В городе Тарусе
Рассказывал как-то одной мадам, что водил в Тарусе экскурсии по цветаевским местам.
-Кто? Ты? Не поверю никогда!
(через какое-то время)
-Прочла "Заповедник" Довлатова. Думаю, ты действительно мог водить экскурсии.
Рассказывал как-то одной мадам, что водил в Тарусе экскурсии по цветаевским местам.
-Кто? Ты? Не поверю никогда!
(через какое-то время)
-Прочла "Заповедник" Довлатова. Думаю, ты действительно мог водить экскурсии.
***
Кошка (увы, безымянная) фигурирует в главном труде Мишеля Монтеня – «Опыты». Монтень утверждал, что именно кошка навела его на размышления о самомнении человека: «Когда я играю со своей кошкой, кто знает, не забавляется ли скорее она мною, нежели я ею».***
У Эдгара Аллана По была черепаховая кошка Катарина. Она приходила и садилась ему на плечо, когда По работал, и писатель утверждал, что своим мурлыканьем она одобряет написанное им
.***
У Марка Твена всегда жили коты, но самым любимым был черный кот Бамбино, которого ему отдала дочь. Марк Твен обычно работал в кровати, и Бамбино всегда сидел рядом. Он шипел на всех, кто пытался к ним подойти. А ещё Твен научил Бамбино гасить маленькую лампу, от которой прикуривал. Когда писателю мешал огонек лампы, он делал знак коту: два раза кивал, и кот гасил огонек свечки лапкой, вспрыгивая на тумбочку. Гости Твена, наблюдавшие этот трюк впервые, приходили в восторг.
Твену принадлежит фраза: «Если бы удалось скрестить кошку и человека, человечья порода от этого сильно бы выиграла, а кошачья проиграла». Он утверждал, что коты - единственные из всех живых созданий, не созданные для рабства. На протяжении всей жизни кошки занимали в сердце писателя особое место. В Коннектикуте у него было сразу несколько кошек, которым он давал сложные и красивые имена: Апполинарис, Зороастр, Блэтерскит.
Марк Твен в жизни и в творчестве уверял, что без кошки в доме нет гармонии. В романе «Простофиля Уилсон» он писал: «Говорят, что бывают идеальные дома без кошки - откормленной, избалованной, привыкшей к почитанию. Быть может, это так, не спорю. Но я таковых не встречал».
***
Умела гасить свет и любимица Чарльза Диккенса. Кошка Вильгельмина была музой писателя, а когда она родила котят, Диккенс оставил одного себе, назвав Хозяйский Кот. Вильгельмина всегда оставалась рядом, когда писатель садился за работу. А когда она хотела его внимания, то гасила свечку, при свете которой писал Диккенс.***
Друзья называли остроумца Бернарда Шоу «преисполненным любви к кошкам». Каждый раз, приходя к ним в гости, драматург в первую очередь спешил обратиться к пушистым обитателям квартиры. Один из друзей писателя вспоминал в своих письмах, что однажды Шоу был до ужаса напуган, увидев, как кошка неожиданно спрыгнула с балкона. Он сразу же метнулся на улицу, чтобы принести ее обратно. Одними из самых цитируемых слов маэстро стали: «Человек культурен настолько, насколько он способен понять кошку».
***
Пронесла через всю жизнь нежное отношение к котикам и Марина Цветаева. Первыми игрушками для нее и сестры Анастасии были соломенные коты, обтянутые ситцем и ярко раскрашенные. Потом появился домашний любимец Васька.Ласковые прозвища в её семье так или иначе были связаны с кошачьими. Появляются они и на страницах воспоминаний: «Серый пушистый дымчатый зеленоглазый кот развалился на моем письменном столе. Кричу: «Сереженька, иди сюда, посмотри, как Атос спит!» Огромный кот возлежит на спине, чуть извернувшись, лапы — кверху, наслаждаясь сном, как только кошки умеют. Отрешенно. Самозабвенно». И, конечно же, в стихах:
Свернись в оранжевый клубок
Мурлыкающим телом,
Спи, мой кошачий голубок,
Мой рыжий с белым!
Ты пахнешь шерстью и зимой,
Ты – вся моя утеха.
