1232 г. Полевые войска Империи Цзинь уничтожены. Монголы идут на Кайфын. Всех кто еще держит оружие стягивают к столице. Власть шатается. Еще остаются люди, способные правду говорить.

Но уже нет способных, её услышать.

Продолжение. Предыдущая часть (и окаянные дни) начинаются ЗДЕСЬ

Общее начало ТУТ. Подписка на ТЕЛЕГРАММ, ТЕЛЕТАЙП, ДЗЕН

Музыка на дорожку

Если ты стоишь за правду, то почему готов за неё убить..

Мы живем в мире, где женщины не уважают мужчин. Увы.. И это еще не самое грустное. Мы живем в мире, где мужчины обижают женщин. Да. И это еще не самое отвратительное. Мы живем в мире, где им (не всем) нравится это. И это еще не самое забавное. Мы живем в мире противоречий.

Китайскому мышлению свойственна двойственность.

Изящество формы, тонкость намеков, неуловимость сказанного. Двусмысленность пронизывает всё. Четкого да (нет) никто не скажет. Черным (белым) явления не назовет. Затуманенный мир смешанных оттенков, где яркие краски дня обращаются в серый сумрак.

Людям нравится ложь.

На первый взгляд с ней удобно. Меньше страха, меньше боли, меньше стыда. Можно играть голышом в чехарду полночи, а следующий день провести в целомудренных разговорах. Обобрать стариков на прокорм солдатни, и провозглашать почтение к старшим. Уложить полстраны за какую-то глупость, и вещать о народном благополучии.

Запретить торговать, и желать достатка.

Запретить говорить, и хотеть интерес. Подменить бытие церемонией, жизнь театром, рассуждения болтовней. Грозить, грубить, шутить, пересмеивать, выворачивать, спорить. У лжи много уловок, много одежд. Но ими ничего не решишь, ничего не прикроешь. И сколько бы не использовалось ухищрений, в конце остается голая правда. И это не самое страшное.

Сколько бы люди не врали другим (и себе), от правды (и только от неё) все (и всё) зависят. Отчего правдивому человеку, так не терпится поделиться ей. И он несет свою несносную правду людям. Несется с нею к ним.

Тут-то для него всё и начинается. И заканчивается (в основном) тоже.

Государственная измена

Глупее, чем грести всех под одну гребенку. Только грести себя под какую-то.

Чиновник Ли Сянь Шэн не имел большого веса, но легким его это не делало. Сказать, что для окружающих он был невыносимым, значит не сказать ничего. Назначение чиновник получил выбившись из низов, не по наследству. На учебу его родители изрядно потратились, а ему пришлось потрудиться. Несколько лет Ли Сянь заедал горечь наук скудной пищей. Но в учебе проявил усердие, что принесло плоды. Отучившись, Ли прошел экзаменационный отбор. Получив степень цзиньси (кадровый резерв), а затем и чжунду (допуск к службе).

Добродетелями чиновника (конфуцианца), Ли Сянь Шэн обладал отчасти, вспоминая их постольку-поскольку. Но принцип чжэн-мин (исправление имен) соблюдал неукоснительно. Это требовало соответствия поступков человека, должности занимаемой им. Говоря проще, представитель власти должен был служить примером как надо жить. Следить за порядком, предпочитать общественный интерес личному, и конечно же говорить правду.

Какой бы горькой (а бывает ли сладкая..) она не была.

Это то и сделало несносным честного (дурака!). Шутки он понимал, но не всем улыбался. Не крал вообще. Не позволял воровать подчиненным. Как мог сторонился вина. Не прислуживал начальникам в мыльнях. И не поставлял им туда девиц. Не скрывал пренебрежительного отношения к опьянению.

Вино жидкий обман, призрачная радость. - Говорил Ли Сянь Шэн.

Люди пьют, чтобы почувствовать себя хорошо. Но считать пьяного довольным, то же что называть занимающего богачом. Деньги закончатся, трезвость принесет грусть, и отдавать потребуется больше.

То же и о смелости, - не унимался он (если кто-нибудь еще слушал).

Как часто пьют для воодушевления. Чтобы совершить поступок, на который в трезвом состоянии не решаются. Но и это обман. Смелость, что входит с вином, с вином и выходит. А потом еще долго смердит в закоулках. - Так он говорил высшим, и низшим, и равным себе. Отчего чиновника сторонились.

Ни закусить, ни выпить..

Говорят про таких.

Ни украсть, ни посторожить..

Добавляют.

Подчиненные относились к Ли Сянь Шэн настороженно. Равные неприязненно. Начальники раздраженно. На раз (и не раз) он получал выговоры. Хотя едва-ли хоть раз его это смутило. Так он понимал долг. Так ему следовал. Так принимал награду. В собственной семье на Ли Сянь Шэн косились. Жена шептала свояченицам, что не будь бамбук пустым. Умей промолчать лишний раз улыбнуться. Эх.. жили бы сейчас в Кайфын, а не в этой глуши прозябали.

Дочери вскидывали нос, после того как он напророчил судьбу их бойкой подружке. Крутившей парнями на зависть всем. - Жизнь начатая в кустах, дальше не выйдет. - говорил батюшка. - Сперва туда ходят кутить, потом гадить. Красота уйдет, нечистоты останутся.

Так и произошло к слову.

Родителям девицы не засылали сватов, не принимая в семьи даже с богатым приданым. Отчаявшись, отец подумывал отдать ее за отставного солдата. Пока одна прожженная сводня не нашла какого-то сельского дурачка. В соседней провинции, где девку пока не знали. Хоть так, да сбагрить.. К слову там она тоже отбилась от рук. А уж во что мужнин дом превратила..

Ладно, не о ней речь.

Ли Сянь Шэн служил в округе Тунгуань-Вэйчжоу, запиравшей варварам путь во внутренние области Поднебесной. Гарнизонный район относился к деятельности воеводств. Гражданских чиновников в местности было мало, но затем в них появилась нужда. Население разрасталось. Численность воинов и обслуги порой достигала 250-ти тысяч. Молодые офицеры прибывали с семьями, заводили семьи. Старых солдат увольняли со службы, не всем было куда ехать, многие оседали здесь.

Привлекаемые деньгами, а у военных (одних из немногих) они в Цзинь водились, тянулись торговцы. За торговцами тянулись все, как это и всегда бывает. Гарнизонные городки росли. Скудные посады превращались в густонаселенную область. На управление которой, генералов уже не хватало.

А их знаний тем более.

Ли Сянь Шэн не любили за честность, но и терпели за неё же.

Он не врал, не крал, что дорогого стоит. Положа руку на сердце, меняющиеся руководители признавали, что только ему и могут доверять. Иначе украдут всё и наврут про это в отчетах. Что хорошо (конечно), но как-то надо и жить. А куда денешься без честного человека. Среди прочего Ли Сянь Шэн проверял склады, рассчитанные на годы осады. Как и всё другое, неся это послушание въедливо, неукоснительно и неутомимо.

И даже на большой войне, маленькому человеку нашлось дело.

Когда стало известно, что монголы с юга прорвались через Сун, Кайфын принял срочные меры. Хэда и Пуа с половиной войска (около 150-ти тысяч человек) отправили отражать Толуя на переправах Ханьшуй. А в Тунгуань и провинцию Шэньси прислали новое руководство. Военным наместником стал генерал Тушань-Ну, а губернатором Тушань-Богэ - его родственник. С рекомендациями (и правом) действовать по обстановке.

Под началом братьев оказалось немного-немало 115 тыс. солдат, включая 5-тысячный отряд тяжелой (чжурчженьской) конницы. Провинцию немедленно перевели на осадное положение. И вся гражданская бюрократия, включая Ли Сянь Шэн, перешла в распоряжение генералов. Жителям предписывалось покинуть поля и села. Уйти под защиту стен и перенести припасы туда же.

Месяц прошел в трудах, после чего обстоятельства изменились.

Поступили сообщения о полном поражении войск Цзинь. Мрачные жители обменивались новостями одна другой хуже. Армии больше нет. Хэда и Пуа убиты. Генерал Чен мертв. Лоян осажден. Дороги захвачены. Монголы идут на столицу. Каким-то чудом оттуда прорвался посыльный. С приказом, брать всё что можно и идти оборонять Кайфын. Гарнизоны Тунгуань-Вэйчжоу были последней из значительных армий, остававшихся в распоряжении Императора.

Так он по крайней мере считал.

Но и монголы сложа рук не сидели. С севера и запада в Тунгуань было не пробиться. Но южный путь был открыт, и разъезды варваров показывали зубы. Огромные клубы дыма, наблюдаемые со стен, говорили об участи оставленных селений и приближении степняков. Действовать приходилось спешно.

Замысел был прост.

Погрузить всё что поместится на 200 плоскодонок, пустив их по Вэйхэ (правый приток Хуанхэ) в Лоян и Кайфын (Бяньцзин), стоявшие на Желтой реке. Оставить в Тунгуань небольшой гарнизон. Самим же принять население под защиту, и отходить горными тропами, избегая главных дорог.

На картах всё было гладко, на деле сложней.

Суда еще только приготовляли к загрузке, как вестовой доложил о монголах. Генералы собрали Военный Совет под председательством Тушань Ну, куда пригласили и гражданских чиновников. Наместник предложил:

Уходить сейчас же!

На что другие

Генералы Мяо Ин, Шан Хэн и принц Ваньян Чунси - командир конницы, возражать не стали. Возражать у них не было принято. Все засобирались было уже, как раздался голос:

Так нельзя. Это большая ошибка!

Кто сказал?!

Побагровело лицо генерала. А когда увидел кто, ослеп от бешенства. Ладно бы важный, а тут.. Гражданская вошь, штатская сошка. Уличный сор, занесенный на совещание ветрами перемен. Тем не менее, порядок предписывал дать ему слово. А бесстрастный писец заносил всё в протокол.

ЦЗИНЬ ШИ:

Некто Ли Сянь Шэн говорил:

Министр!

Теперь все войска монголов находятся на южной стороне Хуанхэ, а северная сторона реки пуста. Возьми наперед Вэйчжоу, сделай чего не ожидают враги.

Неприятель услышав, что наше войско находится на северном берегу, непременно пошлет туда часть своих сил.

Таким образом, осажденная столица получит некоторую свободу. А для министра (Тушань Ну) легко будет идти на помощь к ней.

Какой я тебе министр (между военными и гражданскими в Китае пропасть)!

Еще и обратился как к штатскому. От ярости у генерала лоб вспотел, щеки пошли красными пятнами. - Ты самый умный здесь что-ли, пёс? Военному делу меня вздумал учить, собака? - И внезапная догадка исказила свирепое лицо злобной улыбкой. - О! Да так ты шпион! Лазутчик! Соглядатай!

Это не так.

Твердо отвечал Ли Сянь Шэн. С мягкой, спокойной улыбкой человека, готового говорить правду и умирать за неё. И когда приговор утвердили, добавил:

Где закон отменяют для одного, закона ни для кого нету.

Когда государство перестает соблюдать законы, оно перестает существовать.

Но было уже все равно, присутствующие не слушали.

Чиновника вывели на главную городскую площадь. Спешно зачитали приговор и обезглавили как государственного изменника и шпиона, предопределив собственную судьбу. Не выжил ни один из этих (военных) людей. А совет гражданского бюрократа оказался единственно верным. Самое страшное не то, что говорящих правду почти всегда убивают. А что эти люди всегда правы..

Оставив на время отступающих генералов, перенесемся в Лоян (их надежду). К которому только-только подошли свежие монгольские силы.

Водяной ров

Когда человек уже готов сдаться, человеку уже ничем не помочь.

Лоян (есть на карте выше) город на Хуанхэ, один из древних центров ханьской цивилизации, неоднократно обретал (и терял) столичный статус. Значение стало таким, что в Поднебесной положение города закрепили официально. В Империи Сун, Лоян назывался западной столицей. А при чжурчженях завоевавших бассейн Хуанхэ, он стал срединной столицей Цзинь.

Лоян был старым городом. Всё что можно (и нужно) о нём сказать. Со своими обычаями, укладом, семьями чья родословная уходила в мифы. Старые деньги, старые связи, старые люди. Борясь с превратностям жизни здесь полагались больше на ум, чем на силу. Это и не удивительно.

Лоян был центром учености в Царствах.

В бытность Сун здесь открыли "Академию сынов государства". Кузницу чиновничьих кадров, ковавшую большую часть государственной бюрократии. Будущие чиновники получали в Alma mater структурные знания о мире и людях, встречали друзей, обзаводились связями. На всю жизнь сохраняя трепет перед величественной прохладой неведомого. Что знаком каждому человеку, переступавшему порог Высшего Учебного Заведения. Поднимавшемуся по ступеням места, где дают знания.

А если не так, то и делать там человеку нечего.

При чжурчженях старый город на Желтой реке сохранил самобытность. Академия действовала как и прежде, каждой осенью оживляя размеренный быт. В отличие от суеты полуторамиллионного Кайфына и сумбура растущих городов, жизнь Лояна текла неспешно. Только студенты съехавшиеся со всей страны вносили долю молодой бесшабашности. Несколько дней руководство смотрело на сквозь пальцы, давая потратить родительские деньги. Но после лекторы закатывали рукава и веселье заканчивалось, начиналась зубрежка.

Всё изменила война.

В особенности Великое отступление за Хуанхэ. Когда потеряв северные территории, Цзинь прикрылась рекой и горами, целиком сосредоточившись на обороне. Лоян из столичного, но периферийного города, превратился в крупнейший транспортный узел. Через него шло снабжение заставы Тунгуань и стоявшей там войсковой группировки (200 - 250 тыс.). Оружие, медикаменты, провиант, рекруты шли через него по реке и специально проложенной дороге, обеспечивавшей кратчайший маршрут в западные горы.

