Сегодня существует множество способов введения личностных расстройств в норму поведения. Наряду с всепоглощающей тенденцией к нарциссизму, которой способствует ведение соцсетей, осуществляются попытки введения антисоциального поведения в норму.
Попытки введения антисоциального (асоциального) поведения в норму обычно представляют собой процессы «нормализации» или «романтизации» действий, нарушающих общественные, правовые и моральные устои. В клиническом контексте это напрямую связано с диссоциальным (антисоциальным) расстройством личности, когда человек игнорирует права окружающих, проявляет импульсивность и не испытывает раскаяния.
Такие попытки могут проявляться через:
Социальные сети и медиа: Создание контента, который выставляет деструктивные, агрессивные или опасные поступки как проявление силы, «бунтарства» или собственной уникальности.
Искажение эмпатии: Использование защитных психологических механизмов (например, рационализации), когда жестокость или манипуляции оправдываются тяжелым детством, защитой личных границ или борьбой с системой.
Анонимизация в интернете: Формирование иллюзии безнаказанности, из-за чего кибербуллинг, троллинг и оскорбления воспринимаются среди некоторых групп пользователей как безобидное развлечение, а не как психологическое насилие.
Антисоциальное расстройство личности (АРЛ) — это трудная и социальнозлокачественная проблема.
Познакомимся поближе с антисоциальной личностью.
Антисоциальное расстройство личности может принимать разнообразные формы: выражение антисоциального поведения может значительно меняться (см. DSM-III-R;АРА, 1987) — от коварства, манипуляции и эксплуатации до прямого нападения.
Представление о себе. Эти люди считают себя одинокими, независимыми и сильными. Некоторые из них полагают, что общество злоупотребляет ими и обращается с ними жестоко, и поэтому оправдывают притеснение других людей, так как считают себя притесняемыми. Другие могут просто принимать на себя роль хищника в «жестоком» мире, где нарушение правил общества является нормальным и даже желательным.
Представление о других. Они воспринимают окружающих людей либо как эксплуататоров и поэтому заслуживающих того, чтобы их также эксплуатировали, либо как слабых и уязвимых и поэтому заслуживающих роли жертвы.
Убеждения. Глубинные убеждения этих людей таковы: «Я должен быть начеку», «Я должен быть агрессором, иначе я буду жертвой». Антисоциальная личность также полагает: «Все люди — лохи или слизняки» или «Все они занимаются эксплуатацией, поэтому я тоже имею право эксплуатировать их». Такой человек полагает, что имеет право нарушать правила, которые произвольны и предназначены для защиты «имущих» от «неимущих». Эти взгляды отличаются от представлений людей с нарциссической личностью, считающих себя настолько особенными, уникальными людьми, что они стоят выше правил — привилегия, которую, по их мнению, все должны признавать и уважать.
Их условное убеждение: «Если я не буду помыкать людьми (манипулировать ими, эксплуатировать их, даже нападать на них), я никогда не получу то, что заслуживаю». Инструментальные,или императивные, убеждения: «Хватай другого, пока он не схватил тебя», «Теперь твоя очередь», «Возьми это, ты этого заслуживаешь».
Стратегия. Основные стратегии делятся на два класса. Откровенно антисоциальная личность открыто нападает, грабит и обманывает людей. Более тонкий тип — «ловкий мошенник» — стремится привлечь других людей и с помощью проницательной, тонкой манипуляции эксплуатировать или обманывать их.
Эмоции. Единственное открытое проявление эмоций — гнев по поводу того, что окружающие люди имеют что-то такое, чего у них (антисоциальных личностей) нет, но чего они, конечно, гораздо больше заслуживают(Aaron Beck, Arthur Freeman. Cognitive Therapy of Personality Disorders, 1990).
или Беседа о вещах, в которых оба собеседника могут ошибаться
ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ ЗАМЕЧАНИЕ АВТОРА
Прежде чем читатель войдёт в подвал вместе с братом Адемаром, автор считает долгом предупредить: история, которую вы держите в руках, не имеет правильного ответа.
Это не оговорка и не художественный приём. Это честное описание содержимого.
Некоторые истории устроены так, что в конце становится ясно: вот кто был прав. Читатель закрывает книгу с ощущением удовлетворённой определённости, идёт пить вино и думает о другом. Это хорошие истории, и автор написал некоторые из них с удовольствием.
Эта — другая.
В этой истории два человека с примерно одинаковым умом, примерно одинаковой искренностью и примерно одинаковым количеством оснований для своих убеждений задают друг другу вопросы, от которых у обоих болит голова. В конце каждый остаётся при своём — только с большей ясностью о том, что именно он знает, чего не знает и почему это различие важно.
Читатель, желающий узнать, кто из них прав — Церковь или еретики — найдёт множество других текстов. Там же, в этом подвале, несколько сотен лет назад, двое людей занимались другим.
Они беседовали.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДЕНЬ ПЕРВЫЙ
Глава I. В которой брат Адемар получает поручение и не вполне рад ему
Епископ Гийом де Сен-Поль был человеком основательным, добросовестным и несколько менее умным, чем ему казалось — что, впрочем, является описанием большинства людей, включая автора этих строк.
Брат Адемар обнаружил его за обеденным столом в большой зале, окружённого свитками, помощниками и тарелкой тушёной репы, которой он, судя по всему, не замечал.
— Брат Адемар, — сказал епископ, поднявшись с видом человека, давно ожидавшего конкретного гостя, — прекрасно, что вы здесь. У меня к вам деликатное поручение.
— Слушаю вас, ваше преосвященство.
— В нашем подвале сидит еретик, — сообщил епископ тоном, которым другие люди говорят «у меня протекает крыша». — Молодой. Образованный. Вальденсианец из Лиона. Его зовут Пьер де Во. Мы взяли его с письмами.
— Понятно. Что именно вам от меня требуется?
