Извращения капитала
Капитализм обладает удивительной способностью производить избыток рядом с нуждой. Это не аномалии рынка, которые можно подправить регуляцией, а следствие того, как устроена логика накопления капитала: прибыль максимизируется через управление дефицитом, рентой и вниманием.
Возьмём Нижний Новгород. Население города убывает десятилетиями, это устойчивый тренд, при этом жилищное строительство там процветает: под стройплощадки собираются снести стадион «Водник» и квартал исторической застройки 1833 года, а квартиры в новых домах стоят нераспроданными. Зачем строить то, что не продаётся? Но дело в том, что финансовым инструментом в этой системе является не сама квартира, а процесс строительства - и это разные вещи. Девелопер строит на кредитные деньги банка, а не на деньги будущих жильцов: средства покупателей лежат на эскроу-счетах и достаются ему только после сдачи дома, поэтому цикл «занял-построил-продал-вернул кредит-занял снова» должен крутиться непрерывно - остановка одной стройки рвёт всю финансовую модель компании, а не просто оставляет недостроенным один объект. Купленная под застройку земля сама по себе генерирует издержки - налоги, обслуживание кредита; не строить на ней - значит терять деньги гарантированно, строить даже без перспективы продажи - значит хотя бы иметь шанс. Для банка построенная, но нераспроданная квартира - это не убыток, а залог, актив на балансе, который можно учитывать и перепродавать. А для региональной власти стройка - это занятость, налоги и отчётность по объёмам ввода жилья, метрики, которые рушатся при остановке строительства быстрее, чем от нераспроданного остатка. Поэтому рынок продолжает штамповать метраж даже тогда, когда живой спрос объективно исчерпан, - снос стадиона и исторического квартала ради этого процесса - лишь сопутствующий побочный эффект, а не его цель.
Похожий механизм работает в пищевой промышленности. В кризисы XX века производители фруктов и молока уничтожали часть урожая, чтобы не допустить падения цен, притом что рядом существовали голодающие, которые просто не могли заплатить рыночную стоимость. Лучше выбросить продукцию, чем обвалить рынок.
В производстве техники этот же принцип проявляется как запланированное устаревание: товар конструируют так, чтобы он служил короче, чем позволяет технология, - ровно настолько, чтобы цикл потребления не прерывался.
Экология даёт, возможно, самый наглядный пример того же противоречия - там монетизируется не товар, а сама земля. Троицкий лес в Новой Москве несколько лет был ареной открытого конфликта: около тысячи местных жителей ежедневно пикетировали стройплощадку, протестуя против вырубки почти пяти гектаров лесопарка (https://www.kommersant.ru/doc/5192776) . Люди обнимали деревья и бросались под бензопилы, а их избивали нанятые охранники (https://sobesednik.ru/obshchestvo/20220215-bunt-na-obocine-r...). Формальным предлогом была социальная инфраструктура - школа, детсад, ФОК, - но жители обоснованно опасались дальнейшей коммерческой застройки. Лес, как и исторический квартал в Нижнем Новгороде, не приносит ренту, пока стоит, - он начинает приносить её только в момент, когда его срубают.
Во всех случаях обнаруживается один и тот же скелет под разной кожей. Производительные силы вполне способны решить проблему: расселить людей в существующем жилье, накормить голодных, сохранить лес и построить инфраструктуру в другом месте. Препятствие не техническое, а институциональное: система вознаграждает не решение проблемы, а контроль над условиями её монетизации.
Здесь нужно разделить два вопроса, которые легко спутать. Кто извлекает выгоду - вопрос вполне классовый: это узкий слой собственников капитала - конкретный девелопер, владеющий участком под снесённым стадионом или вырубленным лесом, конкретная корпорация, регулирующая объём предложения. Это классическое присвоение ренты, никакой загадки тут нет.
А вот ущерб рассеян по обществу почти равномерно, независимо от отношения к средствам производства: житель Нижнего Новгорода, потерявший стадион, - это и наёмный работник, и предприниматель, и собственник жилья. Жители Троицка, защищавшие лес от бензопил, - просто все, для кого этот лес был частью жизни. Голодающий во время уничтожения урожая не обязательно пролетарий — это может быть разорившийся фермер.
Отсюда напрашивается важный политический вывод. Классический марксистский субъект преобразования - пролетариат, объединённый общим отношением к средствам производства. Но постиндустриальное общество - это общество атомизированного труда: гиг-экономика, удалённая занятость, размытые границы между «работником» и «предпринимателем». Пролетариат в старом смысле во многом растворился, и ждать от него субъекта перемен в прежней форме не приходится.
Но если ущерб от противоречий капитализма рассеян вне классовых границ, то и субъект противодействия логично искать не в классе, а во внеклассовой, ситуативной общности - объединённой не отношением к собственности, а общим столкновением с конкретным противоречием. Жители Троицка, выходившие к лесу день за днём, - именно такая группа: наёмные работники, предприниматели, пенсионеры, многодетные семьи, объединённые не положением в производстве, а общим опытом столкновения с конкретным институциональным извращением.
Это не отменяет того, что присвоение выгоды остаётся классовым по своей природе. Но это означает, что фронт противодействия в постиндустриальном обществе пролегает иначе, чем фронт извлечения выгоды: рассеянное, разнородное общество противостоит узкому, легко идентифицируемому бенефициару и обслуживающим его интересы государственным органам. И, возможно, именно в этой асимметрии - концентрированная выгода против рассеянного, но общего ущерба - нужно искать новую опору для коллективного действия, которая не требует от человека сперва опознать себя частью класса, а требует только опознать конкретное, наносимое именно ему противоречие.