Предполагалось, что при начале Большой войны (малая не прекращалась) именно по ней будет идти снабжение, приток пополнений и эвакуация раненых. Но удар пришелся южнее и все планы пошли крахом. Настолько, что генералы бегущие из Тунгуань опасаясь вездесущих монголов, не решились идти по главной дороге прямым путем.

И нужно сказать им было кого бояться.

Северной группировкой монголов командовал - Тачай.

Или Тацир, как вошла в хроники китайская транскрипция имени. Сподвижник Чингисхана, выдающийся полководец с авторитетом в войсках. Представитель старой воинской знати. С Субедэй-Багатуром они происходили из одного поколения. И для равновесия последнему, Угедэй и поставил Тачая командовать. Именно он (не Субедэй!) поставит жирную точку в существовании Цзинь. Выбор был удачен.

Тачай перешел Хуанхэ и энергично приступил к делу. Лоян блокировали с суши и реки, расставили камнеметы и начали беспрерывно обстреливать. Городской гарнизон был до смешного малым 3-4 тысячи человек. Спасало, что сотня из них ранее принадлежала к корпусу Чен Хо Шана, а командование принял решительный человек. Этого хватило, чтобы год продержаться. К вопросу, что было бы передай Империя все войска Генералу Чену.

Первый комендант города генерал Сахэ-Лян сломался сразу.

Больших надежд относительно последующего он не питал. И желал только сбежать поскорее. Больше всего на свете ему хотелось в Кайфын, в Цайцжоу, в Сун, хоть куда-нибудь! Только отсюда подальше. Генерал потерял покой. Его видели несобранным, потерянным, жалким. Он дергался, дрожал, блажно улыбался. Говорившим с ним казалось будто он слушает еще какого-то невидимого собеседника. Как и со всеми самоубийцами, так оно и было.

Сперва генерал отказался командовать, сославшись на веред (чирей) открывшийся на спине. Причина уважительная. Если учесть, что и однорукие воевали. Но люди приняли объяснение, не мешал хотя бы и ладно. Лучшая польза от труса на войне, если на войне его нет рядом. Сахэ-Лян слег и начал дожидаться эвакуации. Но когда монголы развалили камнеметами южные ворота бегство сорвалось, и генерал убежал по другому.

Побежал на стену и прыгнул в водяной ров.

Доставать не стали, было не до него. Новым командующим горожани выбрали Цян Шэнь - уездного генерала. Целеустремленного человека, который сразу отбросил переживания. В городе собрали все платья из золотого шелка и пустили их на знамена, расставленные по стенам. Войск было мало и врага нужно было перехитрить. У Цян-Шэнь оставалось не более 2,5 тысяч.

Командование, жители отдали охотно, но сами не спешили оборонять Лоян. Старые деньги, старые связи, старые люди.. Собрав несколько сотен сильных солдат с лужеными глотками, генерал бросался от стены к стене, где они громогласно отвечали на призывные кличи. Создавалось впечатление будто защитников намного больше чем есть.

Так оно и было, если учесть их смелость.

Каждую монгольскую стрелу залетавшую в город расщепляли на четыре части, делали острие из рубленых монет и пускали назад арбалетами. Потери у осаждающих росли. С камнеметами боролись клин клином, сделав небольшие свои. Их расставили по стенам и ловко подбивали осадные орудия монгол, ужасая варваров поразительной точностью. Помогали орудия и при штурмах, рассеивая ударные отряды до того, как те подбирались к стенам.

Так отбили три (может четыре) атаки.

В общей сложности активная осада продлилась три месяца, а всего Лоян осаждали год. Забегая вперед, он падет в 1233, когда кончится хлеб и последние защитники разбегутся. Храбрый Цян Шэнь попадет в плен и откажется преклонить колени. За это его умертвят, а ему чхать на это будет.

Это произойдет через год.

Пока же к Тачаю прибыл гонец из южной (Толуй-Субедэй) группировки, вестового немедленно ввели в шатер. Зверь покинул берлогу, действовать следовало быстро. Солдаты на стенах удивленно и радостно наблюдали как монголы сворачивают лагерь, уходя на юг в направлении Лу-Ши.

Трагедия второй цзиньской армии началась.

Снеговой перевал

Нет более короткого пути к беде, чем страх перед нею.

Человек глубоко штатский, казненный Ли Сянь Шэн предложил генералам не просто возможное решение, но решение единственное из таких. Пробиться иначе из горных укрепрайонов к столице, они не могли. Пройти страну, чьи дороги оседланы монголами и избежать боев с ними..

Нелепый замысел, но именно его выбрали генералы.

Ли Сянь Шэн предлагал действовать проще.

Опираясь на Тунгуань, форсировать Хуанхэ к северу. Наведя панику в тылах у монголов, успевших перебраться на южный берег. Вынудить их на обратную переправу, оттянув тумены от Кайфын. И воспользовавшись сумятицей провести часть своих войск в столицу. Такая возможность была. И если бы не исправила положение полностью, то существенно его облегчила. Могли они и вовсе оставаться в горах, выдерживая осаду годами.

Припасов хватало на много лет.

С сытым, стотысячным гарнизоном за несокрушимыми стенами, монголы ничего бы не смогли сделать. Он мог бы и центром будущего сопротивления стать. Пелайо Астурийский в положении куда худшем, удержал от мавров последний клочок Испании, откуда пошла будущая Реконкиста. Но, придерживаясь пассивной тактики, цзиньские генералы предпочитали уклоняться от боев, а еще чаще бегать.

Оставив Тунгуань, главнокомандующий Тушань Ну повел людей проселочными дорогами. Не пойдя главной дорогой на Лоян, где люди хотя бы могли поместиться. Дело было в марте, на перевалах лежал глубокий снег. Днем припекало солнце превращая путь в грязное месиво по колено. Вечером подмораживало опять. Торопились так, что еды взять забыли.

Вместе с войском (под его защитой) брели нескончаемые толпы людей. Солдаты-отставники, офицерские (солдатские) жены, дети. Стар-мал. Гарнизонные городки, сорванные переменчивым ветром. Если в войсках, первое время какой-то порядок сохранялся, эти сборища изначально плелись вразнобой. Ужасы среди них начались быстро.

И возвращаться было уже некуда.

Комендант Ли Пхин назначенный руководить Тунгуанью, сдал крепость сразу же. Пустил прахом двадцать лет трудов и надежд всей страны. Всеобщий надзор, запредельные подати. Голодные старики, недокормленные дети. Беспощадная, бесконечная рекрутчина. Свирепый государственный механизм, заточенный только на собственное спасение. Народные силы приспособленные к потребностям обороны. Сок выжатый трижды и всемеро содранная шкура.

Все рухнуло в миг.

Перепуганный сановник просто сдал цитадель и собранные за (на) десятилетия припасы. В придачу отворив пути для преследования отступавших. Монголы двинулись на Шаньси. Первыми на за спиной их почувствовали старики, женщины, дети, бредущие позади войск. В тылах началась паника, усугубившая положение и без того отчаянное. Ослабевшие люди проваливались в грязь, в снег, подворачивали лодыжки на камне. Спеша куда-то без одежды и без еды. Не в силах видеть обмерзающих, голодных детей, иные матери сталкивали их в пропасть. После рыдали, рвали волосы на себе, рвали себе лица.

Садились в снег, безучастно уставившись в точку.

Такими их заставали монгольские всадники. И если в какой-то еще теплилась жизнь, это не значит, что живой она оставалась. Генералы меж тем спешили дальше. Собираясь выйти к хребту Те-Лин в 200 ли (около 75 км.) от злосчастной Тунгуани. И уже оттуда пройдя на равнину, спешить к столице.

У хребта Те-Лин, цзиньские войска уже ждали.

Получив известия, Тачай собрал все силы и прошел по уездам, примыкавшим к горам. Уничтожили всё горящее, всё съестное. Чтобы голодные, продрогшие ни согреться, ни подкрепиться не могли. Население потеряло всё. Уцелел лишь дом какого-то полоумного с бедовой женой. Заприметив разномастный выводок, знавшие толк в скотоводстве монголы, смекнули что к чему. И разорять дурака не стали. Даже подкинули кое-что на бедность, посмеиваясь в усы. Если человек уже наказан женой, чем ты его накажешь хуже..

Хотя, кто знает, Небо спасает по разному.

Разорив уезды, монголы запечатали Те-Лин, к которому генералы постепенно выводили оборванные войска, вымазанные грязью и изможденностью. Целые отряды отваливались по пути. Офицеры уводили людей в ущелья и погибали. Беженцы отставали и тоже гибли. Едва половина из ушедших оставалась с военачальниками, и едва забрезжило спасением, оказалось что это смерть.

Еще и снег пошел.

Схватка была короткой, жалкой, как драка багатура с заморышем. Изможденные китайцы частью бросились наутек. Генерал Ваньян Чунси побежал сдаваться. Монголы с презрением обезглавили принца как пса. В то же время гражданский чиновник Чжэн-Ду убеждал еще одного генерала Мяо-Ин - покориться, тот упорно отказывался. Тогда находчивый бюрократ обезглавил военного и явившись с его головой к врагам.

Выкупил свою таким образом.

Гибель Мяо-Ин стала для войск окончательным сигналом к бегству.

Главнокомандующий Тушань Ну с охранением бросились в ущелье, настигли его там и умертвили. Так же как он умертвил невиновного. Последним пришел черед генерала Шан-Хэн из арьергарда. Замыкая строй он собирал беглецов по дороге, толком не зная положения дел. А выйдя из гор угодил в западню.

Его не убили сразу.

Напротив отнеслись с уважением. Предложив жизнь в обмен на покорность и.. сдачу Лояна. Куда потребовали отправиться парламентером. Генерал с негодованием отказался. С него сбили головной убор, на что он гневно потребовал от отребья:

Убрать руки!

Обратился лицом в сторону Кайфына.

И попросив у Императора прощения за нераспорядительность, сам себе перерезал горло. Всё. Больше у Цзинь значительных войск не осталось. Счет пошел на дни. Если бы разногласия внутри монгольской верхушки, не подарили Империи Цзинь оперативную паузу.

Молодильное яблочко

Старость. Закон увядания сущего, неизбежный для всех. Что само по себе располагает всех к размышлению. Муча каждого мужчину разменявшего четвертый десяток лет и каждую женщину разменявшую третий. Сила сякнет, гаснет красота и что не делай человек, ничего с этим не сделаешь.

Я (Янь Ши) много времени провожу в размышлении. Как беспощадно время, неотвратима старость, и несчастно создание способное не только испытать их, но и осмыслить. О.. как только не пытаются люди сохранить молодость. Красятся, мажутся, чего-то едят, пьют, лгут. Путаются с молодыми, женятся на молодках. Цепляются за деньги, за власть. Всё тщетно. Сами потуги говорят, что молодость исчезает. Хотя это не значит, что дороги нет.

Просто люди не там ищут.

Молодость можно сохранить (и приобрести!), соединившись с тем, что единственное на земле не стареет. А не стареет на земле только правда.

Я много думал о Ли Сянь Шэн, зачем ему всё это было надо. Пошел бы к монголам (как я). Образованного человека брали без расспросов. Положение? Деньги? Должности? Всё! Вы не представляете как в молодой империи ценится старый специалист с опытом управления. Еще и честный притом..

Ну сказал он чего-то генералам (дуракам!), чего толку? Умными они от его слов не стали. Погубили его, себя, полторы сотни тысяч человек в придачу. Других не спас, сам погиб зазря. Тем не менее. Правда никогда не стареет, живущий с правдой молод (и жив) всегда. Даже если умер давно. А мы стареем. Со своими вещами, ложью своей, своим страхом. Всем что устаревает и старит своего обладателя. Как послушные псы, как объезженные кобылы. Виляем хвостами. Стелемся животом. Лижем сапоги. Целуем розги. В любом таракане господина своего признаем. Так безопаснее.

Но и бессмысленнее тоже.

Я вот молчал, до старости дожил. Греюсь на солнце, внучек балую, на рыбалку хожу. Хотя отражение в реке мне не нравится.. А ночами, в которые так плохо спится. И которые так длинны. Зябкая мысль пробирается в самые кости. Как же я стар, и как же он молод,. А всего то нужно было выбрать правду. Всё, что нужно от нас в незаметный миг, называемый нами жизнью. Мы молчим, лжем, чтобы сохранить себе мир, себя в мире. Стареем, умираем с этим. А живущие с правдой всегда молоды. Мир принадлежит им. И мир остается с ними.

Так много ли потерял он, и много ли приобрел я..

Подписывайтесь на канал. Продолжение следует..

1231-32 гг. Осень-весна. Монголы прорываются в Цзинь. Конница седлает дороги. Снабжение перерезают, войска изолируют. В нескольких сражениях китайцев бьют и выходят к Хуанхэ с юга.

Империи больше нет.

Продолжение. Предыдущую часть (и утопающих) не спасают ЗДЕСЬ

Общее начало ТУТ. Подписка на ТЕЛЕГРАММ, ТЕЛЕТАЙП, ДЗЕН

Музыка на дорожку

Любое дело влечет последствия, но последствия бездействия хуже.

Радость была недолгой. Как бабье лето. Как гульба неудачников. Нездоровое воодушевление грешника, изображающего веселость с тоской в глазах. Боясь спугнуть трепетное чувство, и кидаясь на всякого, говорящего как есть.

Зачем ты это сказал (сказала)! Такое настроение было хорошее!