Епископ помолчал с видом человека, формулирующего трудное.
— Брат Адемар, вы известны тем, что умеете разговаривать с людьми. Особенно с упрямыми людьми. Что вы задаёте им вопросы, и они — ну, как-то приходят к разным выводам.
— Иногда, — осторожно уточнил брат Адемар.
— Именно. Мне нужно, чтобы Пьер де Во пришёл к выводу об отречении. У нас через четыре дня инквизиционный трибунал. Если он отречётся до трибунала — всё значительно проще для всех.
Брат Адемар помолчал.
— Ваше преосвященство, позвольте уточнить. Вы хотите, чтобы я помог человеку честно пересмотреть его убеждения — или чтобы я добился от него подписи под отречением?
Епископ посмотрел на него с лёгким раздражением.
— Это разные вещи?
— Принципиально.
Долгая пауза. Тушёная репа остывала.
— Разговаривайте с ним как умеете, — сказал епископ наконец. — Только результат мне нужен через три дня.
Брат Адемар поклонился и пошёл в подвал. По дороге он думал о том, что именно ему предстоит. Убедить человека в истинности того, во что сам убеждён — это одно. Убедить человека в истинности того, в чём сам не вполне уверен — это другое. Добиться видимости убеждённости без самого убеждения — это третье, и этим он заниматься не собирался.
О том, что сам он не вполне уверен в некоторых вещах — брат Адемар предпочитал думать в тихие часы после заутрени. Не сейчас.
Глава II. В которой описывается подвал и человек в нём
Камера в подвале епископского дома была устроена с той минималистичной суровостью, которая свидетельствует не о злобе, а об отсутствии фантазии: каменные стены, соломенная подстилка, деревянная скамья, узкое окошко под потолком, сквозь которое просачивался серый дневной свет, совершенно недостаточный для чтения. Последнее обстоятельство, вероятно, и было задумано.
Пьер де Во сидел на скамье и читал.
Он держал книгу так близко к свету из окошка, как только возможно — почти запрокинув голову, — и при этом умудрялся выглядеть совершенно непринуждённо. Был он лет двадцати семи, худощавый, с тёмными кругами под глазами, которые больше говорили о привычке читать ночью, чем о страдании.
Когда дверь открылась и вошёл брат Адемар, Пьер де Во посмотрел на него с вежливым интересом — таким, с каким смотрят на нового человека на публичной лекции, а не на тюремщика.
— Добрый день, — сказал он. — Вы не из инквизиции.
— С чего вы взяли? — спросил брат Адемар, оглядывая камеру в поисках места, куда можно было бы сесть. Мест было два: скамья, занятая Пьером, и пол.
— Инквизиторы входят иначе. — Пьер сдвинулся на скамье и жестом пригласил. — Они заходят так, чтобы сразу занять максимальное пространство. Вы вошли как человек, изучающий незнакомую комнату. Это другое.
— Наблюдательно, — сказал брат Адемар и сел. — Меня зовут Адемар. Брат-доминиканец.
— Пьер де Во. Еретик. — Он произнёс это без иронии и без самоуничижения — как профессию. — Что вам от меня нужно, брат Адемар?
— Поговорить.
— О чём?
— Для начала — о том, во что вы верите и почему. Потом — посмотрим.
Пьер де Во закрыл книгу и посмотрел на монаха с тем выражением, которое у умных людей означает «я вас слушаю, но оставляю за собой право удивиться».
— Обычно ко мне приходят переубеждать. Это звучит иначе.
— Я знаю, — сказал брат Адемар. — Поэтому и говорю иначе.
Небольшая пауза.
— Хорошо, — сказал Пьер. — С чего вы хотите начать?
— С вас. Расскажите мне: как вы стали вальденсианцем?
Глава III. В которой Пьер рассказывает, а брат Адемар слушает
Пьер де Во говорил хорошо — ровно, без патетики, с точными словами и чёткими паузами там, где пауза нужна. Брат Адемар слушал, не перебивая, что Пьер, судя по лёгкому удивлению на его лице, оценил.
История была в общих чертах знакома: небогатая семья в Лионе, ранняя встреча с общиной «бедных людей», которые читали Писание вслух на разговорном языке, давали хлеб тем, у кого его не было, и не требовали за это платы. Потом — книги. Потом — вопросы. Потом — ответы, которые расходились с тем, чему учила Церковь.
— Понятно, — сказал брат Адемар, когда Пьер закончил. — Позвольте вопрос. Вы сказали, что «ответы расходились с тем, чему учила Церковь». Это вы обнаружили сами — или вам кто-то на это указал?
Пьер задумался.
— Сначала — сам. Потом нашёл людей, которые думали так же.
— А могло быть иначе? Вы читали бы те же тексты и не обнаружили бы расхождения?
— Наверное, нет. Расхождение там очевидное.
— Для вас — очевидное. Миллион людей читают те же тексты и расхождения не видят.
Пьер помолчал.
— Значит, либо они читают невнимательно, — сказал он медленно, — либо я читаю... предвзято.
— Или третий вариант, — предложил брат Адемар. — Слово «очевидное» означает разное в зависимости от того, что вы уже думаете. Расхождение видят те, кто уже ищет расхождение.
— Это подрывает всякое чтение текстов, — заметил Пьер без раздражения, скорее с интересом. — Если предположить, что интерпретация зависит от установки читателя.
— Подрывает. Именно поэтому это важный вопрос.
Пьер де Во поднял на него взгляд.
— Вы задаёте мне вопросы, которые одинаково применимы к вам самому.
— Я знаю, — сказал брат Адемар спокойно.
Маленькая пауза — более насыщенная, чем предыдущие.
— Интересно, — сказал Пьер. — Тогда позвольте и мне вопрос.
— Пожалуйста.
— Как вы стали доминиканцем?