Переливающийся мой
Комочек меха.
Вернувшись из США, Волконский в 1890-хе читал цикл лекций «О гуманизме в религии» и «Парламент религий в Чикаго» в Санкт-Петербурге и Москве. В них он цитировал Вивекананду, описывая его как «пророка всемирного братства». Эти лекции посещала вся интеллектуальная элита, включая философа Владимира Соловьева.
Сохранились упоминания в письмах и дневниках людей его круга (например, у Александра Бенуа или актеров МХАТа), где Волконский в частных беседах восторженно отзывался об индийском монахе.
В журнале «Вестник Европы» выходили его статьи, где он анализировал итоги Чикагского конгресса, неизменно ставя Вивекананду в центр повествования.
После 1917 года - князь на службе Революции
В отличие от многих аристократов, Волконский не уехал сразу. Он верил, что культуру нужно спасать изнутри.
После национализации имений князь оказался в нищете. Чтобы выжить, он продавал свои вещи и даже читал лекции за паек. Он стал профессором в «Институте Живого Слова» и преподавал в Театральной школе при Малом театре. Его специализацией был ритм, жест и дикция. Парадокс истории: бывший Директор Императорских театров обучал пролетарских актеров искусству красивого жеста.
Марина Цветаева с восторгом описывала, как князь в поношенном пальто, неся в руках мешок с воблой (паёк за лекции в Пролеткульте), сохранял прямую спину и безупречные манеры.
Его несколько раз арестовывала ЧК. Один из самых известных случаев: его арестовали как «заложника» во время красного террора, но отпустили благодаря заступничеству театральных кругов.
Волконский контактировал с верхушкой советской власти, прежде всего через Наркомпрос (Народный комиссариат просвещения).
Нарком просвещения Анатолий Луначарский глубоко уважал Волконского как энциклопедиста. Луначарский лично приглашал князя к сотрудничеству, считая, что большевикам нужны «старые спецы» для реформы театра. Сохранились их рабочие переписки. Волконский даже получил от Луначарского охранную грамоту на свою библиотеку.
В своих поздних записках Волконский отзывался о Луначарском как о «просвещенном варваре» — человеке, который любит культуру, но служит разрушительной силе. С остальным руководством большевиков (Каменевым, Зиновьевым) он пересекался на официальных приемах и заседаниях театральных комитетов, но держался отчужденно.
Известен анекдот того времени: когда Волконского спросили, как он, князь, может служить советской власти, он ответил, что служит не власти, а «ритму в человеке», который выше любой политики.
Князь Сергей Волконский был главным апостолом ритмической гимнастики в России. Волконский познакомился с системой Эмиля Жака-Далькроза в Германии и стал её страстным приверженцем. Он считал, что ритм — это не просто физкультура, а инструмент воспитания духа через тело.
Ещё в 1912 году он открыл в Петербурге Курсы ритмической гимнастики. Волконский верил, что человек, владеющий своим телом и чувствующий ритм, становится внутренне свободным. Это напрямую перекликалось с его восхищением Вивеканандой: Свами поразил князя именно своей «гармонией жеста» и «властью над собой».
Большевики, при всей их нелюбви к титулам, понимали, что Волконский — уникальный специалист. Его пригласили в Театральный отдел Наркомпроса и активно привлекали к работе в студиях Пролеткульта.
Он обучал рабочих заводов и фабрик, мечтавших стать актерами, искусству движения и дикции. Князь читал лекции о «законах жеста» перед аудиторией, которая едва умела читать, но страстно жаждала «нового искусства».
Пролеткульт требовал сбросить классику с «парохода современности» и отрицал всё буржуазное. Волконский же доказывал, что ритм и красота — понятия внеклассовые. Он иронично замечал, что «пролетарское тело» подчиняется тем же законам физиологии, что и аристократическое.
Его защищал лично Анатолий Луначарский. Нарком верил, что система Волконского поможет создать «нового человека» — гармоничного, сильного и дисциплинированного. Большевикам импонировала идея «рационализации» человеческих движений, которая в их глазах была близка к научной организации труда (НОТ).