Если хорошее настроение легко испортить, хорошего в нём нет.

Первые известия о битве при Юйшань возвратили Кайфыну привычное легкомыслие. Рассказы очевидцев ошеломляли. Додуманные подробности приводили в восторг, оживляя усохшую утонченность. Сановники щебетали голосами принцесс. Принцессы говорили доводами сановников. Всё встало на места, поменялось местами. Час, да мой. Ничего не хотелось слушать.

Что угодно, лишь бы не о делах.

Не сегодня!

Отмахивались от собеседника, посмевшего усомниться.

Дай повеселиться! Мы победили! Победа! У нас!

Тот умолкал.

Трезвость пряталась, отступая перед соблазнами ночи. Отдав улицы песням, вину и световым представлениям. А потом наступило утро. Хмурый рассвет обнажил рваный фонарь и засыхающую рвоту. Всё что осталось от праздника. И, разве что-то большее от них остается? А новые известия, струящиеся по улицам из дома в дом, ужасали.

Хэда и Пуа разбиты.

Армия лишилась тяжелого вооружения. Дороги потеряны. Монголы везде. В столичный полдень входила мгла. Глаза открылись у всех, но поздно.

Генеральская проза

Дело не в том, что люди не говорят правды. Дело в том, что правда у них своя

Генералы лгали. Ничего удивительного. Генералы лгут (почти..) всегда. Но в этот раз, ложь была исключительно очевидна. И бесконечно вредна.

Пассивность чжурчженьских воевод у горы Юйшань вызволила монголов из затворившейся западни. Несмотря на это Главнокомандующий генерал Ваньян Хэда и Начальник Штаба генерал Ира Пуа имели основания к осторожному оптимизму. Пуа судил верно, кочевникам не продержаться долго вдали от баз. И в очередной раз настоял на продвижении стратегии непрямых действий. Чжурчжени ушли зимовать в Динчжоу, крепость полную припасов и фуража. Достаточных для содержания 150-ти тысяч пеших и конных, остававшихся в распоряжении генералов.

Налаженные линии коммуникаций связывали Динчжоу с Тунгуань.

Ключевой точкой чжурчженьского сопротивления. Предполагаемый Schwerpunkt войны, 20 лет готовили к сопротивлению не прерываясь. На заставе концентрировались колоссальные запасы. Когда оборона посыплется и гарнизон потребуется на других частях страны, военачальники попытаются вывести часть ресурсов по реке Вэйхэ. На суда загрузят несколько сотен тысяч полу-мешков провианта. И хотя потеряно будет всё, даже части достаточно, чтобы получить представление о масштабах.

Это будет весной.

Пока продвигалась осень, в горной местности быстро становившаяся зимой. От золотой поры почти ничего не осталось. Солнце грело изредка, в краткие часы. В основном лил серый, промозглый дождь. Где нет-нет, а угадывались белые мухи. Погода располагала сидеть у жаровен, тянуть вино и с усмешкой думать как там монголы, оставшиеся без провизии в промозглых горах без провизии.

В каком ущелье искать по весне их кости.

За свои Хэда и Пуа не боялись. Изначально они вывели из Тунгуани 150 тысяч. Несколько десятков легло при Юйшань с последующим отступлением. Но убыль компенсировали находившиеся в Динчжоу войска, и можно было ни о чём не заботиться. А монголам ждать подкрепления было неоткуда.

Они застряли в ущельях.

В похожей ситуации похода на Багдад, Хорезмшах Мухаммед потерял лучшее войско. Начаток пути Толуя и Субедэя был также ужасен.

Рашид ад Дин:

Тулуй-хан терпел в пути лишения и двигался медленно до следующего года. У них не осталось провианта. Дошло до того, что они ели трупы умерших людей, павших животных и сено.

Прежде чем продолжать.

Уделим немного внимания персидским хронистам. Джувейни, Рашид ад Дин, их последующий компилятор Абулгази, пишут о китайской войне обобщенно. Умещая события в один-два абзаца, где перемешано всё. И поражение Дохолху 1230 года становится частью (одного..) большого сражения при Юйшань (1231) Саньфэшань (1232). Винить летописцев нельзя, ввиду удаленности театра и времени. Они писали через десятки лет, редко со слов очевидцев.

И больше передают атмосферу, чем детали.

Отсюда мистические подробности, о которых мы упомянем далее. Их можно было бы принять на веру, случись решающее сражение летом (о чём писал) Рашид ад Дин. Но оно случилось зимой, отчего всё выглядит не мистически, а логично. Потому восстанавливая ход, обопремся на китайские источники. Канцелярии Цзинь, Южной Сун, Юань (будущей) записывали всё скрупулезно.

Но вернемся и к персам. За некоторыми подробностями, которые китайцы забыли добавить. И которые забывать нельзя.

Чтобы не забывать, как нельзя делать.

Толуй оказался в отчаянном положении.

И погиб бы оставшись в горах, но он и не собирался. Первым делом монголы сделали вид, что идут на Динчжоу. Им на встречу выслали Ваньяна Лоуши, чей предок в своё время пленил киданьского Императора. У него было три тысячи конницы, с которой монголы его и разорвали. Лоуши был разбит и умчался в столицу, оставляя Толуя стеречь крепость На что и был расчет генералов.

Но план Пуа не сработал.

Монголы сделали всё, стараясь как можно скорее оставить Циньлин. Покидая этот горный хребет, разделяющий бассейны Хуанхэ и Янцзы. Ноябрь-декабрь, когда они шли через горы выдались страшные. Пришлось жевать овес, солому, животную мертвечину, товарищей.. не выдержавших дороги и холодов.

Ничего личного, надо идти дальше.

Когда ущелья закончились, взору открылись убранные пашни долины Хуанхэ. Корпус вырвался на оперативный простор и страдания вознаградились сторицею. Монголы захватили дороги. Полностью. Не оставив ни единого безопасного пути для передвижения для китайцев. Цзиньские части, а их хватало, оказались заперты в городах. Не смея носа высунуть из заставы.

Разрезанные линии быстро сказались на состоянии дел и настроениях населения. Если в северной части (за Хуанхэ), где царствовал Угедэй, ханьцев уже не трогали. То Толуй с Субедэем ничем не ограничивались, находясь на мятежной земле Хэнаньского Вана (уничижительный титул цзиньского Императора). Селения жгли, путников убивали.

Шли раздельно.

Как в будущей русской кампании 1237-38 гг., после Владимира. Чтобы не перегружать дорог и не вызвать нехватку. У столичного региона раздельные ручейки слились в поток. Возникла непосредственная угроза Кайфыну. Останавливать монголов было кому, но оказалось некому.

Досадное дело случилось до.

Монголы северной группировки (Угедэя) взяли Хэчжун. Затем, используя осеннюю межень и судовые мосты стали осторожно (но неумолимо) переходить Хуанхэ. Формировался плацдарм, который требовалось ликвидировать.

Срочно.

Задачу поручили столичным военачальникам. Генералы Сахэ и Чан-Ло забрали 30 тысяч отборных войск и было пошли на север. Но вскоре, сославшись на военные соображения, возвратились. Переправа произошла, случившегося не исправить. А они в столице нужнее. Напрасно, вельможа конфуцианец Хэмао Айши. Чиновник-бюрократ преданный долгу. Требовал казнить генералов как трусов и лжецов. Император Ай Цзун на то не решился.

С ними было спокойнее.

Понятно, что за стенами от таких нет толку. Может хоть на стенах возьмется толк. К столице стягивали всех, совершая классическую ошибку сверхцентрализованных обществ. Вместо того, чтобы отражать монголов в провинциях, Военный Совет отдал страну им на откуп.

Спасая дворцы и Двор.

Посланники мчались в города и заставы, зовя в Кайфын всех. Гонцы добрались до Тунгуани, где стояли около 115 тысяч. И в Динчжоу, где топтались Хэда и Пуа со 150-ю тысячами. Посланцы выражали явное недовольство. Двор устал от трусости и вранья, высочайший приказ был недвусмыслен.

Идти и драться.

Речь о зимнем постое не шла, армии покинули стены.

И началось.

Необратимое

Если люди ни с чем не могут справиться, зачем позволять им править собой

В защиту Пуа, а именно он фактически руководил цзиньской армией, генерал слишком хорошо знал свои части. Знал настолько, что не мог доверить им серьезного дела. Любого, где требовался выход из крепости. В гарнизонах войска муштровали до крайности. Солдат учили стоять, сидеть, лежать, бежать, есть, пить, спать, оправляться - по приказу. Молча. Подчиняться беспрекословно и не рассуждать. Воин Империи представлял воплощенное олицетворение покорности, отличаясь от терракотового солдата способностью ходить. А от скота неспособностью мычать, когда били.

Собранные вместе, сотни тысяч безликих тел представлялись несокрушимой силой. Но стоило им двинуться и конструкция оказывалась хрупкой. Солдат - поселянин которому не повезло, начисто лишался возможности мыслить. Принимать решение за себя и по ситуации. Пресловутую субъектность (она же подобие Божие), которой по праву принадлежности к человеческому роду наделен каждый принадлежащий к нему. Субъектность из цзиньца вышибали.

Заменив привычкой жить по команде.

Немногим отличался от солдата непосредственный командир. Обычно грубое, жестокосердое, туповатое существо. Повышенное за повышенную способность подавлять единоплеменных. Низших такие командиры облаивали и кусали, перед высшими виляли хвостом. Видеть в них какое-то серьезное подспорье в военные времена, было глупо. Лупить палкой своих и рубиться с монголами в поле, разные вещи. И о чем говорить, когда речь о монголах, думал Пуа.

У тех каждый сызмальства охотится и соображает. Отвечает за себя и дневной стол. Может себя прокормить. Продержаться какое-то время в одиночку. Принимать решение и его менять, приспосабливая под обстоятельства. Стать командиром, заменить его. Вся система у них гибка, поощряя раскрывать способности, а не скрывать их, чтобы не услышать:

Ты что самый умный!

И не видеть перекошенной рожи.

Нет, генерал Пуа слишком хорошо знал свои части, чтобы позволить им вступать в бой. И тем не менее, ему пришлось это сделать.

Уже на марше из Динчжоу в Кайфын стало видно, что войско действует вразнобой. Одни спешили, другие отставали, третьи сбивались с пути. Солдаты тупо брели, их тупо лупили, мычали быки, блеяли овцы, дороги забивались повозками. По обочинам валялись сломанные телеги, мертвые тела. Едва-ли генералы ведущие 150-тысячную массу, могли утверждать будто ею командуют.

Требовалась передышка.

Войска остановились в Хэнань, нескольких сотнях ли (десятки километров) от Кайфына. В месте называемом Сань-Фэн-Шань - Гора Трех Пиков. Где состоялось главное событие кампании и войны. Генерал Пуа не верил в способность армии атаковать, избрав соответствующую диспозицию.

На возвышенности, прикрыв горными отрогами спину.

Рядом струилась речушка Шахэ.

Она затрудняла маневр конницы. При неудачном исходе, китайцы могли отойти по ней в полную припасов крепость Цзюньчжоу. На всем марше до Сан-Фэн-Шань монголы изредка, не отваживаясь напасть на гигантскую массу. Как только генералы отдали приказ ставить лагерь, выходки сделались невыносимо дерзки. Степняки подскакивали на выстрел, убивали солдат, переругивались. Делая всё, чтобы отвлечь войска от расстановки палаток.

Китайцы ругались в ответ.

Солдатне дали волю. Счастье собак, полаять на кого хозяин укажет. ну или Воины выражали себя как могли. Сквернословили, делали непристойные жесты, телодвижения. Показывая, что произойдет с монгольскими женами, когда степняков разобьют. Те в ответ смеялись. Наконец всё это всем надоело. Несколько военачальников не выдержало. Генералы Ань-Де-Му и Чжан-Хой не соблюдая субординации, обратились напрямую к Хэда.

Их три тысячи всего!

Говорили они про монголов.

А нас сто пятьдесят, тысяч. Какого еще мы ждём случая.

Хэда согласился.

Время выставит его мечтателем или.. хитрецом. Крайне оторванным от реальности человеком или притворщиком, изображавшим восторг для спасения шкуры. После о нём. Генералы получили добро, спустившись в долину с десятью тысячами всадников. Монголы предсказуемо отошли. За тем им вослед двинулась вся китайская армия. Шедшие спереди очищали завалы, убирая деревья и валуны с дорог. Всем не терпелось, наконец догнать неприятеля и покончить с войной. А потом повалил снег.

Чего Субедэй с Толуем только и ждали.

Всю дорогу вокруг войск Цзинь кружили монгольские наблюдатели. На безмолвный вопрос Царевича, можно-ли имеющимися силами эту громоздкую массу опрокинуть, они молча качали головой. У Горы Трех Пиков китайцы еще и стали окапываться, устраивая лагерь. Допускать этого было нельзя, позволяя военачальникам привести свой расстроенный сброд в порядок.

Поэтому три тысячи неотступно фланировали рядом, устраивали налеты. Стреляли, не давая собраться. Пока китайцы не пустились в погоню. Для стотысячного сборища не хватало дорог. Войско повалило на поле, в летнюю пору засеянное льном, а сейчас неприветливо встречавшее жухлой соломой., Пошел дождь, переходящий в ледяную морось. Земля превратилась в месиво, где китайское воинство застряло.

А потом (на три дня) зарядил снегопад.

Рашид ад Дин (и Джувейни) приписывают непогоду действию магии:

Тулуй-хан приказал колдовать.