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ДЕНЬ ВТОРОЙ
Глава IV. В которой Пьер задаёт вопросы, а брат Адемар честно на них отвечает
На следующий день брат Адемар пришёл раньше, чем предыдущий раз. Он принёс хлеб и кусок сыра — не потому что это было обязательно, а потому что человеку, ведущему разговор на пустой желудок, труднее думать о тонких различиях, а не о еде. Это было практическое соображение, а не жест милосердия, хотя разница между ними в данном случае не вполне очевидна.
Пьер де Во принял еду с кивком и немедленно вернулся к вопросу, на котором они остановились вчера.
— Итак. Как вы стали доминиканцем?
— Мне было семнадцать лет, — сказал брат Адемар. — Я был способным студентом и хотел понимать мир. Орден предлагал книги, учителей и разговоры о важных вещах. Я вступил.
— Вы верили?
— Я рос в вере. Она была для меня таким же свойством мира, как то, что земля твёрдая.
— То есть вы не выбирали веру — вы её получили.
— Да, — сказал брат Адемар без колебания. — Как и все. Я не знаю ни одного человека, который в какой-то момент рассмотрел все религиозные системы, тщательно взвесил свидетельства и сделал выбор. Люди получают веру от своей среды.
— И вы не видите в этом проблемы?
— Я вижу в этом факт. Проблемой это становится только тогда, когда человек полагает, что выбирал, хотя не выбирал.
Пьер снова посмотрел на него с тем же оценивающим интересом.
— Я хочу задать вам вопрос, который считаю важным. Вы ответите честно?
— Постараюсь.
— Если бы вы родились в Александрии. В мусульманской семье. С тем же умом, той же искренностью, той же склонностью к вопросам. Как вы думаете — вы пришли бы к той же вере?
Брат Адемар не ответил сразу.
Это была хорошая пауза — не замешательства, а настоящего обдумывания. Пьер ждал без нетерпения.
— Нет, — сказал наконец брат Адемар. — Вероятно, нет.
— Это не беспокоит вас?
— Беспокоит, — ответил тот просто. — Это беспокоило меня задолго до нашей встречи.
— И?
— И я пока не нашёл хорошего ответа. Могу рассказать вам ответы, которые я нахожу недостаточными — если вам интересно.
Пьер де Во медленно улыбнулся — впервые за два дня.
— Это честно.
— У меня есть встречный вопрос, — сказал брат Адемар. — Если бы вы родились в той же Александрии — с тем же умом и той же склонностью к сомнению в официальной версии, — вы стали бы суфием или суннитским реформатором?
Симметрия. Вопрос об Александрии.
Долгая пауза.
— Вероятно, — сказал Пьер медленно.
— Значит, ваш метод — сомневаться в официальном — тоже не ведёт к одному конкретному убеждению. Он ведёт к позиции относительно существующей системы, которая меняется от контекста к контексту.
Пьер де Во несколько секунд смотрел перед собой.
— Вы только что применили мой вопрос ко мне самому.
— Я знаю. Симметрия должна работать в обе стороны, иначе это не симметрия.
Глава V. В которой оба собеседника обнаруживают нечто неудобное
— Хорошо, — сказал Пьер, и по его тону было слышно, что он принял какое-то решение. — Тогда давайте говорить честно. Не вы пришли убеждать меня. И не я — вас. Мы оба исследуем.
— Согласен.
— Тогда: на чём стоит ваша вера? Не вера Церкви — ваша личная. На каком основании вы считаете её истинной?
Брат Адемар помолчал.
— На трёх основаниях, — сказал он наконец. — Первое: у меня есть личный опыт, который я интерпретирую как присутствие Бога. Второе: я нахожу христианское богословие интеллектуально последовательным — оно объясняет многое, что иначе необъяснимо. Третье: это вера людей, которых я уважаю и которые прожили по ней жизнь достойно.
— Первое: личный опыт, — повторил Пьер. — Вы знаете, что люди, верующие в совершенно противоположное, описывают столь же убедительный личный опыт?
— Знаю.
— Что это говорит об этом методе?
— Что он не является надёжным отдельно. Личный опыт подтверждает то, во что мы уже склонны верить. Он не является независимым свидетельством.
— Отлично. Второе: интеллектуальная последовательность. Ислам тоже интеллектуально последователен. Платонизм тоже. Добросовестный манихей скажет вам то же самое о своей системе.
— Да.
— Значит, последовательность сама по себе — не критерий истинности. Только критерий внутреннего качества системы.
— Согласен.
— Третье, — сказал Пьер чуть тише. — Это вера людей, которых вы уважаете. — Он сделал паузу. — Это же основание было у меня, когда я вступил в общину. Я видел людей, живущих чисто и достойно. Я им верил. Это вас не беспокоит?
— Беспокоит, — сказал брат Адемар.
Они помолчали.
В узкое окно под потолком падал серый свет, похожий на свет любого пасмурного дня где угодно. Снаружи было слышно, как кто-то идёт по двору.
— Вы заметили, — сказал Пьер наконец, — что ни одно из ваших оснований не является основанием, которого было бы достаточно, если бы оно принадлежало мне?
Брат Адемар очень медленно кивнул.
— Да. Я это заметил.
— Это то, что я называю асимметрией, — сказал Пьер. Не торжествующе — скорее устало. — Мы применяем к чужим убеждениям более строгий стандарт, чем к своим. Это почти универсально. Я делаю то же самое.
— Как так?
— Я требую от Церкви доказательств, которые я сам не могу предъявить для своих убеждений. Я знаю, что Бог хочет бедности и прямого чтения Писания, потому что... — Пьер остановился. — Потому что мне это кажется очевидным. Потому что так жили люди, которых я уважаю. Потому что это согласуется внутренне.
— Те же три основания, — негромко заметил брат Адемар.
Тишина была такой, что было слышно дыхание.
