим земледелием. Из всех отраслей производства в сельском хозяйстве всего ощутительнее важность оборотного капитала. Фабрика или завод обыкновенно или создается, или покупается тем самым человеком, который бывает хозяином производства. При покупке или устройстве своего заведения он обыкновенно рассчитывает, чтобы нужное количество капитала оставалось у него для оборота. Не то в сельском хозяйстве. Земля чаще всего достается по наследству, и владелец, не получив вместе с нею оборотного капитала, обыкновенно и не понимает нужды в нем. Земля у него есть, работа даром и справляется крепостными людьми: о чем же еще думать владельцу? Если у него есть деньги, он пускает их в другие предприятия или чаще всего проживает, а земледельческое производство совершается у него решительно без всяких затрат оборотного капитала. Между тем известно, что успехи земледелия находятся в прямой зависимости от величины затрат на оборотный капитал. Каких успехов можно ожидать там, где нет понятия о надобности в оборотном капитале?

Это (дикое) положение приводит нас к одному из основных источников нашей (дикости и) отсталости во всех отношениях — к крепостному праву. Коренным образом крепостное право принадлежит сфере сельского хозяйства, и само собою разумеется, что если оно обессиливало всю нашу жизнь, то с особенной силой должны были отражаться его результаты на земледелии, которое полнее всего подчинялось его силе. Неуместно было бы здесь распространяться об этом предмете,— о нем довольно наговорено в последнее время бесчисленными писателями, которые вдруг обнаружили благороднейшее негодование против бедствия, имевшего привилегию столь долго не вызывать никаких порицаний. Мы сами грешили этими внезапными вспышками благородства.

В те дни, когда нам было ново
Значение правды и добра*,

и теперь не можем, не краснея, вспоминать о тогдашних наших подвигах. Итак, довольно будет сказать, что цена хлеба зависела от той части его, которая производилась крепостным трудом, то есть не имела ровно никакой цены в глазах владельца, и что крепостное право, переделавши в своем духе все наши обычаи, конечно не могло содействовать ни развитию духа предприимчивости, ни поддержанию трудолюбия в нашем племени. Если бы не было никаких других неблагоприятных обстоятельств, одного крепостного права было бы достаточно, чтобы объяснить жалкое положение нашего земледелия.
* Первые строки стихотворения Н. А. Добролюбова «Наш демон».

...В целой Западной Европе, имеющей около 200 миллионов жителей, не найдется столько безграмотных людей, как в одной нашей родине; в какой-нибудь Бельгии или хотя бы даже Баварии, при всей отсталости Баварии от других земель Западной Европы, на 5 миллионов населения считается столько же учащихся в школах, сколько в целой России, и число всех грамотных людей в России таково, что едва ли бы достало его на одну провинцию в Прусском королевстве *. О том, насколько распространено у нас высшее образование, нечего и говорить: об этом слишком красноречиво свидетельствуют цифры изданий Гоголя, Пушкина, Тургенева и число экземпляров, в каком издаются наши газеты и журналы **.

Как из (апатичности) русского человека в материальной работе проницательные люди вывели, что он от природы расположен к лености, так из слабого развития нашей образованности они заключают, что русское племя мало имеет охоты к просвещению. Обе эти клеветы одинаково тупоумны и нелепы. (Об этих обоих делах надобно сказать одно и то же: «охота смертная, да участь горькая».) Стремление в народе чрезвычайно сильно; но обстоятельства (и учреждения) слишком не благоприятствуют его осуществлению.

* По самым щедрым расчетам предполагается, что из 65 или 70 миллионов жителей Русской империи людей, умеющих читать, набирается до 5 миллионов. Но эта цифра, по всей вероятности, слишком высока. Большинство грамотных людей сосредоточено в городах; в селах едва ли наберется половина того, сколько находится в городах. Но и в городах гораздо больше половины жителей еще не знают грамоте. Судя по этому, едва ли мы ошибемся, положив число грамотных людей в России не превышающим 4 миллионов. Итак, во Франции приходится один экземпляр газеты на 180 человек, а в России один экземпляр на 2 200 человек. Но всего прелестнее цифры изданий наших классических писателей. Кто из людей сколько-нибудь образованных не читал Гоголя? Число всех экземпляров всех изданий Гоголя не простирается и до 10 тысяч.


** Все наши ежедневные газеты, вместе взятые, расходятся в числе 30 или много 35 тысяч экземпляров; все большие журналы, вместе взятые, далеко не достигают этой цифры. Предположив для каждого экземпляра даже по 10 человек читателей, мы увидим, что все наше образованное общество едва ли простирается до полумиллиона человек. Во Франции, где чтение распространено меньше, нежели в Германии и Англии, одни только парижские ежедневные газеты печатаются в числе более 200 000 экземпляров (провинциальных газет мы не считаем).