А это вид алхимии, связанный с существованием камней. Чье природное свойство таково, что когда их извлекают, кладут в воду и моют. Тотчас же (даже если будет середина лета) поднимется ветер, начнется холод, дождь, снег и ненастье. Между ними был один канглы, который хорошо знал этот способ.

Согласно приказу Тулуй-хана, он приступил.

И далее по тексту:

Китайское войско увидев летом такой холод, какого они никогда не видали зимой, оробело и пришло в ужас.

Можно было бы удивиться (и ужаснуться!) возможностям безвестного повелителя стихий. Безусловно провидцев будущего, заговаривателей болезней, гадателей по кишкам и прочей (подобной) публики у монголов хватало. Но.. всё куда прозаичней. Дело было зимой. А китайские источники (ЮАНЬ ШИ. Биография Угедэя) прямо указывают - 25, 26, 27 февраля.

Снег шёл три дня.

И хоть для Хэнани, с сухими (преимущественно) зимами и средней температурой конца февраля 9-12 С, подобный снегопад не является нормой. Считать его чудом, также нельзя. Для привычных к непогоде монголов, он стал подарком. Субедэй-Багатур заявил прямо:

ЮАНЬ ШИ:

Люди сидящие за стенами не привыкли к тяжкому труду. Дадим им побольше потрудиться и посражаться, тогда сможем победить!

Толуй согласился.

И оставив сменявшихся наблюдателей сторожить китайцев, развел войска по селениям. Монголы переждали стихию в тепле, под крышами домов и амбаров. Сытые, подкрепляясь печеным на кострах мясом. Его запах доносился до китайских солдат, коченеющих в замерзающем месиве. Привыкшие к защите крыши и стен, беззащитные перед непогодой, не имеющие способной уберечь от неё одежды. Первым делом китайцы промокли насквозь.

Затем холод усилился. Вода становилась льдом, морось сильным снегом.

Но им приказали:

Стоять! Держать строй!

Отменяющего приказа не было.

А без приказа эти люди действовать уже не умели.

Снегопад закончился

Довольные, отдохнувшие, пышущие силой монголы набросились на продрогших, измученных, цзиньских солдат. С отмороженными конечностями и сломанной волей. В легкой одежде, давно не евшие, простоявшие под снегом три дня. Они стояли пряча ладони в рукава, носы в воротники и безучастно смотрели на свисавшие с одежды сосульки.

Не имея сил поднять копья, превратившегося в ледяной посох.

Их потрепали с четырех сторон, а затем отворили свободный путь. Все кто мог двигаться, ринулись в Цзюньчжоу. Ни о чём не думая, кроме еды и тепла.

Управление рухнуло окончательно.

И монголы с двух сторон, вдарили по отступавшим китайцам. Те валились кубарем, ничком, давили друг друга, топтали. Бежали куда глаза глядят, подставляясь копытам и копьям. В тот день полегла вся обученная пехота. Сто тысяч человек. И как же этим людям свезло. Другие бежали в горы, где умирали дольше и мучительнее.

А несколько тысяч попало в плен.

Где над ними по жребию надругались. Припомнив непристойные телодвижения перед битвой. Летописцы говорят об организованном характере содомии:

Рашид ад Дин:

Последовал приказ учинить над теми китайцами, которых захватили, содомитское деяние.

Чтобы окончательно обезличить противника.

Морально растоптать. Лишить чести и воли. Изгадить прошлое, будущее и настоящее. Не секрет, что это паскудство говорит не столько о похоти, сколько о власти. Старая, бесовская метода расчеловечивания. В случае с распоряжением Толуя она еще не была (еще не стала) институцией тюремного изнасилования. Страх перед которым во многих странах является важнейшим (если не единственным) инструментом обеспечения лояльности.

Еще не была, но Толуй уже её применил.

И заострять на этом внимание, может быть и не стоило. Но он один из главных повествования. И нужно понимать причины, почему и полугода после своего поступка не прожил. Есть вещи, за которые Небо и царств не терпит и людей не ждёт. Много дорог ведет в ад, но некоторые из них короче.

Что до ужасов войны, то на этом они не кончились.

Улыбка Гуинплена

Пугая возможной смертью, страх делает невозможной жизнь.

Первым попался Пуа. Ударив с двух сторон по цзиньскому строю, монголы отсекли генерала от основных войск. Главнокомандующий Хэда озирался по сторонам в поисках знамени своего Начальника Штаба. Автора оборонительной концепции Империи, которую они 20 лет воплощали вместе. Образцовый штабист, немногословный, тихий. Разительно отличавшийся от свирепых головорезов, которым подчинялись войска.

Пуа стал для него глазами, руками, шеей.

Не найдя его на поле битвы, генерал Ваньян Хэда превратился в растерявшегося щенка посреди собственной лужи. Мы еще вернемся к нему.

Оценив положение, Пуа не пошел на Цзюньчжоу. Куда ломанулись потерявшие голову командиры и перепуганные войска. Крепость становилась ловушкой, он это понимал, предпочтя направление на Кайфын. Миллионный (двухмиллионный с беженцами) город, собиравший отовсюду войска для защиты. В отличие от страны с потерянными дорогами, в столице еще могло оставаться какое-то будущее. Достигнутое хотя бы и через пошлый мир.

Если уж героической войны не получилось.

Привыкший к безостановочной работе мысли, генерал размышлял по пути. Доводя до блеска доводы о грядущем, которые предложит Императору сразу как прибудет в Кайфын. От раздумий отвлекли встревоженные голоса спутников. Цзиньцев встретил завал из деревьев, и едва они спешились на расчистку, налетел монгольский отряд. Людей Пуа перекололи и перетоптали. А самого сбил с лошади кулаком какой-то грубый десятник-варвар.

Непривычный к грызне, мирный духом. Больше корпевший над картами, чем марширующий с солдатнёй, генерал Пуа сохранил самообладание. Утер кровь рукавом шелкового халата. Не издал звука, когда шею забили колодкой. Связали руки, ноги, и бросили как овцу в грязную телегу. Он не сохранил страну, сохранить честь было в его силах.

Возле горы Гуань генерала Пуа бросили к ногам Толуя.

Царевич был приветлив, отдыхал, пресытившись резней и насилиями. Цзиньцев разбили с треском. С севера, от Угедэя перешедшего Хуанхэ, подходили новые части. И все основания для благодушия имелись.

Подчинившись, ты ничего не теряешь.

Мягко (и продолжительно) убеждал он Пуа.

Нам нужны умные люди нужны. Такие как ты в почете у нас. Получишь золото, войско, область. Чего хочешь проси.

Пуа не слушал.

Сохранив спокойствие духа и трогательную простоту, каковые интеллигенты часто выказывают перед смертью. Когда и сорвиголовам мужество отказывает.

ЦЗИНЬ ШИ:

Я вельможа Цзиньской державы. В пределах Цзиньских должен и умереть.

Отвечал генерал.

Ну, тогда сдохни.

Начальника Генерального Штаба зарезали.

Но он умер без страха, а значит умер живым.

Не все генералы оказались столь непреклонны.

Военачальники Бо-Лю-Ну и Нэ-Лю-Шэн сдались в плен сразу. Увидев ужасы надругательств и расправ, учиненных Царевичем над их подчиненными. Неудивительно, что их коленная часть подогнулась.

Пленников использовали в Цзюньчжоу. Куда бежали военачальник из простых людей Янь-У-Янь, Генерал Чен, Главнокомандующий Ваньян Хэда и несколько сотен всадников. Ранее плененные генералы подчинялись Янь-У-Янь. Он же принял командование городской обороной. Крепость окружили насыпью. С севера подходили (и подходили) войска.

А остатки разбитого войска не надеялись удержать стены.

С этими соображениями Нэ-Лю-Шэн явился в город парламентером. Его товарища Бо-Лю-Нэ, монголы оставили заложником.

Генерал-вестовой предложил Янь-у-Янь следующее

ЦЗИНЬ ШИ:

Монгольский главнокомандующий хочет сделать тебя большим чиновником.

Если ты покоришься.

В словах перебежчика имелась правда.

Генерал Янь выслужился из простонародья. В странах, где монголы меняли аристократию (а Цзинь такой была) они делали ставку на новых людей. Но Янь-У-Янь, судя по имени выходец из пекинской области (как и наш знакомый Янь Ши) не пошел на сделку. Поизображав благосклонность, он приблизился к Нэ-Лю-Шэну и грозным голосом отчеканил:

Будучи низким по происхождению, я получил великие милости в моем государстве. Зачем же ты бесчестишь меня?

И зарубил бывшего подчиненного как собаку.

Штурм длился недолго. Китайцы не удержали стен. На улицах Цзюньчжоу началась кровавая свалка, переросшая в пьяную резню. Монголы добрались до винных складов, а их начальники не мешали в тот день. Когда Цзинь потеряла главную армию. Когда Цзинь потеряла всё.

Главнокомандующий Хэда спрятался в погребе.

Там и нашли. Занятые пьянством, тратить много времени не желали, собираясь прирезать сразу. Но Хэда возвысил голос, попросив увидеть Субедэя и разрешить важнейший вопрос. Просьбу исполнили. Появился бесстрастный, изрубленный человек с пустой глазницей.

ЮАНЬ ШИ

Ты уже человек мгновения, чего хочешь от меня узнать?

Хэда выдохнул.

Взирая влажными глазами шалой бабы. Вложив всю трепетность на какую был способен в слова:

Подданный тоже отдал все служению своему господину, но Вы отвагой превосходите всех полководцев.

Небо породило героя, с которым я нечаянно встретился!

Я увидел Вас и могу с легкой душой смежить веки!

Ничего не сказав, Субедэй удалился.

Подчиненные довершили дело. И такая гульба началась, какую и бывалая пьянь не видывала. Ели, пили, резали, грабили, жгли. Цзюньчжоу сделался одним большим буйством. На каждой улице царил разгром.

В каждом доме бесчинствовали.

Вы полагались только на Желтую реку и на Генерала Ваньян Хэда. Ныне Хада убит нами. Желтая река за нами. Чего вы еще ожидаете, не покоряясь?

Кричали пьяные победители дрожавшим китайцам. Возразить было нечего.

А потом появился он.

К вытянувшемуся у дома стражнику подошел худощавый, высокий человек, препоясанный мечом в золотом халате.

Я Цзиньский Генерал, проведи меня к своему Главнокомандующему.

Услышал монгол, не посмев ослушаться.

С ним говорила власть, так, как власть разговаривает.

Цзиньца привели к Толую

Кто ты такой?

Спросили у него с полупьяна.

Я Генерал Чен-Хо-Шан. Победы в
Да-Чан-Юань, Вэй-Хой-Фу, и Дао-Хой-Гу одержаны мною. Если бы я умер среди волнующихся войск, иные могли бы подумать, что я изменил отечеству.

Ныне, когда умру торжественным образом. Без сомнения, некоторые в Поднебесной будут знать меня.

Его убеждали покориться, обещая доброе обращение.

Я к вам не за добротой пришел, а за смертью.

Обрубил Генерал.

Сверкнула алебарда и Генерал Ваньян Чен-Хо-Шан остался без ног по колено. Он не стонал, не просил жалости. Только хрипел.

До последнего дыхания не унижусь.

Рассмеявшись жестоким смехом. От которого по спине стекал пот.

Смеяться любишь. Ну похохочи, похохочи, давай.

Рассвирепели монголы.

Разрезав генеральский рот до ушей мясницким тесаком. А тот всё смеялся, хрипел, клекотал кровью, разбрызгивая темные сгустки.

Сдохните, скоты. Сдохните, твари. Всех вас передушат, помойных крыс.

Монгольские генералы поднимали кубки.

Славный воин! Переродись в нашей земле..

А он напоследок обвел мучителей ледяным взглядом.

В котором отражалось будущее, далекое и не очень. Со стылой джунгарской степью и карательными отрядами Империи Цин, вырезающими кочевья под корень. История учит только тому, что всё отданное людьми возвращается.

Жаль, что люди не учат Историю.

Подписывайтесь на канал. Продолжение следует..

1231 гг. Вторая половина. Сводный корпус Толуя и Субедэя огибает горы и с юга прорывается в Цзинь. Между монголами и городами остаются войска и реки. Но пока генералы колеблются, реки текут.

Продолжение. Предыдущая часть (и эмпатия) отсутствуют ЗДЕСЬ

Общее начало ТУТ. Подписка на ТЕЛЕГРАММ, ТЕЛЕТАЙП, ДЗЕН

Музыка на дорожку

Насколько нужно быть злым к себе, рассчитывая что кто-то к тебе будет добр

У Хуанхэ много тайн. У Янцзы больше. Небо знает их все. Один из секретов - мой, покоится под желтыми волнами, где-то.. Не имея надежды попасть на свет. И вообще её не имея. Это было давно, всё о нём забыли. Я вспоминаю изредка, и до последнего времени думал даже, что остался последним носителем. Но удел земной тайны таков, что её всегда знает еще кто-то. Теперь узнаете вы.

Янь Ши (это я) вверил секрет бумаге.

Надеюсь мои дети её не прочтут, хотя им это было бы и полезно. Но есть нечто мудрое в том, что наши учителя и наши отцы - разные люди. Для обучения нужна отстраненность, которую родству не достичь.

Секреты хранить сложно.

Сложнее, чем деньги, хотя хранение денег тоже секрет. Ведь вы не всем говорите, где лежат ваши? Но с житейским секретом сложней. Он наружу просится как ребенок, никакой утробе не удержать по наступлению срока. Из-за этого заводят друзей, подруг, попутчиков. Находят даосов, едут к учителям на край света. Лишь бы излить душу, произнести слова. Один из тысячи свою тайну удержать может. Остальные сплетают языки как на собачьей свадьбе.