— Те же три основания, — согласился Пьер.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ДЕНЬ ТРЕТИЙ
Глава VI. В которой разговор касается вещей, которые трудно назвать
На третий день брат Адемар пришёл раньше обычного и застал Пьера не за чтением, а просто сидящим и смотрящим в стену. Это было, пожалуй, первый раз, когда он выглядел как человек, у которого болит голова — не от плохого сна, а от мыслей.
— Я думал ночью, — сказал Пьер без предисловий.
— Я тоже, — признал брат Адемар.
— Я думал о том, что вы сказали про метод. Что метод «сомневаться в официальном» не ведёт к одному убеждению — он ведёт к позиции несогласия, которая наполняется разным содержанием. — Пьер помолчал. — Это правда. Но это также правда для метода «принять официальное».
— Совершенно верно.
— Тогда мой вопрос вот в чём, — сказал Пьер и посмотрел на него прямо. — Если ни один метод не даёт надёжного пути к истине — что мне делать с моими убеждениями? Отречься не потому что они неверны, а потому что я не могу доказать, что они верны?
Брат Адемар не ответил сразу.
— Это важный вопрос, — сказал он наконец. — Я хочу убедиться, что понимаю его правильно. Вы спрашиваете: если нельзя быть уверенным, следует ли вести себя так, как если бы вы были уверены?
— Да. Примерно так.
— Вот мой ответ — и я говорю его как человек, который не уверен в нём сам. Мне кажется, что нельзя жить вовсе без убеждений, на которые опираешься. Нельзя действовать из пустоты. Но это не значит, что нужно притворяться, что твои убеждения доказаны лучше, чем они доказаны. Можно держать убеждение — и одновременно знать его статус. Знать, что это твоя лучшая версия понимания мира, а не сама истина.
— Легко говорить, — сказал Пьер тихо, и в его голосе впервые прозвучало что-то, что не было академическим. — Когда ставки — это ваша жизнь — это другое.
Пауза.
— Я знаю, — сказал брат Адемар. — Это несправедливо.
— Да.
— Пьер, — сказал брат Адемар, помолчав. — Я хочу спросить вас о другом. Не о том, верны ли ваши убеждения. А о том, как они устроены. Что могло бы убедить вас, что Церковь права — что вы ошиблись?
Пьер ответил, почти не думая:
— Если бы я увидел, что жизнь по её правилам ведёт к большему добру для большего числа людей. Если бы клир жил так, как требует от мирян. Если бы деньги за отпущение грехов прекратили брать.
Брат Адемар поднял взгляд.
— Вы ответили конкретно.
— Я думал об этом, — сказал Пьер.
— Теперь я задам вам тот же вопрос, который вы, вероятно, зададите мне. — Брат Адемар сделал паузу. — Что могло бы убедить меня, что Церковь неправа — что я ошибаюсь?
Молчание было долгим.
— Вы молчите дольше, — заметил Пьер без обвинения.
— Да, — признал брат Адемар. — И это само по себе информация.
Глава VII. В которой поднимается вопрос идентичности
— Можно мне задать вам личный вопрос? — спросил Пьер.
— Да.
— Если вы допустите, что ваши основания для веры недостаточны — что изменится в вашей жизни?
Брат Адемар несколько секунд смотрел в стену.
— Почти всё, — сказал он наконец. — Мой орден. Мой монастырь. Моя работа. Моё место в мире.
— То есть это не просто убеждение. Это — вы.
— Да.
— Тогда вот вопрос, который меня занимает, — сказал Пьер. — Мы оба знаем, что когда убеждение становится частью личности — его очень трудно пересмотреть, не потому что у него нет слабых мест, а потому что это больно. Как вы доверяете своим собственным выводам, если знаете, что вам очень дорого прийти именно к этому выводу?
— Не доверяю полностью, — сказал брат Адемар. — Именно поэтому я говорю с людьми. В том числе — с вами.
Пьер помолчал.
— У меня та же проблема, — сказал он наконец. — Я не могу отречься, потому что это значило бы... — Он остановился. — Знаете, что это значило бы? Не просто «я передумал». Это значило бы, что я предал людей, которые погибли за эти убеждения. Что их смерть была бессмысленна.
— Я понимаю, — сказал брат Адемар тихо.
— Это не эпистемический аргумент, — сказал Пьер с горькой точностью. — Я знаю, что это не эпистемический аргумент. То, что люди погибли за убеждение, не делает убеждение верным. Но оно делает его... другим. Оно кладёт на него вес, который нельзя снять одним вопросом.
— Да, — согласился брат Адемар. — Это называется моральной нагрузкой на убеждение. Это реально. И это честно — признать, что она у вас есть.
— Значит, вот ситуация, — сказал Пьер медленно. — Вы не можете полностью доверять своим выводам, потому что вам дорого прийти к правильному из них. Я не могу полностью доверять своим выводам по той же причине. Оба мы имеем основания, которые симметричны и при этом не являются достаточными. Чем мы тогда занимаемся?
— Лучшим, что можем, — сказал брат Адемар. — Это честный ответ, но не торжественный.
— Да, — сказал Пьер. — Нечестного ответа я от вас не ожидал.
Глава VIII. В которой происходит то, чего не предполагало поручение
На исходе третьего часа разговора брат Адемар сказал:
— Пьер, я должен сказать вам кое-что напрямую. Меня прислали с намерением, что вы отречётесь.
— Я знал.
— Я не могу этого добиться тем способом, который считаю честным. Потому что честный разговор — это разговор, в котором любой вывод возможен. Я не могу задавать вам вопросы, заранее зная, к какому выводу они должны привести. Это не вопросы — это ловушки с красивым оформлением.
Пьер де Во долго смотрел на него.
— Почему вы мне это говорите?
— Потому что вы умный человек и в любом случае это поняли бы. И потому что если бы я этого не сказал — я бы применял к себе другой стандарт, чем к вам.
Молчание.