Экономическая деятельность и законодательство (1859)
...Теперь заметим только два обстоятельства. Во-первых, часто называют невозможным то, что неприятно. Например, может ли Франция при нынешнем расстроенном положении своего бюджета употребить полмиллиарда франков на заимообразное пособие промышленным товариществам людей, занимающихся черной работой? Единодушный ответ всех обскурантов, реакционеров и отсталых экономистов: «не может».— Почему же? «Ей негде взять такую страшную сумму, в бюджете и без того дефицит, нация и без того обременена налогами, государственный долг и без того громаден». Ну, а Крымскую войну могла ли она вести? Могла истратить на нее более миллиарда? И теперь может начать новую войну, которая будет стоить еще гораздо дороже? Это она не только «может сделать», это она сделала и сделает. А, понимаем.

Ссылка

«Душа Меншикова чернее его сапога…, а ум есть только для того, чтобы кусаться»
Александр I

«Однажды, явившись во дворец, Меншиков, став перед зеркалом, спрашивал у окружающих: не велика ли борода у него? На это бывший здесь же Ермолов отвечал ему: «Что ж, высунь язык, да обрейся!»
М. И. Пыляев, «Замечательные чудаки и оригиналы»

Александр Сергеевич Меншиков родился в Петербурге 12 сентября 1787 г. в семье Сергея Александровича Меншикова (правнук петровского фаворита Александра Даниловича Меншикова) с княжной Елизаветой Петровной Голицыной (1721—1764), дочерью сенатора князя П. А. Голицына (в семье было четверо детей: два сына (Александр, Николай) и две дочери (Елизавета, Екатерина)).
Сначала получал образование дома, затем — в Германии (Дрездене), свободно владел несколькими иностранными языками. В 1805 г., в 18 лет, вернулся в Россию и был принят на службу коллежским юнкером(или коллегии-юнкером) в Коллегию иностранных дел. В следующем году был пожалован чином камер-юнкера. Вначале он был причислен к российской миссии в Берлине, а затем, с 1807 года, состоял при миссии в Лондоне; некоторое время был атташе (младшая дипломатическая должность) в Вене.
15 июля (ст. стиль) 1809 года Меншиков начал военную службу: поступил подпоручиком в Лейб-гвардии артиллерийский батальон. В 22 года он оказался в действующей армии на берегах Дуная, где разворачивались сражения очередной русско-турецкой войны. В 1810-м молодого офицера приблизил к себе генерал от инфантерии Николай Каменский, главнокомандующий Молдавской армией. В штабе Александр Сергеевич не отсиживался. Например, при осаде крепости Шумлы, «при занятии высот был посылаем со стрелками». При штурме Рущука был ранен в ногу.
В том же 1810 году Меншиков получил первый знак отличия — за боевую службу он был награждён орденом Св. Владимира 4-й степени с бантом.
20 июля 1811 года 24-летний Александр Меншиков был назначен флигель-адъютантом к императору Александру I. Таким образом он вошёл в свиту императора и выполнял его поручения.