А я бы свою тайну и другу вверять не стал.

Если друг дорог, дорогих тайн ему не доверишь. И друзей, и тайны, нужно беречь. Ох, сколько я всего насмотрелся за жизнь. Встретились два одиночества и давай друг в дружку переливать. В бане, по пьяному делу, просто так под настроение. Всё расскажут. А потом поссорятся, побранятся, выпьют с другим, просто язык зачешется. Свою тайну не каждый удержит, а уж чужую..

Я не знаю таких.

А то заберут в Карательное Ведомство, Тайную Службу. Где всё просто. И чем из человека тянуть определенное, проще жилы вытянуть из него. Чего только не вспоминается, о чем только не расскажет.

Успевай, записывай, Господин Начальник!

Ведь человеческое сердце не Хуанхэ.

Я тогда был мальчик. Хрупкий период позднего отрочества, когда чувства обострены, а мышцы еще не развились. И возраст много значит. Старая лодка неспешно шла по волнам в направлении рыбных мест, известных немногим. В малом возрасте появляются маленькие секреты, и не хранящий их едва назовется взрослым. Река разлилась, суша разбилась на островки, рыба плескалась в стоячих заводях. Поздняя весна - самое благодатное время.

Припекало солнце, пташки резвились на все лады, и вся жизнь моя только лишь начиналась. Наслаждаясь мгновеньем даже с уловом повременил, никуда не денутся карпы. В моем месте их легко было мешком набрать. Вместо этого решил покататься, наполняясь свежестью и рекой. Было за полдень, когда лодка достигла изгиба, где в реку вдавался мысок.

И на зеленой траве рядом с деревьями пировали парни.

Шайка парней постарше лет двадцати-шестнадцати , человек пять или шесть. Чьи развязные голоса и визгливо-неестественный смех могли бы (должны!) отпугнуть загодя. Но повторяю, я был мальчик. А мальчики пытаются кому-то или себе, чего-то доказывать. Хотя это не нужно никому, и им в первую очередь.

Парни визжали, рычали, ругались, хохотали, плакали, напоминая стаю обезумевших обезьян. Не тот случай, когда машешь с лодки незнакомцам. Голоса были пьяные, а еще дымок соответствующий. Вся отвага слетела как желтый лист и я бесшумно работал веслами, стараясь пройти незаметно.

Тщетно. Меня заметили.

Сюда плыви!

Послышался наглый голос, характерный для ранней испорченности.

Повелительность выдавала привычку подавлять робкого и помыкать слабым. Да и властность, насколько я сейчас понимаю, была. Перво-наперво захотелось немедленно подчиниться. И пристать к берегу, определив себя под чужую милость. Не знаю почему не поступил так. На человека надежды нет, и иногда Небо берет всё в руки. Я не знал их намерений, кроме того что они дурны.

Так звучали их голоса, так выглядели их лица.

Сюда плыви!

Повторил их пошатывающийся вожак с мутным взором.

Едва-ли он и сам знал, что хотел. Этот сбитый молодец вышесреднего роста. Я оцепенел, растерялся, лодку завертело. Тогда, озверевший от промедлившей покорности, он скинул платье, бросившись в волны сам. Привык забирать своё сходу. Свита осталась на берегу, кое-кто смотрел прищурившись, трезво. Трезвые всегда (и везде) есть, но от них мало где много толка.

Решают самые наглые и самые злые.

У меня был разделочный нож в лодке. Но четырнадцать лет.. друзья. В сорок не решишься пырнуть, даже зная что надо. А злодей приближался. Ярился, сопел, резал реку. Брызги разлетались от молодого, мощного тела, решившего что ему можно всё. Гребков пять-семь ему оставалось, когда я очнулся вдруг. Начал грести, что есть силы, представляя ужас положения в каком окажусь. Побои, грабеж, измывательства. Его наслаждение моим унижением, беззащитностью, болью. Как приятно такое для многих, ломающих судьбы и души походя.

Оставляя жертву доживать с прошлым, как испачканную, рваную вещь.

Он был силен, но у меня были весла. И я смекнул, что плыть надо не поперек заливчика к другому берегу, а к открытой реке. Где Хуанхэ раскрывалась в грозной силе, а ее течение сносило мосты.

Угораздило же поплыть за мной, недоумка.

Плыви назад, Аобин! Хватит!

Кричали ему с берега друзья, но поздно.

Он уже не владел ни собой, ни ситуацией. Течение уносило малолетнего дурака, а над головой все чаще смыкались желтые волны. Что до меня, я просто держал лодку прямо. Он смотрел ясно (близость смерти отрезвляет), глаза от ужаса округлились. Рот, нос булькали, пускали пену. Он уже барахтался, а не плыл, кончились силы. Плавать нужно уметь, соразмерять силы.

Он же был самонадеян, и пьян. Что одно и тоже.

Помоги! Помоги!

Кричал злоумышленник с мольбой, что есть мочи.

Я тебя отпущу! Клянусь! Клянусь! Никто пальцем не тронет!

И он бы спасся.

Стоило весло протянуть или два гребка в его сторону сделать. Вы бы как сделали на моем месте, спасли? Всегда смеюсь над такими спасителями, от уж она потребность слабой души. Об нее ноги вытирают, а она свысока благодетельствует норовит. Ну вытащил бы я из воды обезьяну. Отдышалась бы, отплевалась, отошла и.. Что дальше?

Плыть вместе с ним, к его свиньям?

А там что? Встретили, обнялись, побратались.. А если нет. Платить тройную цену за вложенные усилия и прожитый страх. Но всё-таки..

Тебя ждут дома.

Так внутренний голос сказал.

Твоя мать. Твоя сестра. Твоя жизнь. Твои снасти. Лодка твоя. Твоя душа. Твое тело. Твоя честь. Твой выбор.

Свой, он сделал. Ты, делай свой.

Я взглянул на измученное лицо, перекошенное страхом.

И сделал два решительных гребка прочь. А над головой сомкнулись желтые волны. На берегу бесновались его друзья, а я плыл себе дальше. Вечером мать запекла карпов со сметаной, у ног терся кот. Хорошо было. Но это был последний день моего детства. Никто с той поры за меня не решал. Я доверился жизни, и она стала доверять мне, с натяжкой.

Как каждому, кто вверенное бережет. Отвечая за него перед Небом.

Как я провел лето

Если ты не выносишь плохих новостей, для тебя не будет хороших.

Лето выдалось сложным. Противоречивые сообщения вздымали сердца до небес, повергая тут же в пучины отчаяния. Император извелся. Не находил отдохновения ни в дворцовых покоях, ни в тенистых садах. Щебет наложниц, шепот евнухов, пение птиц, суждения генералов проходили сторонним гулом, не в силах отвлечь ум от забот. Ничего не хотелось. Ай Цзун осунулся, постарел, сделался отстраненным. Его заставали замершим в одну точку, погруженным в переживания и себя. Доклады сын Неба принимал отвлеченно.

Словно находился где-то не здесь.

Смотрел сквозь сановников. С трудом выносил ежедневные ритуалы. И лишь Небу известно каких мучений ему стоило это. Манеры, учтивость, легкие разговоры ни о чём, приветливая улыбка, всё спало с лица. На приближенных смотрел старик. Чьи глаза под синевой глубоко запали, а руки колотила мелкая дрожь. Ваньян Шоусюй (родное имя) ронял вещи, не мог сосредоточиться на беседе, спешил сам и поторапливал собеседника

Угу, угу

Неизменно посматривая на северные ворота.

Откуда в Кайфын прибывали гонцы. В эти моменты Ай Цзун оживлялся, бросался к окну, дверям. Совладав с собой, возвращался к трону, принимая положение приличное Императору. Дожидался вестника замерев, затаив дыхание, чтобы из первых уст услышать подробности. Времена, когда Государю лгали по крупному и прямо, прошли. Теперь лгали искуснее, избегая излагать обстановку в целом. Заостряя внимание на мелких стычках, стойких крепостях, боях за селения, героизме отдельных воинов.

Под Фэнсян храбрец схватился с тремя монголами, используя чан-цюань (северный стиль длинного кулака). И одолел всех! Десяток смельчаков подожгли лодочную переправу, остановив три сотни врагов. Плененный вельможа не покорился монголам, умерев с именем Императора на устах. Такими историями жил сын Неба, такие рассказы полнили его дни. Покоя они не прибавляли. Но без них, он бы сошел с ума, не выдержав полудня.

Чтобы Император спал, лекари составляли снадобья.

Это накладывало дополнительную ответственность на них, на охрану. Следовало привлекать проверенных врачей, стражников. Зависящих лично. Чтобы его судьба была их (и их семей) собственной. Но и тогда сын Неба не мог ввериться полностью, выбирая между плохим и очень плохим. Сойти с ума от бессонницы или пить снадобья с возможностью не проснуться. Тридцать три только исполнилось, а у всех на глазах - дергался глаз.

Тогда как Двору требовалось внушать спокойствие. Из-за чего возникал образ старика Цзунхао, чьи присказки запомнились с детства.

Были и хорошие новости. Были.

Несвязанные с возрождением единоборств и героями Поднебесной. Вначале лета войска отбили Хэчжун, что послужило началом двухмесячной свалки. Цзиньцев было немного (10 тысяч) удержать всей крепости они не могли, но в старый город вцепились зубами. Монголы окружили Хэчжун насыпями, рыли подкопы как кроты, рвались внутрь. Били камнеметами, просматривали городское чрево с наблюдательной башни.

Китайцы не оставались в долгу.

Делали вылазки, резались на стенах, заливали подкопы кипящими нечистотами. Ни одного орудия не осталось под конец у монгол. Но и положение осажденных стало отчаянным. Командующие обороной принцы крови (из фамилии Ваньян) разделились. Бань-Цзы (Палка) Окэ, прозванный за самоличное битье чиновников палочкой для игры, прорвался к плотам. Уйдя по реке с тремя тысячами отчаянных. Его брат Цао-Хэ (Соломенный костер) Окэ, имевший привычку сжигать пленников на соломе, остался.

Десятки раз он сшибался с врагом в уличных схватках. Пока не попал в плен, где его умертвили. Выживший Бань-Цзы Окэ добрался до Кайфына, где евнухи (память о палке жила) выставили его перед Императором - трусом. Сравнить его и их.. Как-бы то ни было раздосадованный Ай Цзун принял решение, отчаянного родственника умертвили.

А ведь это было всего-лишь началом бед.

С середины лета начали поступать тревожные сообщения из Сунской Сычуани. Некие отряды кочевников прорвались через горы, хлынув на юг. Судя по всему заметного сопротивления им не оказывалось. Первые сведения походили на слухи, столько противоречий и преувеличений таили в себе. Но вскоре разведка стала подавать точные доклады. Составлял их холодный ум, из-за чего спина покрывалась холодным потом. Самое страшное - это были монголы.

Не просто монголы.

Целый корпус во главе с варварским принцем и заместителем - исковерканным генералом Субетэ. Самыми опасными противниками, которых только имела Империя. Разведчики не ели хлеб зря, характеристики вражеских военачальников в Кайфыне знали. В этом случае Цзинь сталкивалась с убийственной парой, воплощенной отвагой и осторожностью.

Всего варваров было 30-40 тысяч. Всего..

Но было нужно понимать положение Цзинь, чтобы увидеть сколь огромной была эта цифра. Одно соединение монгольских всадников (10 тысяч), прорвавшись через заградительные рубежи, всё государство ставило на голову. Никто за ним угонится. Ничем с ним не сладить. Как трехдневный дождь. Как прорыв запруды. Всё замочит, доберутся до всех. В одном месте разделятся, в другом сойдутся. Сожгут селения, перетопчут поля. Будут кружится вокруг войск, посланных на расправу. Обозы отобьют, сообщение перережут.

Превратят изначально косные, неповоротливые войска в голодную, оборванную, перепуганную массу. Которой чтобы умереть, нужно только время. И не нужно его много. За последние двадцать лет, сколько сотен тысяч так полегло. Монгол как ветер. Для него везде дом, где живут люди. А в Китае живут везде. В этот раз монголов не 10 тысяч, а в три или четыре раза больше.

Но как же их пропустили! Кого-бы наказать!

Он знал. Знал. Трижды, варваров отбрасывали войска Чен Хо Шана, пока слава последнего не стала беспокоить столичный сон. Мрачный головорез с ледяным взглядом. Слишком суров для Двора, слишком строг. Генерал внушал всем этим евнухам, тетушкам ужас. Сам Ай Цзун видел в нём призрак Хушаху. Тигр в людском теле, чудовище опаснейшее монголов. Пока не поздно его переподчинили генералу Хэда напрямую. Корпус Чен Хо Шана частично нанялся в гарнизонные войска, а в основном разбрелся по Поднебесной.

Доносили.. с той поры Генерал отстранился и замолчал.

А его голос не слышался на военных советах. Южнее хребта Циньлин появилась брешь, и в неё тут же проник противник.

Император знал кого винить, но не знал что делать.

Положение ухудшалось ежечасно. Губернатор Сунской Сычуани сбежал. Разведчики докладывали, что монголы на западе дошли до Цзялинцзян. Перешли эту реку, разгромив сунцев, чем обезопасили себе тылы и фланги. На южан больше надежды не было. Меж тем монголы подошли к Ханьшуй.

Последней реке, где можно было остановить варваров.

Военно-полевой обман

Дело не в том, что трусов не любят. А в том, что они не любят себя.