— Брат Адемар, — сказал Пьер наконец, — я хочу сказать вам кое-что. За три дня вы были первым человеком здесь, который разговаривал со мной как с человеком, способным думать. Не как с заблудшей овцой. Не как с опасным смутьяном. Просто как с человеком.
— Это единственный вид разговора, который мне интересен, — сказал брат Адемар.
— Я не отрекусь, — сказал Пьер просто. — Не потому что убеждения доказаны. А потому что не убеждён, что ошибаюсь. А делать вид, что убеждён — этому я не могу найти оправдания.
— Я понимаю.
— Что с этим будет?
— Я скажу епископу, что разговор состоялся. Что у меня нет оснований считать вас глупым или злонамеренным. — Брат Адемар помолчал. — Это, вероятно, не изменит решения трибунала.
— Я знаю.
Они сидели ещё немного в тишине, которая уже не была неловкой — скорее, такой, какая бывает между двумя людьми, которые сказали друг другу примерно всё, что могли.
— Последний вопрос, — сказал Пьер. — Чисто из любопытства. На сколько из десяти вы уверены в своей вере?
Брат Адемар подумал.
— На семь.
— Я уверен в своих убеждениях тоже на семь, — сказал Пьер. — Интересно.
— Что интересно?
— Что у нас одинаковый счёт. — Пьер чуть улыбнулся. — И что мы из-за этого, видимо, не можем договориться.
— Это не совсем верно, — заметил брат Адемар. — Мы договорились о многом. Просто не о том, о чём меня просили.
ЭПИЛОГ
О том, что случилось дальше
Трибунал состоялся через день. Брат Адемар дал показания о том, что разговор с Пьером де Во состоялся, что обвиняемый излагал свои убеждения связно, без признаков сумасшествия или злого умысла, и что склонить его к отречению не представилось возможным.
На вопрос инквизитора — «Считаете ли вы его опасным?» — брат Адемар ответил, что считает его человеком с ясным умом и последовательными убеждениями. На вопрос «Это разные вещи?» — ответил, что в некотором смысле — противоположные.
Приговор был смягчён до пожизненного монастырского заключения — что в тогдашних обстоятельствах считалось исходом почти благоприятным. Историки позднейших веков сочтут это мрачным; люди того времени — относительной удачей. Оба будут правы в своём контексте, что само по себе кое-что говорит о природе суждений.
Брат Адемар вышел из епископского дома под мелкий серый дождь и долго стоял под навесом у ворот, не уходя.
Мимо прошёл стражник, потом — послушник с охапкой дров, потом — кот неопределённого цвета, у которого, судя по всему, не было никаких убеждений ни о чём, кроме дождя, который он не одобрял.
Брат Адемар подумал о семи из десяти.
Семь из десяти
Он подумал о том, что три дня назад молодой человек в подвале задал ему вопрос, на который у него нет хорошего ответа. Он подумал о том, что сам задаёт людям такие вопросы уже много лет — и что это первый раз, когда кто-то так же ловко задал их ему.
Он подумал о том, что это, вероятно, хорошо. Человек, который задаёт вопросы, не применяя их к себе — это не философ. Это адвокат с философскими манерами.
Дождь усилился.
Брат Адемар поднял капюшон и наконец пошёл. Куда именно — он и сам точно не знал, что тоже, наверное, что-то говорило о сегодняшнем дне.
Пьер де Во в это время, предположительно, читал — в той же камере, с той же книгой, в том же неудобном свете.
Они оба думали примерно об одном и том же. Это не сделало ни одного из них правым. Но это сделало их обоих немного честнее.
Что, если подумать, и есть самое большее, на что может рассчитывать хороший разговор.
Рассказ четвёртый из сборника «Записки брата Адемара»
ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА К ЭТОМУ РАССКАЗУ
Читатель, привыкший к брату Адемару, обнаружит его в этом рассказе лишь в самом конце — и только потому, что Гильберт его нашёл и рассказал ему всё сам. Это важное уточнение, поскольку без него читатель мог бы решить, что брат Адемар сидел в монастыре и ждал, пока ученик вернётся с поучительной историей, — что было бы неверным представлением о монастырской жизни в целом и о брате Адемаре в частности.
Что касается Гильберта — ему в эту пору было около двадцати восьми лет, он умел задавать вопросы достаточно хорошо, чтобы иногда получать неожиданные ответы, и недостаточно хорошо, чтобы всегда понимать, что с ними делать. Это примерно тот уровень мастерства, при котором происходят самые интересные вещи.
---
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ,
в которой лошадь теряет подкову в самый неподходящий момент,
что, впрочем, является единственным подходящим моментом для потери подковы
Глава I. В которой Гильберт оказывается в деревне
Деревня Крё располагалась в низине между двумя холмами и производила впечатление места, которое однажды решило никуда не торопиться и с тех пор придерживалось этого решения с завидным постоянством. Несколько десятков домов. Церковь с покосившимся крестом. Мельница у ручья. Запах навоза, который ранней весной достигает особенной выразительности, недоступной более изысканным временам года.
Гильберт оказался здесь не по собственному желанию. Монастырь отправил его в Вильнёв с письмом; письмо было доставлено; на обратном пути лошадь потеряла подкову ровно посередине между Вильнёвом и монастырём, то есть в наиболее неудобном из возможных мест. Ближайший кузнец обнаружился в Крё. Пока кузнец возился с подковой, Гильберт сидел на заборе, смотрел на деревенскую жизнь и слушал.
Деревенская жизнь в это утро была сосредоточена вокруг одного предмета.
— Сказал — пожар будет, — говорил кузнец, не отрываясь от работы. — Этим летом. Ещё сегодня утром сказал.
— Бернар сказал? — уточнил кто-то с другой стороны забора.
— Бернар. Кто ещё.
— Бернар зря не говорит.
— То-то и оно.
Гильберт посмотрел на деревню с новым интересом.