Он читал лекции о Вивекананде и ритме в нетопленых залах, где слушатели сидели в шинелях. Для него это было своего рода «аскезой», которую он сравнивал с индийскими духовными практиками.
В 1920 году он издал книгу «Ритм в истории человечества», где пытался обосновать, что вся история — это смена ритмических циклов. Для него и приход большевиков был некой «грубой сменой ритма», которую нужно было пережить, сохраняя внутренний стержень.
Один из его учеников вспоминал: «Князь учил нас, что если человек не может управлять своим мизинцем, он не может управлять миром. В этом было что-то от йоги, которую он так любил цитировать».
В 1921 в голодной, холодной Москве одновременно оказались «бывший князь», преподающий ритм рабочим, и «красная танцовщица» Айседора Дункан, приехавшая по приглашению большевиков открывать школу. Луначарский пытался использовать «ритмику» Волконского и «эмоциональность» Дункан для создания нового пролетарского искусства. Князь безупречно владевший английским и французским, был одним из немногих в Москве, с кем Айседора могла говорить на равных о философии искусства.
В 1921 году ситуация стала невыносимой. Идеологическое давление усилилось, и Волконский понял, что «духовная глина» России превращается в цемент тоталитаризма.
С помощью друзей он получил разрешение на выезд за границу «для научной командировки» и больше не вернулся. В Париже он стал одной из ключевых фигур русской эмиграции. Писал книги, преподавал в консерватории, дружил с Мариной Цветаевой (которая посвятила ему цикл стихов «Ученик» и книгу «Кедр»).
Князь Сергей Волконский скончался 25 октября 1937 года в США (Хот-Спрингс, Вирджиния), куда приехал читать лекции.
Даже в эмиграции, когда его спрашивали о самом сильном потрясении в жизни, он часто вспоминал не революцию, а те несколько дней в Чикаго, когда он встретил Вивекананду. Для него это было событием «извечного порядка», тогда как революция — лишь «временным хаосом».
Материалы научной конференции, посвященной памяти профессора МГУ А. Ф. Грязнова (1948 — 2001)
А.В. Иванов. Как возможна объективная теория сознания
Прежде всего, следует отказаться от ложных антиномий типа “субъективное-объективное” и “общезначимое-индивидуальное” применительно к сознанию. Они связаны с попыткой взглянуть на сознание как на некое среднестатистическое и качественно одинаковое образование, основные структурные компоненты которого хотя бы потенциально есть у всех его носителей. Субъективно-психологические и индивидуальные особенности при этом скорее количественны, нежели качественны. В этом смысле сознание гения и сознание обывателя в своих существенных чертах однопорядковы, причем гениальность – скорее патология, чем норма.
Такая позиция, по нашему мнению, представляет собой заблуждение. Сознание принципиально иерархично и существуют огромные качественные различия между сознанием, скажем, П.А. Флоренского или В.И. Вернадского и какого-нибудь среднестатистического обывателя, а тем более преступника или глупого неуча. Эти различия касаются и идеальных содержаний сознания, и эмоционально-ценностных пластов душевной жизни, и характера развитых творческих способностей, и механизмов самопознания. Более того, здесь можно говорить не только о качественно различных субъективных образах мира, но и о совершенно разных формах объективной "включенности" сознания в жизнь мирового целого. Именно над этой проблемой объективности сознания, как действенного фактора эволюции, билась мысль В.И. Вернадского в последние годы его жизни *, а современные экспериментальные результаты дают твердое основание считать акты и идеальные продукты деятельности сознания не только опосредованной, но и мощнейшей непосредственной формирующей силой Космоса. Впрочем, обсуждение этой важной темы лежит несколько в стороне от основной проблематики данного доклада.
Возвращаясь же к проблеме объективности изучения сознания можно высказать следующее утверждение: если сознание индивидов качественно отлично и принципиально иерархично, то именно субъективно развитые и творческие сознания должны рассматриваться в качестве объективного ключа ко всем его низшим формам и к познанию универсальных закономерностей его существования. Применительно к исследованию сознания, в этой связи, как нельзя более справедливым и эвристичным оказывается главный методологический тезис актуалистического метода, совпадающий с главным тезисом диалектического принципа единства логического и исторического: именно в развитом состоянии любой эволюционирующей системы наиболее явственно проступают общие законы ее функционирования и развития, и она же в снятом виде несет наиболее существенные черты и этапы своей собственной истории.