Первым делом, генералы попросили людей. Генералы всегда их просят. Много людей! Еще людей! Больше! Едят они их что-ли. Лучше бы ели. Хоть какая-то мера была.. Притом выглядели его военачальники не то чтобы растерянно. Но и особой решительности не наблюдалось. А действовать нужно было еще вчера. Вместо бодрости и ясных предложений, Военный Совет завязал вялый разговор об основах насущного. Будто не военачальники обсуждают дело, а четыре даоса беседуют о пяти направлениях Пути.

Делать то вы что собираетесь? Вы собираетесь делать что-то!

Не выдержал Ай Цзун. И лучше бы ему не слушать ответов.

Сонные, ленивые мухи. Едва не зевая, они затянули давнюю песнь, успевшую поднадоесть Поднебесной. Собрать урожай.. Набрать народу.. Очистить поля.. Закрыться в городах.. Ждать пока монголы устанут..

Они не устанут! Вы раньше подохнете!

Хотелось орать в сытые рожи.

Желающие поскорей покончить с неприятной беседой, вернувшись по домам глазеть на наложниц. Жирные боровы, собачья пища. Народ им понадобился опять. А четыреста тысяч рыл так и не тронули с места. Сотню лет дети без молока, старухи без хлеба. Страна не богатела, не жила, весь прибыток отдавая военным. Каждый человек на счету, все приписаны к месту. Ни судьбу выбрать, ни семью прокормить. Несколько поколений росло недокормышами, чтобы вот эти вот до отвала жрали.

А когда понадобилась отдача, они снова прячутся за народ.

Людей подавай. Нужны люди. Последний кусок у ребенка урвать. Последнего сына забрать у старухи.

Скоты. Скоты. Скоты.

Дыхание стало горячим.

Воздух из ноздрей ожег губу. Военачальники косились, тупили взоры. Лживые трусы, жалкие подлецы. Неудивительно, что им не светило солнце.

И всё же, Император пошел на уступки.

Людей повсеместно начали забирать. Поля снимали до срока, набивая городские и крепостные закрома провизией. Население бежало под защиту стен, в горы. Оставшиеся на земле предоставлялись собственной участи. Раньше (при Чингисхане) их бы перерезали, всех. Но..

Изменник-кидань (скверная собака!) был умен. А варварский царь как назло его слушало. В занятых татарами землях прекратились убийства и грабежи. В обмен на подати, ханьцы получали покровительство Великого Хана. Монгольские военачальники отвечали головой за преступления подчиненных.

Времена Чингисхана безвозвратно ушли.

Дошло до того! Что местным руководителям - даругачи, запрещалось насильно отправлять китайцев на строительные работы и рудники. А оседлые жители из монголов, тангутов и мусульман, облагались повинностями наряду с теми.

СУНЬ ЦЗЫ ЧЖЭНЬ

Когда императорский любимец Кумус-Буха в предложил переселить 10.000 дворов на добычу золота, серебра, посадку винограда и другие работы.

Его превосходительство (Елюй Чуцай) сказал его величеству (Угедэю):

Было повеление Тай-цзу, чтобы народ шань-хоу (ханьцы) как и наши люди, отдавал воинов и подати, и был полезен во всякое время. Лучше простить, а не убивать оставшийся народ Хэнани. Кроме того ими можно заполнить заброшенные земли шаньхоу.

Его величество сказал: Вы говорите правильно!

Слухи о монгольских послаблениях доходили до китайских крестьян.

Это сказывалось на настроениях. В конце-концов, что китайцу нужно от власти? Чтобы отстала от него наконец! Наборы в войска пошли напряженно. Вербовщиков встречали неприветливо. Всюду шевелилось тихое сопротивление и глухой ропот. Ничего не осталось от воодушевления прошлых лет. Люди прятались. Шли из под палки. Распоряжения выполняли плохо. Пользовались малейшей лазейкой, чтобы сбежать.

Военачальники понимали настроения новых войск.

На фронтовом совете, голоса разделились. Главнокомандующий Ваньян Хэда выслушивал подчиненных, основной вопрос стоял так

ГАН МУ

Отрезать ли Ханьшуй и дать сражение. Или допустить неприятеля переправиться через реку, и потом вступить в сражение с ним?

Первые голоса поддержали битву.

За высказались генералы Ада-Мао и Чжан-Хой. Предположившие что разбить врага на переправе очевидно проще, чем воевать с ним на открытой земле. Это соответствовало распоряжениям Императора. Приказавшего вывести войска из Тунгуани, разместив их в округах по реке. Но затем слово взял Ира Пуа - Первый Заместитель:

Даже если бы они (монголы) находились в песчаных степях, надлежало бы вызывать их сюда. Не тем ли более, когда они пришли сами?

Пуа всегда придерживался войны от обороны.

Как и Хэда (в целом), предпочитая воевать на своей земле. Отношения у них сложились давние. Слова одного озвучивали мысли другого, и Толую дали беспрепятственно переправиться через реку. Сражение состоялось возле горы Юйшань. Под горой разместили пехоту, конницу сзади. Включая лучшие (латные) части из природных чжурчженей. Монгольский принц не пошел напролом, разделив корпус на три тумена.

Два устремились на войска Хэда, старавшегося оттянуть битву. Один обошел Юйшань с запада. Одолел естественные укрепления и ударил в тылу по коннице Пуа. Чжурчженей осыпали стрелами, лишили маневра. Спас генерал Фуча Дин Чжоу, отбросивший монгольские части. Обход не удался. И на главном направлении, конница кочевников не смогла опрокинуть пехоту. Трижды сходясь с китайцами в ближнем бою. Те выставляли длинные копья, а за спиной у них возвышалась Юйшань.

Это было поражение.

Дождавшись тумана, войска Толуя начали отступление, отойдя на 30 тыс. ли (около 15 км) к реке. А чжурчженьские генералы вновь собрали Военный Совет. В этот раз Главнокомандующий Хэда высказывался за активные действия, предложив ударить по утомившемуся противнику, лишенному пищи.

Генерал Пуа по прежнему осторожничал:

Дорога чрез Ханьшуй пресечена. Желтая река не встала. Они слишком далеко зашли и куда теперь денутся? Незачем спешить.

Хэда прислушался к Заместителю.

И допустил ужасную, стратегическую ошибку. Сравнимую с отказом Ганнибала брать Рим после Канн. Робостью Бонапарта ввести в бой старую гвардию при Бородино. И колебаниями младшего Мольтке, что не решился реализовать План Шлиффена без подстраховки на востоке. Хотя именно в отсутствии подстраховки и заключался План. Поджилки затряслись, всё пошло прахом.

Меж тем, положение Толуя и Субедэя было отчаянным.

Монголы ушли в лес, где стояли четверо суток, не сходя с коней. Лишенные заводных табунов и маневра. Спали верхом, верхом принимали пищу, не в силах ни ударить, ни отступить. Впереди леса китайские войска, позади пойма Ханьшуй с заболоченными оврагами. Капкан захлопнулся. Оставалось довершить дело. Зажечь лес, забросав монголов смолой и горящей паклей. Просто запереть, оставив между голодом и трясиной.

Китайские военачальники судили иначе.

Ваньян Хэда приказал отходить на Динчжоу, ближе к еде. Полагаясь, что остальное зима доделает. Попутно, о победе доложили в Кайфын, вызвав всеобщий восторг в столице. Радость была неописуемой, народ ликовал, Император светился от счастья. Вельможи не сдерживали чувства:

Немыслимо! Бесподобно!

Восклицал Ло Си, Старший Министр

Без нынешней победы, бедствия народа были бы невыразимы.

Приводит его ЦЗИНЬ ШИ

А ситуация меж тем начала разворачиваться.

Войска Хэда и Пуа пошли к зимним квартирам.

Монголы тут же этим воспользовались, выскочив из леса как загнанный волк. Почти не веря свалившемуся счастью. Субедэй уже имевший радость побывать в лесной западне у булгар, подумывал что на этот раз не выберется. И как же выручила глупость цзиньцев! Кочевники выбрались наружу и набросились на отходящие войска. Возобновившееся сражение стало громом.

Солдаты расслабились, разошлись.

Их требовалось собирать гонгом. Все перепугались, ускорив шаг. Всё перепуталось. Войска спешили достичь Динчжоу и спасительных стен. В завязавшейся суматохе про обоз никто не подумал. Сотня монголов отбила его немедленно, лишив генералов вооружения и большей части зимних припасов.

Черед крестьян наступил позже.

После победы, мобилизованные также начали разбредаться. Оставляли укрепления и валы, нарытые всюду. Их настигали летучие сотни. Брали в плен, сбивали в гурты, гнали. Сбрасывали в ручьи и овраги, прокладывали телами мосты. Монгольская армия вышла на оперативный простор и растеклась по дорогам. Оборона Империи Цзинь развалилась. Так бездействие из-за воображаемых страхов, сделало грядущее гораздо страшней.

Окаянные дни наступали.

Хороший мальчик

Хуже всего в нашем деле, что благодарить приходится худших. Кто вообще не делал ничего. Или мешал во всём, всем.

Мы рычим на умных, и лижем сапоги дуракам.

Да Юань, устам которого принадлежат слова выше, мой заместитель по денежным делам. Человек сложный, с вывернутым нутром, привыкший всю жизнь таиться. У него грустные глаза, собачий нюх на деньги, и невероятные способности к преумножению оных.

Без податного грабежа и сдирания шкур с подчиненных.

Грабитель всегда дурак. А грабитель во власти - дурак трижды, отнимающий у людей, у себя, и у будущего.

Повторяет Да Юань часто.

Я обычно не мешаю ему говорить, коль уж он увидел во мне доверительную душу. Хотя (повторяю!) никому нельзя доверяться. С Да Юань меня сблизило отвлеченно насмешливое отношение к окружающему. Как водится у людей наблюдательных, наши беседы за чаем больше напоминали игру. Где прислушиваются к невысказанному и говорят молча.

В Цзинь Да Юань служил незаметным чиновником уездной палаты управы финансов. Бочком, да с деньгами! И хотя в то время, его способности не могли быть в полной мере раскрыты. Подозреваю, первые богатства добыл уже тогда сколотил. Да не о них речь, а о благодарности. Хотя.. мы привыкли к государственному насилию, и о чем речь, так сразу не скажешь.

И вроде не о том, и всё о нём же.

В детстве меня ужасно донимал один парень, - продолжал Да Юань. - Звали его Аобин, сын дракона. Демон во плоти. Исходящую черноту кожей чуешь. Подобные люди встречаются повсеместно. Каждое поколение помнит какого-то своего.. негодяя. Нашего и взрослые побаивались. Взрослые побаиваются всего.

В детстве он пакостил.

Слонялся не занятый, кривой, злобный. Мучил животных, поджигал стога. Другим ребятам от него доставалось. Постарше сколотил шайку, да те же забавы остались с ним. Подчинить, растоптать, унизить. Перед ним заискивали, виляли хвостами. Такой гнетущей силой веяло, демонской. Колени сами подгибались, голос дрожал. Не помню, чтобы человек ему бросил вызов.

А больше всего доставалось холуям, он просто их собой пачкал.

Я как мог избегал их компании. Прислушивался, присматривался, нырял в закоулки, пути обходные искал. Лишь бы на глаза не попасться. Аобин этот. При друзьях человека унижал, при девушках. Отнимал вещи, заставлял делать недостойное, мог собаку обидеть чужую. Чтобы хозяин запомнил её глаза, а она его беспомощность. Такая вот гадина у нас проживала.

Точно не знаю, говорят..

В общем, был один мальчик. Что не подчинился подонку. Сумел! Он на лодке рыбачил, Аобин приказал пристать к берегу. И голос не подействовал. Вроде бы пустяк, да мир рушится. Где один, там и все. Негодяи это хорошо понимают, чуют гнилым нутром. Непокорность требовалось показательно растоптать.

Он бросился в реку, и подох там.

Так рассказывают, - отхлебнул Да Юань, улыбнувшись. - А может сами утопили его. Или утонул пьяным. Подобные редко до 30-ти доживают. Редкая дрянь из таких. Так внезапно всё произошло, так радостно. Жизнь изменилась, люди вздохнули, воздух чище стал. Крылья выросли. Просыпался и понимал, что можно спокойно из дома выходить, дела делать. Не опасаясь, что опаскудят их и тебя. Мы все время благодарим не тех, оплакиваем негодяев, улыбаемся наглецам. А вот того бы человека встретить, и в ноги ему поклониться, за всё.

Я (Янь Ши) лишь возвел очи к Небу и отхлебнул

Хороший мальчик.

Мы рассмеялись и продолжили разговор.

Интересная штука жизнь. Чем больше погружаешься в чужие тайны, тем чаще свои всплывают. И переменчиво всё внезапно.

Темень такая, будто ночь навсегда, а рассвет при двери.

Подписывайтесь на канал. ТЕЛЕГРАММ, ТЕЛЕТАЙП, ДЗЕН Продолжение следует..

1231 г. Лето-весна. Поражение Субедэя, в очередной раз не позволяет проникнуть в Цзинь с Запада. Монгольская верхушка в замешательстве. Неудача заставляет изменить замысел.

И заменить полководца.

Продолжение. Предыдущая часть (и обратная связь) отсутствуют ЗДЕСЬ

Музыка на дорожку

Хочешь хороших отношений с людьми, хорошо относись к людям.

Говорят, наши ноги сами ведут нас в наши места. Спорное утверждение, как и другие истины, подобные ему. Порожденные скорее человеческой утробой, чем человеческим умом. Все эти поверья и басни, живущие в народной толще, плодящиеся в ней. Знаки, приметы, ощущения, сны. Всё-таки у страны душа бабья, хотя государства и создают мужи. Не случайно Поднебесная говорится (и пишется) в женском роде. И живет она больше природой, нежели смыслом.