— Это тот знахарь? — спросил он. — Который предсказывает?
Кузнец поднял голову. Осмотрел монаха с профессиональным спокойствием человека, которого трудно удивить.
— Он самый. Три недели назад три предсказания подряд — все три сбылись. Деревенский голова уже думает, не написать ли в епископство.
— А что именно предсказал?
— Что у Маргариты-вдовы в апреле гость объявится. Объявился — племянник мужа из Тулузы. Что у мельника поломка будет. Была — колесо треснуло. Что отец Гийом заболеет и выздоровеет до Пятидесятницы. Заболел, выздоровел.
— Три правильных предсказания, — сказал Гильберт.
— Три! — с некоторым торжеством подтвердил кузнец.
Гильберт помолчал секунду.
— А неправильные были?
Кузнец посмотрел на него так, словно Гильберт спросил о чём-то совершенно постороннем — например, о погоде в Константинополе.
— Бернар зря не говорит, — повторил он и снова наклонился над подковой.
Гильберт слез с забора.
Подкова была ещё не готова.
— А где он живёт?
---
Глава II. В которой Гильберт знакомится с Бернаром
Дом Бернара стоял на краю деревни — достаточно далеко от остальных, чтобы это не казалось случайным. Трав под потолком было ровно столько, сколько нужно, чтобы помещение пахло правильно. Горшочков на столе — достаточно, чтобы производить впечатление, но не настолько много, чтобы казалось, будто хозяин старается. В общем, обстановка была обдумана жизнью, а не замыслом, что куда убедительнее.
Сам Бернар оказался человеком лет шестидесяти с круглым лицом, аккуратной седой бородой и манерой держаться прямо, которая встречается у людей, привыкших к тому, что к ним идут за советом. Когда Гильберт вошёл, он сортировал что-то в горшочках, не оборачиваясь.
— Из монастыря, — сказал он. — Про предсказания.
— Да, — сказал Гильберт. — Откуда вы знаете?
— Лошадь у кузнеца, молодой монах с пером за ухом. — Бернар обернулся. — Присаживайтесь.
Гильберт сел.
— Расскажите мне о трёх предсказаниях, — сказал он. — Просто как это происходило.
Бернар помолчал — недолго, только чтобы решить, в каком порядке говорить.
— С Маргаритой. Я увидел её в начале марта. Говорила, что одна с тех пор, как муж умер. Усталая. Из тех, кто ждёт, а не тех, кто ищет. Я посмотрел на неё и сказал: в апреле придёт гость с дороги.
— Почему именно «гость с дороги»?
— Потому что ей нужно было что-то ждать. Не «станет лучше», не «что-нибудь изменится» — это слова ни о чём. Гость. С дороги. Конкретно. Можно представить.
Гильберт остановил перо.
— Бернар. Вы сказали «ей нужно было что-то ждать». Вы давали ей то, что ей нужно — или предсказывали то, что случится?
Бернар посмотрел на него спокойно.
— Гость пришёл. Племянник мужа из Тулузы. В апреле.
— Я знаю. Я спрашиваю о другом.
— Я знаю, о чём вы спрашиваете. — Бернар взял горшочек, переставил на другое место. — Продолжать про остальных?
---
Глава III. В которой разговор идёт хорошо — некоторое время
— С мельником, — продолжил Бернар ровно. — Торопился. Говорил всем, что успеет до половодья. Когда человек так торопится и при этом говорит об этом вслух — он уже срезал где-нибудь, просто ещё не знает. Я сказал: в мае будет поломка.
— Это наблюдение, — сказал Гильберт. — Вы видели, что он торопится, и вывели поломку.
— Можно и так сказать.
— Тогда зачем говорить «пришло»? Снаружи все говорят: «Бернару приходит», «Бернар видит». Если это наблюдение — почему не сказать так?
— Потому что мельник уже слышал от жены «ты торопишься и срежешь», — сказал Бернар без выражения. — И не пошёл проверять колесо. Но если знахарю пришло — он идёт.
Гильберт смотрел на него.
— То есть вы нарочно.
— Я говорю то, что думаю, словами, которые слышат.
— А с отцом Гийомом?
— Кашлял с февраля. Трое до него так же кашляли, все выздоровели к Пятидесятнице. Я сказал: заболеет и выздоровеет. Он перестал бояться. Выздоровел спокойнее.
Гильберт записывал. Потом остановился.
— Бернар, сколько раз за этот год вы предсказывали что-то, что не сбылось?
— Не припомню.
— Ни одного?
— Ни одного, что на ум идёт.
— А вы записываете предсказания?
— Зачем?
Гильберт поднял голову — и здесь совершил первую ошибку. Он ничего не сказал. Просто позволил паузе произнести за него: *ну вот именно*. Это не было злостью — просто небрежностью. Пауза учителя, поймавшего ученика.
Бернар это услышал.
— Вы думаете, что я обманываю людей, — сказал он ровно.
— Нет.
— Тогда что?
Гильберт положил перо.
— Простите. Я задал вопрос с готовым ответом внутри. Это нечестно по отношению к разговору.
Бернар смотрел на него несколько секунд.
— Молодые монахи так не говорят обычно.
— Меня учили иначе. Можно заново — по-настоящему?
Пауза.
— Спрашивайте.
---
ЧАСТЬ ВТОРАЯ,
в которой выясняется, что память — нечестный счётовод,
и это открытие никого особенно не радует
Глава IV. В которой появляется деревенский голова с пирогом
Деревенский голова Ансельм вошёл без стука — это было в доме Бернара привычным делом. Увидел монаха с пером, остановился, потом решил, что это не повод уходить, и вошёл окончательно.
— Это из монастыря, — объяснил Бернар. — Приехал по делу, лошадь потеряла подкову.
— Понятно, — сказал Ансельм. — Значит, напишет епископу.
— Почему именно я? — спросил Гильберт.