* Он писал: “Нам важно только одно: мы имеем в живой материи, как в организмах, так и в воздействиях организмов в окружающей природе, явления, в частности, движения, которые не зависят целиком от материи и энергии, но еще от чего-то другого, что не может быть сведено на материю, например, роль сознания человека в геохимических процессах. Это как будто особая сила, способная менять - в некоторых процессах проявление и действие энергии, но не одна из ее форм? Никак не могу подойти к более точному выражению своей мысли”. - Вернадский В.И. Биосфера, мысли и наброски. М., 2001, С.191.
...объективность и глубина результатов изучения сознания в огромной степени зависят от качеств сознания самого исследователя (равно и теоретика, и экспериментатора). Развитое субъективное сознание - гарант от субъективистских домыслов и узких предрассудков. Низшее сверху обозримо и объяснимо, но вот высшее снизу разглядеть и объяснить невозможно. То, что невозможно и непонятно для ограниченного и зашоренного сознания, может быть вполне прозрачным и объяснимым для интеллектуально и духовно развитого исследователя.
...Особенно важны интроспективные отчеты выдающихся деятелей культуры о своих научных открытиях, художественных прозрениях и методике творческой работы. Зачастую гений, намного опережая свою эпоху, обнаруживает то, что станет нормой жизнедеятельности сознания лишь у его далеких потомков. К примеру, у нас нет никаких оснований не доверять Моцарту, который говорил, что слышит всю создаваемую им симфонию сразу и целиком, а только потом записывает ее в виде соответствующего линейного нотного текста. Точно также заслуживают тщательного анализа в классическом методологическом модусе “как это возможно?” оставленное П.А. Флоренским дневниковое замечание, что он способен целиком видеть ряд Фурье, или неоднократные высказывания Марины Цветаевой, что она не сочиняет стихи, а вынашивает их как живого ребенка, лишь вовремя дозволяя им выйти в мир в акте творческого усилия.
Занимаюсь графикой и все плотнее работаю с ИИ, очень стало интересно попробовать себя в работе с видео и музыкой, решил первый опыт собрать во что-то цельное и выбор пал на песню и клип к ней, в основу положил стихи Марины Цветаевой - Вчера еще в глаза глядел, еще с юности очень тронул этот стих и история его написания, очень интересно Ваше мнение о проделанной работе. Я знаю какой у многих отношение к видео в нейросетях но можно же их использовать для чего-то более интересного чем тонны видеомусора для кликов на ютубе) Как оказалось запилить что то такое - удовольствие не из дешевых, но я очень кайфанул от процесса)
Не знаю как это называется, кавер, ремикс или хз как еще, не разбираюсь, но именно эта тема меня не реально тронула... Прям легло на душу... Может я и профан, но выложу, кому понравится вдруг.
Не знаю как выкладывать музыку. Ссылка.
https://rus.hitmotop.com/song/79813129
Текст
Мне нравится, что Вы больны не мной,
Мне нравится, что я больна не Вами,
Что никогда тяжелый шар земной
Не уплывет под нашими ногами.
Мне нравится, что можно быть смешной —
Распущенной — и не играть словами,
И не краснеть удушливой волной,
Слегка соприкоснувшись рукавами.
Мне нравится еще, что Вы при мне
Спокойно обнимаете другую,
Не прочите мне в адовом огне
Гореть за то, что я не Вас целую.
Что имя нежное мое, мой нежный, не
Упоминаете ни днем ни ночью — всуе…
Что никогда в церковной тишине
Не пропоют над нами: аллилуйя!
Спасибо Вам и сердцем и рукой
За то, что Вы меня — не зная сами! —
Так любите: за мой ночной покой,
За редкость встреч закатными часами,
За наши не-гулянья под луной,
За солнце не у нас над головами,
За то, что Вы больны — увы! — не мной,
За то, что я больна — увы! — не Вами.
а как было сделано, в ссылке.
оказывается аудио тут вставить нельзя.