Неразумно и отрицать сходу всю темноту. В конце-концов, не ум, а утроба выносит нас на свет. А значит есть что-то, и в её убеждениях.

Как-то сам собой, оказался я в харчевне "Три обезьяны". Считавшейся изысканнейшим местом Южной Столицы - Кайфын. "Обезьяны" собирали незаурядных людей, стекавшихся тихо побеседовать и громко помолчать. Здесь можно было поговорить, понаблюдать и послушать, с закрытыми глазами, ушами и ртом. Не рискуя оказаться в темнице по доносу. Знали-ли о харчевне Тайный Совет и Карательная Служба?

Безусловно. Сами же и организовали их.

По-другому никак. Люди так устроены, что их нутру нужно давать выход. Что угодно можно с подданными вытворять. Унижать, запугивать, повышать подать. Всё стерпят. Но если не давать выхода слову, выхода не останется. В самых суровых государствах на острословов смотрят сквозь пальцы. А кто поумней, сами же и придумывают про себя анекдоты. Смех над собой не добр.

Но смех со стороны злей.

В государствах, чья традиция устоялась, а действующие служащие умудрены опытом предыдущих. Выговариваться особо никому не мешают. Проще дать людям выболтаться, чем остаться с их молчанием наедине. Человек научившийся молчать, человек самый страшный. Никогда не знаешь, чему его молчание научило. А оно всему учит. Болтун же всегда на виду, и в его болтовне - его сопротивление, потрепались и разошлись. Дело не только в том. Сильное государство может и бояться разговоров, но не может это показывать.

И если в государстве боятся слов, значит дела у него плохи.

В то время (1207-1208 гг.) Империя была крепка и казалось ничто не предвещает последующей бури. Война с Сун, идущая с переменным успехом, постепенно и неумолимо клонилась на нашу сторону. Мы давили. Оттуда я и явился на побывку. С копейной отметиной ниже пупка, выплатой за ранение и двухмесячным отпуском.

Оказавшись в Кайфыне впервые, я больше шатался по городу, в обоих смыслах. Оседать где-то, с кем-то, не хотелось. Солдатские вдовицы и переходящие женушки не по мне. Давала знать о себе и рана. Посему сняв домишко я бродил неспеша, смотрел представления, слушал музыкантов. Ел и спал. Докрасна отмывался в банях, стирая чесотку, паршу и въевшуюся корку. Последствия собачьей жизни в земляных норах, с запахом трупов и вездесущими крысами. Если кто-то скажет, что война смердит по-другому.

Этот человек никогда не нюхал войны.

Выплата за ранение и жалованье цзиньского сотника позволяли проводить отпуск, не отказывая себе ни в чем. Вечера я коротал в "Трех обезьянах ", прислушиваясь к беседам умных, и казавшихся таковыми себе. Стряпали в харчевне на славу. Ну и выпивка (скрывать не стану) тоже была.. Так я жил, пока однажды разговор двоих мертвых людей, не задел меня за живое.

Раздать им самое простейшее оружие и волнами гнать на врага.

Говорил человек постарше.

С бархатистой картавостью, что являясь изъяном речи создает ей приятность. Его собеседник помладше был седоват и как-то нахохлен, напоминая сердитого чижа. Судя по суровому непреклонному тону, младший старшим и был.

Какое оружие!

Резал он строго.

Палки в зубы и вперед. Оружие? Добудешь в бою.

Второй робко вторил.

Категоричность собеседников изумляла. Могло показаться, что это Генерал Чен и Ваньян Цзунхао за соседним столом беседуют. На худой конец гарнизонные тысячники с Великой Стены, выросшие в боях с татарами. Что смолоду видели многое и водили людей. Но эти были другими, потому их речь ужасала. Постарше, который картавил, выглядел беззащитно. Это располагало и к нему и к общению. Такой знаете, хороший сосед. Бесхитростный, беззлобный. Не вор, не сплетник, не пьяница, не задира. Лучший сосед на земле, с открытой добротой и естественным простодушием.

Не оставишь в беде, хоть и сам подонок.

Второй.. посложнее, и попроще притом. Всё напускное. Словно говорил для какого-то третьего собеседника. Дерзость же его и колкости скорее притягивали, вызывая жгучее желание поставить на место. Может он и добивался того? Уж среди солдатни моей, такой в первый же день (час!) получил-бы подзатыльник. И подзатыльником-бы не отделался.

Слишком уж требователен тон.

Говорили они ни много ни мало о человеческих судьбах.

О "тыловой сволочи", "подлом сброде", уклонявшимся от призыва в войска. Кто помнит, ханьцы очень неохотно идут на службу. И быть военным для них первый признак, что судьба не сложилась. Отдельно идут герои Поднебесной, но это совершенно другие люди, о них потом. Обычный же люд по привычке от государства прятался, бегал, и совал ему взятки.

За шкирку скотину, и на Янцзы!

Бушевал седой чиж.

Второй подпевал.

Да! Пусть искупают кровью.

Аж замутило меня.

Рана забродила, накатили воспоминания, перебрал еще.. с водкой. И ладно бы беседу вели не генералы, а сотники хотя бы заправские. Да даже и солдатня из бывалых, слова бы не сказал. Но эти.. Два канцелярских переписчика, вымазанных тушью. Болтуны кропящие над бумагами за мелкую мзду. Как насекомые меж собой общались, ничего человеческого. Можно было бы сказать, что к людям они относятся как к вещам.

Но к вещам относятся лучше.

Вон как берегли государственное оружие. Горло сдавило злостью Захотелось взять за шиворот, одного-второго. Потащить прямо туда, сунуть рожей. В червивое, раздавшееся нутро первого придорожного трупа. Чтобы там крысы еще невзначай копошились. На падаль, жри, до отвала. Не обляпайся.

Ты об этом мечтал.

Иди на сунцев (на татар), с палкой. Какие же всё-таки глупцы. Сказать бы что ничего не понял, старый дурак, да не позволяет почтительность к старшим. Дожил до седин, а чужой судьбой распоряжается как игрушкой. Со всеми противоречиями, простотой, взлетами, падениями, успехами, неудачами, прозябанием, трудом. Первой любовью, последней встречей. Всё это готов бросить с палками под алебарды.

Вынув из среды чужими (моими!) руками..

Это же сотники вроде меня по домам пойдут. Не их, а меня бабы проклинать будут. За сынка-бездельника, пропойцу-папашу и обалдуя-братца. По другому никак. Живет человек, повеса-повесой. Рисовая водка, работать не заставишь, только девок щипать. Глаза б не видали. А из дома выдерни, станет самым дорогим в один миг. Всё отдадут, лишь бы его отдали.

Мир наш стылое и темное местечко довольно таки.

Всегда нужно, погреться с кем-нибудь, чтобы кто-нибудь подсветил. Для вас он скотина, сброд, а для кого-то единственный лучик. И какие-же вы глупцы, если вам никого не жалко. Почему я, вылезший из трупной норы с крысами, понимаю это. А вы, жрущие свиные почки с луком, нет.

Что-то такое я (Янь Ши) плел в тот вечер двум перепуганным, непонимающим болтунам. Пока приветливый человек с понимающим взором не увел во двор. Своего видно сразу. Он тоже там был. Поговорили кто, где, откуда. Обменялись именами, обнялись. Тогда то я и попал на заметку.

Вообще.. не распространяйтесь о себе, и вообще больше молчите.

Так началась моя история, которая еще идёт. Но речь об истории Цзинь, которая уже завершилась.

Папа был прав

Ловкий успевает скоро, а слушающий отца раньше

Злоключения 1228-1231 гг., приключившиеся с монгольской армией, стали прямым следствием пренебрежения к словам Чингисхана. Старик был неглуп, и на смертном одре говорил прямо:

ЮАНЬ ШИ:

Отборные войска Цзинь в горном проходе Тунгуань, с юга поддержаны горами Ляншань, с севера защищены Великой рекой, поэтому трудно разбить их.

Если сократить путь через Сун, то Сун, вечный кровник Цзинь, обязательно сможет разрешить нам проход, и тогда пошлем войска к Тан и Дэн, прямиком протащим их к Да-лян.

Цзинь будет в затруднении и обязательно заберет войска из Тунгуани. И будь их всех хоть десятки тысяч, то спеша на помощь за тысячи ли, люди и кони истощатся силами и хотя бы и дойдут, то не смогут сражаться.

Разобьем их обязательно!

Понимая, что союз с Южной Сун единственный шанс для монголов.

Забегая вперед, так и случилось. Даже разбитые вдребезги, потерявшие все полевые войска. Чжурчжени оказались неодолимы для степняков, просто в силу размеров. Волчьей стае, какой бы отважной она не была, слона задрать трудно. А необходимость была.. На другой стороне вместо слона, рычала лютая, мстительная зверюга. Дай только оправиться таковой.

Верно расставив приоритеты, Старый Чингиз понуждал Наследника к бескомпромиссности.

Хоть десять лет трудись, но обязательно заверши завоевание. Если задержишься завершить, остатки цзиньской породы опять размножатся.

Лучше уж оставить Чахэдая охранять непокоренных мусульман, а самим забрать остатки Цзинь и окончательно покончить с ними.

Понять его можно.

Монголы с чжурчженями бились на уничтожение. В борьбе на существование, привычной рутине не оставалось места. Бои, замирения, свадьбы. Старые коалиции, новые союзы. Галантный век, европейский концерт. Единство и борьба, диалектика. Всё вздор. Жизнь одного племени, не оставляла второму места. Закон степей, закон тайги, закон лагеря. Ты сегодня - я завтра. Чжурчженей почти всех перебьют. Возродившись в маньчжурском облике, они перебьют почти всех монголов.

Чингиз прекрасно представлял о чем (о ком) речь.

Можно предполагать, почему первые годы кампании, его наставления откровенно упускались из вида. Заставляя монголов топтаться у стен и ломиться в закупоренные проходы. Что привело к трем поражениям, большим потерям и затягиванию войны. В один из (кратких) моментов, она и вовсе начала казаться проигранной, заставив Угедэя отправить посланника с миром. На счастье Хана, самодовольство цзинських полководцев оказались выше его тревог. Посланника задержали, не пропустив в Кайфын. Вернув с ответом столь издевательским, что более не просматривался ни какой мир.

И никакой мир тоже.

Но и война протекала с трудом, сосредоточившись в худшем виде вокруг крепостных штурмов. Некоторые успехи на этом поприще, вроде падения Фэнсян и Хэчжуна на Хуанхэ, не подрывали основ Цзиньской Державы. Заставляя тратить уйму ограниченных сил. Цзиньцы обладавшие намного большим человеческим потенциалом, могли позволить себе потерять солдат, сдать укрепление. А потом вновь занять его.

Как ни в чём не бывало.

Так произошло с Хэчжун. Чжурчжени заняли его целехоньким вскоре после монгольской победы, стоившей завоевателям крови и сил. Год подобных побед и воевать будет некем. Это понимали все. Цзиньские генералы готовили монголам нечто, похожее на грядущую участь Карла XII. Еще и Субедэй потерпел поражение в полевой битве, считавшейся для кочевников родной стихией. И это его первое (с китайцами) поражение, для них стало третьим.

А если Ваньян Чен Хо Шан масштабирует опыт..

Замешательство вышло изрядное. И перед лицом Катастрофы (а это была она), Великий Хан решился на единственный выход. Царевич Толуй прозябал на второстепенных участках, воюя успешнее всех остальных. Изначально ему оставили 3 000 войска, что не помешало щелкать чжурчженьские крепости как орехи. Тяньчэн, Ханьчэн, другие названия говорили мало. Но их захват обнажил Хуанхэ, позволив навести переправы.

К лету 1231 года, не замечать успехов младшего брата было нельзя.

К тому же вступали в права теплые месяцы, а Угедэй не переносил жары. Всё казалось тяжелым, сложным. Требовалось отдохнуть, расслабиться, просвежиться. И вообще. Кому больше всех надо, пусть и делает больше всех.

Так, Толуй стал командующим Южного корпуса.

Субедэй с войсками поступили к нему под начало.

Их встреча состоялась летом 1231 года возле Баоцзи. Китайской крепости, отстоявшей к юго-западу от злосчастной Тунгуань. В непосредственной близости от государственной границы с Великой Империей Южная Сун. Что предопределило события последующих десятилетий. Субедэй и Толуй всегда ладили. На Дом этого Царевича полководец сделал (оказавшуюся выигрышной) ставку. Но в первые после назначения дни, у них не сложилось.

Невозможно быть двум мужьям у одной жены, нельзя и командование разделить поровну. Со смерти Джэбэ, Субедэй привык играть ведущие роли, определяя ход и характер действий сам. Теперь же его не только понизили, подчинив Толую, чье руководство было не номинальным. Но и возложили прямую ответственность за неудачи.

ЮАНЬ ШИ:

В последовавшем нападении на заставу Тунгуань войска Субэтая не добились успехов, и император возложил ответственность на него.

Дело шло к отставке.

Полководцу пришлось изрядно потрудиться, напрягая все связи при Дворе и в войсках, чтобы не остаться на обочине исторического процесса.

ЮАНЬ ШИ:

Субэтай испросил повеления, учитывая заслуги, дать ему применение. Поэтому ему было приказано повести войска, следуя за Жуй-Цзуном (Толуй), чтобы навести порядок в Хэнани.

Угедэй уступил. Пришлось.

В отличии от него (и Чингиза), в войсках любили изрубленного хитреца. Демонстративная отставка влекла ропот. Вдобавок тумен Субедэя был личным настолько, насколько могли быть личными имперские войска. Частью единоплеменники урянхайцы, частью набранные в Семиречье кипчаки. Они шли не столько за знаменем, сколько за лидером.