— Вы из монастыря. У вас письма, перья, печать. — Ансельм сел на лавку с видом человека, который только что решил трудный вопрос. — Напишите, что в Крё живёт человек с даром. Деревне будет честь.
— А какой именно дар вы хотите в письме указать?
— Предвидения. — Ансельм посмотрел на него с лёгким удивлением. — Бернар предвидит.
— Три раза?
— Три раза подряд! Всё сбылось.
— А прежде чем эти три раза — что было?
— Ну... — Ансельм на секунду задумался. — Он и раньше говорил разное. Иногда сбывалось.
— Иногда не сбывалось?
Ансельм посмотрел на него с выражением человека, которого ведут куда-то, куда он не просил.
— Если ничего не произошло — какой смысл помнить?
Это была совершенно искренняя фраза. Гильберт записал её, потому что иначе бы, наверное, не поверил собственной памяти.
— Ансельм, — сказал он, — вот вопрос. Если я брошу монету три раза и три раза выпадет орёл — это значит, что у меня дар бросать монеты?
Ансельм открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— Это другое.
— Чем другое?
Ансельм посмотрел на Гильберта с видом человека, которого спрашивают, чем стол отличается от не-стола.
— Монета — это монета. А Бернар — это Бернар.
— Да, — согласился Гильберт. — Это разные вещи. Я хочу понять, в чём именно разница.
Ансельм встал.
— Я принёс Бернару пирог, — сообщил он, поставил на стол узелок и с достоинством вышел.
Бернар посмотрел на пирог. Потом на Гильберта.
— Вы часто вызываете у людей желание уйти? — спросил он.
— Реже, чем раньше, — честно ответил Гильберт.
---
Глава V. В которой Маргарита приносит хлеб
Маргарита зашла под вечер — принесла Бернару хлеб. Увидев монаха, не ушла, а остановилась в дверях.
— Это брат Гильберт, — сказал Бернар. — Из монастыря. Интересуется предсказаниями.
— Про гостя спросите, — сказала Маргарита сама. — Все спрашивают.
— Вы ждали кого-нибудь до того, как Бернар вам сказал? — спросил Гильберт.
— Нет. Откуда мне было знать.
— Когда племянник пришёл — вы удивились?
— Очень. Сразу вспомнила предсказание.
— А до того, как он пришёл, вы о предсказании думали?
— Иногда. Интересно было — кто же придёт?
— И как вам было от этого ожидания?
Маргарита посмотрела на него с некоторым удивлением — как на человека, который спрашивает о странном, но не неприятном.
— Хорошо. Когда ждёшь — не так тоскуешь.
— А Бернар когда-нибудь предсказывал что-то, что не сбылось?
— Не помню такого. — Маргарита поставила хлеб на стол рядом с пирогом Ансельма. — Хотя... весной он говорил, что у соседей родится мальчик.
— Родился?
— Девочка.
— Вы об этом помните?
— Только сейчас вспомнила, как вы спросили.
Она ушла. Некоторое время было тихо.
— Девочка, — сказал наконец Бернар.
— Вы помните этот случай?
— Сейчас — да. — Пауза. — До того, как она упомянула, — нет.
За окном снова прошли куры. На этот раз, кажется, те же самые, хотя с курами в этом отношении трудно быть уверенным.
— Деревня думает, что вы не ошибаетесь, — сказал Гильберт.
— Деревня помнит то, что случилось, — сказал Бернар. — Когда ничего не происходит — это не событие. Нечего помнить. — Короткая пауза. — Я это знаю.
— И вас это устраивает?
Бернар помолчал.
— Раньше устраивало.
---
Глава VI. В которой Гильберт решает, что понял картину целиком, — и ошибается
Сумерки. Бернар поставил на стол свечу. Гильберт перечитал записи.
Три предсказания разобраны. Картина сложилась: Бернар наблюдает людей, делает выводы, называет это «предчувствием», потому что так слышат лучше. Деревня помнит только удачное — Ансельм, Маргарита, все. Бернар это знает. Всё сходится.
Гильберт закрыл тетрадь.
— Бернар, — сказал он, — мне кажется, я понял. Вы тридцать лет изучаете людей. У вас хорошая наблюдательность и большой опыт. Это и есть ваш настоящий дар — только называете вы его иначе, потому что иначе не слушают. И деревня помнит лишь то, что сбылось, потому что несбывшееся — не событие. Это и есть вся история.
Бернар поднял на него взгляд.
— Нет, — сказал он.
— Нет?
— Не вся.
Гильберт остановился.
— Что я пропустил?
Бернар встал, подошёл к окну. Некоторое время смотрел на тёмный огород.
— Сегодня утром я предсказал пожар.
— Я слышал. Об этом говорят по всей деревне.
— Вы слышали, что я сказал. Но не спросили, откуда.
Гильберт подождал.
— Три первых предсказания — я что-то видел. Мельник торопится. Гийом кашляет знакомым кашлем. Маргарите нужно ждать. Там было основание. — Бернар обернулся. — А пожар — я проснулся ночью и знал. Ничего до этого не видел. Просто проснулся и знал.
— И вы уверены в этом предсказании?
— Нет. — Он сел обратно. — Совсем не уверен.
Гильберт смотрел на него.
— Тогда зачем вы его сказали?
— Мне в тот момент оно показалось очень важным. — Пауза. — И тридцать лет люди мне верят. Это трудно остановить.
За окном стояла деревенская ночь. Гильберт смотрел на закрытую тетрадь и думал, что два часа назад был уверен, что держит картину целиком. Оказалось — только половину. Ту, которую Бернар и сам хорошо понимает. Вторая половина — та, где Бернар сам запутался, — осталась за скобками именно потому, что Гильберт перестал слушать, когда решил, что понял.
Он снова открыл тетрадь.