1 февраля 1812 года подпоручик Лейб-гвардии артиллерийской бригады, князь Александр Сергеевич Меншиков был переведён в лейб-гвардии Преображенский полк, с оставлением в звании флигель-адъютанта; 13 февраля произведён в поручики.
В начале Отечественной войны 1812 года поручик князь Меншиков был назначен дивизионным квартирмейстером 1-й гренадерской дивизии (3-й пехотный корпус) в 1-й Западной армии. Участвовал во всех сражениях, в которых принимала участия его дивизия, в том числе и в Бородинском сражении. Будучи лично храбр, за отличие при Бородине 21 ноября 1812 года произведён в штабс-капитаны.
В 1813—1814 годах участвовал в заграничных походах русской армии. 16 января 1813 г. Александр Меншиков произведён в капитаны лейб-гвардии Преображенского полка.
Капитану Меншикову выпало трудное поручение: в сопровождении небольшой партии казаков, пробраться через расположение неприятельской армии французов и передать командующему Северной армией союзников и наследному принцу шведскому, Жану-Батисту Бернадотту, известие, что союзные войска соединились и предпринимают наступательные действия. Меншиков исполнил возложенное на него поручение, после чего находился при кронпринце до взятия Лейпцига. В мае 1813 года Бернадотт с 30-тысячной шведской армией высадился в Померании. За успешное выполнение задания Меншиков был награждён орденом Св. Владимира 3-й степени (13 октября 1813) и шведским орденом Меча. Отличился в сражении при Кульме (август) и в «Битве народов» при Лейпциге (октябрь). 20 сентября 1813 года за отличие в Кульмском сражении произведён в полковники. В марте 1814 года при взятии Парижавторично ранен в ногу. В 1814 году за храбрость награждён орденом Св. Анны 2-й степени с алмазными знаками и 2 апреля 1814 года золотой шпагой с надписью «за храбрость».
В 1816 году А.С. Меншиков в чине генерал-майора был причислен к Свите Его Императорского Величества, пожалован в генерал-адьютанты, сопровождал императора Александра I в поездках по России и за границу. В 1816-1824 гг. князь занимал должности директора канцелярии Главного штаба, генерал-квартирмейстера канцелярии Главного штаба, избирался членом нескольких комитетов, в том числе военно-научного.
В 1820 г. Меншикову была предложена должность командующего Черноморским флотом, от которой он отказался, считая себя неподготовленным к ней. В 1821 г. вместе с Новосильцевым и Воронцовым князь составил проект освобождения крепостных крестьян, вызвавший неудовольствие Александра I. В 1823 г. князь был переведен в дипломатический корпус. Предложение занять место посланника в Дрездене он счел для себя унизительным и в следующем году вышел в отставку. В это время, уехав в деревню, в свое имение, он увлекся изучением морского дела под руководством Александра Яковлевича Глотова, автора первого учебника по морской практике, обдумывает проект организации управления морским ведомством по военному образцу. После своей отставки 24 ноября 1824 г. князь был возвращен на службу по личному прошению, удовлетворенному императором, и восстановлен в высшем свитском звании генерал-адъютанта 10 октября 1826 г. 4 декабря 1826 г., когда Меншиков представил царю свою записку о переходе к министерской системе во флоте он сделал в дневнике следующую запись: «Государь мне сказал: «Laissez venir ces gens-là à Vous et voyez ce qu’ils veuilent et ce qu’ilspensent» («Пусть эти люди придут к Вам, и Вы увидите, чего они хотят и что они думают»), говоря о различных морских чиновниках».

Меншиков был взыскан всеми милостями, пользовался неизменно благоволением Николая, обладал колоссальным богатством и занимал в придворной и государственной жизни совсем особое место. Он был очень образованным человеком … обладал громадной библиотекой в тридцать тысяч томов на всех европейских языках. Он был умен и злоречив. По своему положению он, примерно с сорокалетнего возраста, ни в ком не нуждался, кроме, конечно, самого царя.
Е. В. Тарле, «Крымская война».

С Николаем Павловичем князь поддерживал дружеские отношения ещё до прихода его к власти. Николай I так отзывался о нем: «…необыкновенная деятельность ума, необъятная память, живая и остроумная речь…», а в письмах называл его «мой друг»; в 1850 г. Николай I подарил ему собственный портрет в алмазах для ношения в петлице, а в 1851 повелел Староингерманландский пехотный полк именовать «пехотным генерал-адъютанта князя Меншикова полком». Высокое доверие императора проявилось в назначении Александра Сергеевича командовать специальной дипломатической миссией в Персии (Иран) в 1826 г., где он был задержан из-за начавшейся Русско-иранской войны 1826—1828 гг. и содержался в Эриванской крепости, был освобожден при посредничестве английского посланника Дж. Макдональда. После освобождения некоторое время состоял при действующей против персов армии и участвовал в бою при Джемал-Оглу.
За успешное ее выполнение он был награжден алмазными знаками ордена св. Анны 1-й степени и восстановлен в звании генерал-адъютанта.
С 1828 г. Меншиков возглавил российский флот и получил звание контр-адмирала. По указу императора представленный ранее проект об организации управления Морским ведомством по военному образцу постепенно воплощался в жизнь.

Александр Сергеевич являлся участником русско-турецкой войны 1828–1829 гг. Командуя десантным отрядом, он блестяще овладел крепостью Анапа в июне 1828 г. За это был награжден орденом св. Георгия 3 степени и произведен в вице-адмиралы. Будучи начальником сухопутных войск, в июле 1828 г. он получил назначение командовать осадным отрядом против Варны, но довести начатое дело до конца ему не удалось из-за ранения вражеским ядром в обе ноги. За участие во взятии Варны Меншиков был награжден орденом святого Александра Невского и Высочайшим рескриптом. Светлейшему князю была пожалована одна из трофейных турецких пушек.
В 1830 г. Меншиков стал членом Государственного совета (с оставлением в прежних должностях). В 1831-1855 гг. состоял Финляндским генерал-губернатором. В феврале 1836-феврале 1855 управлял Морским министерством. В период с 1838 по 1851 гг. Меншиков участвовал в заграничных поездках с императором Николаем I.