Как поведут себя в его отсутствии, никто не ручался.

Пока судьба Субедэя решалась, Толуй вел себя почтительно и ровно, проявляя исключительный такт. Лишний раз не раздражал воспитателя и не проявлял начальственный статус. Дел хватало без этого. Царевич подбирал ключи, намереваясь отпереть-таки неприступную дверь в Цзиньское Царство. А если не всегда подбирается ключ, подходящий человек найдется.

А там и ключи не понадобятся.

Человеком-ключом стал Ли-Чан-Го, цзиньский перебежчик. Подтвердивший то же, что завещал Чингисхан, присовокупив детали.

Уже около 20 лет, как Нючженский дом переселился в Бянь, и спокойствием своим обязан только Желтой реке и крепости Тхун-гуань. Если выступив из Бао-цзи, напасть на Хань-чжун, то в один месяц можно проникнуть до Тхан-чжеу и Дын-чжеу, и главное дело будет сделано.

Это был обходной путь.

Предполагавший движение по сунским землям. Это сулило дипломатические сложности, но избавляло от необходимости продираться через заставы и камнепад. Перебежчик указывал маршруты южнее хребта Циньлин. Они выводили завоевателей на берега реки Ханьцзян, за которой открывались вожделенные равнины и оперативный простор.

Дело было за малым, уговорить сунцев.

Испросив дипломатические полномочия, Толуй отправил в Южный Двор посланника - Чобуганя. С ним произошло дело темное. Официально некий Чжан-Суань князек-губернатор задержал посланника своей волей, а после приказал убить без санкции свыше. Сунцев можно понять. Чаша весов колебалась. Не хотелось ни рвать с Цзинь, ни отказывать монголам прямо. А если не хочется марать рук, почему бы не замарать подчиненного.

Толуй играть в эти игры не стал.

ГАН МУ:

Дом Сун сам нарушил слово, преступил клятву, и отверг дружбу. Из настоящего дела ясно видно, на чьей стороне справедливость.

Убийство посланника.

Станет одним из главных поводов будущих кампаний Мункэ и Хубилая. Пока же их отец дожидался ответа из Ставки. Взмыленный гонец передал:

Ему быть как должно. Субедэю быть при нём. Цзиням не быть.

Начался первый (официальный) монгольский переход сунской границы.

Огненный шторм

Чем больше люди действуют, тем больше у них возможностей.

Соединенные силы Толуя и Субедэя насчитывали 30-40 тыс. человек, составлявших 20-30% всего монгольского войска. Полнокровный, автономный корпус управлялся лучшими полководцами всей эпохи завоеваний. В руках Царевича и Советника находился универсальный инструмент войны, способный решать масштабные задачи. Но и стоящие вызовы были нетривиальны. Обойти 200 тыс. северных китайцев по землям (не поддающихся исчислению) южных. Следом навязать бой, разгромить, и выйдя к Хуанхэ с юга. Обеспечить беспрепятственный переход основной группировке.

Всё это в сжатые сроки, без запасов, на подножном корме.

Рассчитывая только на собственную смелость и китайский амбар. Дело обреченное, предполагающее незаурядную смелость. Справедливости ради, ранее (в 1216 г) его уже проворачивал багатур Самуха. Он провел обходной маневр, прошел по сунским землям, ворвался в Цзинь. И уже там петлял как волк обложенный загонщиками. В итоге Самуху побили, но.. Он вырвался из западни и перешел Хуанхэ, соединившись с силами Мухали.

Дорога была проложена, однако последующие попытки были неудачны.

Все их пресекал Генерал Чен, трижды громивший монгольское войско. Почему его не оказалось на этот раз.. Вопрос не столько к историкам, сколько к придворным интриганам. Монголы и тюрки не страшились грядущего. Выходцы из голодных, холодных кочевий. Привыкшие выживать, бороться, охотиться с детства. На равнинах Поднебесной они чувствовали то же, что беженцы из третьего мира в супермаркетах первого.

Кто (и кому..) платить должен?

Движение начали от Баоцзи, крупного укрепления упомянутого выше. Крепость стояла юго-западнее Тунгуани. Столетиями охраняя дорожный перекресток между Цзинь, Сун и Западное Ся. Государств, одно из которых погибло, а два других собирались. За стенами Баоцзи томился гарнизон в несколько тысяч. Осада грозила затянуться, тратить на неё время не стали. Времени не было.

Стояла середина лета, а всё нужно было завершать до зимы. Оглянувшись последний ("крайний" оставим суеверам) раз на золотые знамена Баоцзи, Царевич махнул рукой.

Темная кавалькада тронулась.

Рубикон перешли и обратной дороги не было.

Путешествие началось с мрачного зрелищем, показавшего ход и характер будущих событий. Войска оказались на равнине Да-чань-юань. Трехлетием раньше, Чен Хо Шан разгромил здесь монгольский корпус. Вырезав восемь тысяч махом. Кости убитых, обглоданные зверьем и оплаканные дождями, громоздились кучами и валялись по одиночке. Давая представление как всё происходило и где заставала смерть. А обрывки одежды и сбруя не оставляли сомнений, что это валяются наши.

Люди приумолкли, примеривая чужую судьбу к собственной.

Субедэй бесстрастно смотрел глазом. А Толуй заприметив молодца особенно оцепеневшего от страха, подкрался сзади и схватил под ребра.

Опа!

Тот заорал, все заржали.

Поехали ребята. Китайцы заждались. Да и жрать охота.

И присвистывая пустил коня дальше.

Приподнятость духа внушала. За веселость и легкий характер, его всегда любили в войсках. И сейчас пошли вслед, посматривая с опаской и доверчивостью. Субедэй и тот улыбнулся. Границу пересекли буднично, словно бы её и не существовало. Странно. На этой меже столетиями бушевала война. Редкий завоеватель с севера не желал поживиться богатствами Сычуани. Провинции Изобилия, даже по китайским меркам.

Здесь было всё.

Серебро, искусные изделия, ткани. Парча, шелк, шелк, шелк. Много шелка. В разноцветные одеяния облеклись все, до последнего пастушонка. Напоминая причудливых, пестрых птиц в изобилии поющих всюду. Самим петь хотелось. Да и чего-бы не петь, с такой-то жрачкой. Провинция снимала три урожая. Сахарный тростник, рис, пшеница, кормовые травы. Огромные, нет, громадные амбары, способные вместить больше тысячу конных, стояли забитые под завязку. Их даже ограбить дочиста было нельзя, так много всего было.

Неисчислимые стада свиней.

К концу лета, когда войско освоилось в сунские земли. Люди устали от молочной поросятины на углях настолько, насколько от неё можно устать. Сахаром были забиты все торбы. Конница шла по садам. Срывая персики, мандарины, и зеленый диковинный фрукт с пушистой кожицей и сочным свежим вкусом. Его особенно оценил Субедэй, любивший кислинку.

Сорванцы надкусывали фрукты, кидались друг в друга. Командиры не препятствовали. Пусть позабавятся, отъедятся. Успеют еще поголодать и наплакаться. В прямом смысле друг друга будут жрать. А пока.. Сунские войска напоминали туманную дымку. Вроде и есть, а рукой не потрогать. Так сверкали пятками, не надо светлячков. Ни одного сражения не дали.

Ни одному городу на помощь не пришли.

Уезд Янчжоу вырубили до человека. После чего Толуй и Субедэй разделились, опустошая провинцию на запад и восток. Царевич оседлал холмы и обогнув скалистую местность, вышел к городу Ву-Сю. Брать который не стал, ограничившись осадой. Меж тем Субедэй отправился западнее, исключая фланговый удар и угрозу с тыла.

Его войска дошли до реки Цзяилинцзян, перешли, дошли до Си-Шуй-Сянь. Самого отдаленного уезда Империи Сун на западе. Сто сорок городков пустили на ветер, исключая возможность собраться. На обратном пути сожгли "город плотов", сделав невозможной переправу в этом году. Что будет в следующем, монголов не интересовало. Они знали, что их здесь не будет точно.

Корпуса соединились возле Син-Юань, еще одного города обложенного Толуем. Провинция горела как соломенный сноп. Слухи о варварских зверствах вместе с беженцами текли по дорогам, срывая сотни тысяч человек с места. Огромные толпы убежали в пески, расположенные к юго-востоку. Здесь жители изобильных земель сполна узнали, что такое голод. Сказать, что умерли от него сотни тысяч, не будет преувеличением.

Губернатор Сычуани сбежал.

Вместо него Сунский Двор назначил генерала Ли Фу с еще каким-то хвастуном в помощниках. Им предстояло наладить сопротивление и жизнь, но события опережали действия, как это и было в монгольских войнах. Толуй осадил Жао-Фын-Гуань, крупный город-порт на реке Ханьшуй. Левый приток Янцзы, переправа через который, открывала прямую дорогу в цзиньские земли.

На Ханьшуй Империи бесчисленно и немыслимо воевали.

Жао-Фын-Гуань располагался с южной (сунской) стороны и был взят с наскока. Не оказав сопротивления, способного сказаться на количестве и качестве монгольских войск. Из-за этого современники и потомки ломали голову, что это было.. Монгольская атака беззащитной провинции или сознательный ход Южной Империи. Пожертвовавшей Сычуанью, чтобы пропустить варварские войска, сохранив при этом лицо (и нейтральность).

Взяв город-порт, Толуй перешел Ханьшуй и оказался на оперативном просторе.

Последний парад

Если ты довел до этого положения, почему я должен в него входить.

Цари больше кого-либо чувствуют обреченность. Вернее сказать.. Простолюдинам кажется, царям всё можно. Они могут всё. От них всё зависит, всё зависит от них. Как будто-бы царь был Богом. А если царь для тебя - бог, то у меня для тебя (человек) плохие новости. Потому что царь - человек, тоже. И не просто может не всё, но не всё может. Когда Небо начинает с царями счет, счет идет на время. Никуда царям не деться от этого, некуда спрятаться, никуда не скрыться. Только заплатить, вовремя.

Небо решает, когда открыть счета.

И если ты (человек) не был с царями в доле, зачем тебе платить. Да, когда припечет о тебе вспомнят. Прибеги, прискачи, спаси. Подумай сам, куда всё катится. Как всё навернется. Если ты не позаботишься о всём. Не твоя это забота - всё, ты ведь не Бог, тоже. О себе позаботься, о близких. Незаметности не теряй - главное твое преимущество. Пока незаметен - свободен. Ни у какого царя - такого нет. Присматривайся, думай, жди. Дай времени пройти, дай событию состояться. У Неба не с тобой, у Неба с царями счеты.

Стук ли в дверь, зов ближний и дальний. Слово вкрадчивое, злобная угроза. Никому не верь, ничего не бойся. Выжидай всегда. Никогда не отвечай сразу. Думай, отвечать вообще стоит-ли. И зачем тебе это нужно. Сам веди игру, а не будь в ней вещью. Небо поможет тебе, если ты неглуп. И ты неглуп, когда веришь, что Небо желает помочь. Сколько раз меня, беспутного дурака (Янь Ши) выручали. Признательность едва позволяет удержать слёз..

С Империей Цзинь вышло иначе. Время пришло, счета выставили, отсчет пошел. Император Ай-Цзун тщетно заламывал руки, собирая Военный Совет. Потные лица изображали усердие, но в глазах туманилась безразличность. Генералы остались зрителями.

Не сделав ничего, чтобы удержать монголов на Ханьшуй.

Войска колебались, народ разбегался, и делал правильно.

Император взмолился

Что делать!

Вот что ему ответили генералы

ЦЗИНЬ ШИ:

Монгольское войско, предприняв отдаленный путь, весьма изнурилось. Теперь мы должны разместить войска по крепости вокруг столицы и отправить полководцев для охранения Лояна, Тунгуаня и Хуаймэня.

Надлежит в избытке запастись хлебом и, укрепив города в области Хэнаньской, оставить поля пустыми. Наконец, следует повелеть жителям не вошедшим в города, защищаться в горных крепостцах.

Тогда неприятель будет не в состоянии сделать нападения и дать сражение в открытом поле. Войско неприятельское, ослабевшее духом по окончании съестных припасов, без сражения с нашей стороны само удалится.

Само пройдет. И народ пусть сам защищается.

А ведь для прокорма именно их, с народа сотню лет спускали четыре шкуры. Выслушав советы, сын Неба едва не изменился в лице:

Прошло 20 лет, как мы переселились на юг. Народ утратил поля и дома. Распродал жен и детей, доставляя припасы для войска. В мирное время у нас находилось более двухсот тысяч войска.

Но ныне, когда подступил неприятель, мы не можем сражаться с ним, мы хотим только защищать Бянь-цзин (Кайфын). Положим, что столица останется, но составит ли она государство?

И что скажут обо мне подданные?

Все молчали.

Существование и погибель государства, зависят от воли Неба. Я только не должен забывать народ.

Заключил Ай-Цзун, будучи полностью прав, и бессилен.

Мне же тогда, больше всего хотелось вновь побывать в "Трех Обезьянах". Послушать речи двух омерзительных подстрекателей, лицемеров. Вынудивших меня на откровенность и сдавших властям. Что они (или такие же) там, я не сомневался. Для подобных казенной жратвы не жалеют. И уже после, удалось выяснить, что всех посетителей заведения забрали на стены.

Потому что других людей нет.

Как им сказали люди подобные мне. Что исполняют приказы тех, кому никого никогда не жалко. Потому что жалко только себя.

Отчего и их, никто, никогда, не жалеет.

Подписывайтесь на канал. Продолжение следует..