---
Глава VII. В которой появляется отец Гийом с готовым доказательством
Священник отец Гийом появился поздним вечером — невысокий, немного торжественный, с видом человека, пришедшего по делу. Он выздоровел до Пятидесятницы, как и было предсказано, и теперь, судя по всему, чувствовал себя обязанным поддержать репутацию Бернара при любом удобном случае.
Удобный случай стоял у стола с пером.
— Бернар сказал — выздоровею. Выздоровел, — объявил он без предисловий.
— Знаю, — сказал Гильберт. — Расскажите мне, как вы болели.
Отец Гийом явно ожидал другого развития разговора.
— Кашлял, — сказал он после секундной паузы. — С февраля.
— А до февраля — здоровы были?
— Здоров.
— А в прошлом году зимой?
— Ну... немного кашлял. Прошло само.
— И позапрошлом?
— Тоже было что-то.
— И каждый раз проходило к лету?
Отец Гийом смотрел на него.
— Да, — сказал он медленно. — Каждый раз.
— То есть Бернар предсказал то, что происходит с вами каждую зиму.
— Он предсказал, что я выздоровею!
— До Пятидесятницы, — сказал Гильберт. — Примерно тогда, когда это происходило каждый год до этого.
Отец Гийом открыл рот.
— Это другое, — сказал он.
— Чем другое?
— Потому что... — Он остановился. Было видно, что «другое» — единственный аргумент, который у него есть, и он это чувствует. — Потому что Бернар сказал.
— А если бы не сказал — вы бы всё равно выздоровели?
Очень долгая пауза.
— Наверное.
— Значит, предсказание было верным не потому, что Бернар что-то знал о вашей болезни — а потому что он знал, как ваши болезни обычно заканчиваются?
Отец Гийом смотрел на Гильберта с выражением человека, у которого почва уходит из-под ног — медленно, так что ещё непонятно, падает он или просто опускается.
— Я выздоровел, — сказал он наконец с достоинством.
— Это правда, — согласился Гильберт.
— И Бернар сказал, что выздоровею.
— Тоже правда.
— Ну и вот.
Это «ну и вот» было произнесено тоном, которым обычно подводят черту под доказательством. Отец Гийом поклонился Бернару, кивнул Гильберту и ушёл.
Бернар смотрел на закрывшуюся дверь.
— Он прав, — сказал он.
— В чём именно?
— В том, что выздоровел. И в том, что я сказал, что выздоровеет. — Пауза. — А вы правы в том, что это не одно и то же.
— Но вот что интересно, — сказал Гильберт. — То, что вы ему сказали — это помогло ему болеть спокойнее?
Бернар посмотрел на него.
— Да. Он говорил, что не боялся.
— Значит, что-то настоящее всё-таки произошло.
— Только не то, что он думает, — сказал Бернар.
— Нет. Не то.
---
Глава VIII. В которой задаётся важный вопрос про будущее
— Бернар, — сказал Гильберт, — если ваше следующее предсказание не сбудется — как это изменит вашу уверенность?
— Один раз ничего не значит.
— А пять раз подряд?
— Пять раз подряд... — Бернар помолчал. — Это было бы странно.
— А на каком числе вы начали бы думать: может, это не дар?
Бернар думал долго. По-настоящему долго — не так, как думают, когда ищут уклонения, а так, как думают, когда вопрос застал врасплох.
— Не знаю, — сказал он наконец.
— Это важный ответ.
— Почему?
— Потому что если нет числа, при котором вы начали бы сомневаться — значит, никакое число не изменит убеждение. Ни пять ошибок, ни десять. Каждая будет объяснена как исключение.
— Возможно.
— Тогда что именно вы называете даром? Вот это ощущение, которое иногда приходит без наблюдения — как сегодня ночью?
— Да, — сказал Бернар медленно. — Именно это.
— И вы различаете: вот случай из наблюдения, а вот случай, когда просто пришло?
— Различаю.
— А другие?
Долгая пауза.
— Нет, — сказал Бернар. — Другие не различают.
Гильберт смотрел на него. Бернар — человек, у которого есть что-то настоящее: наблюдательность, опыт, чутьё, накопленное за тридцать лет. И это настоящее живёт в его голове под одним именем с тем, в чём он сам не уверен. До сих пор его это устраивало.
— Бернар, — сказал он, — я хочу предложить вам кое-что. Не для деревни. Для вас.
— Что?
— Записывайте предсказания. Все. Дату, что сказали, откуда взялось — из наблюдения или просто пришло, — и что вышло. Через год посмотрите отдельно на каждый тип.
— И что я узнаю?
— Не знаю. Может, что в случаях с наблюдением точнее. Может, одинаково. Но вы будете знать, а не предполагать.
Бернар сидел тихо.
— Вы понимаете, — сказал он наконец, — что если я начну это записывать — я уже не смогу не знать.
— Да, — сказал Гильберт. — Именно.
— Достать тетрадь дело не хитрое.
— Это ответ на моё предложение?
— Это значит, что раздобыть тетрадь возможно.
Они помолчали. За окном стояла деревенская ночь — с лягушками, с собакой где-то вдалеке, с запахом влажной земли.
— Гильберт, — сказал Бернар, — вот что я хочу спросить. Если выяснится, что я угадываю не больше любого умного человека — что изменится? Для деревни. Для Маргариты. Для отца Гийома.
— Для них — ничего, если вы не скажете.
— А если скажу?
— Тогда они будут знать правду.
— И им будет хуже.
— Возможно. — Пауза. — Или они научатся жить без того, чтобы кто-то знал будущее за них.
— Это долго.
— Да, — согласился Гильберт. — Долго.
Бернар кивнул — не в знак согласия, просто в знак того, что услышал.
МОСКВА, 27 марта 2026 г. Аналитический центр ВЦИОМ представляет результаты опроса россиян о вере в сверхъестественное.
Личное дело каждого
В российском обществе сложился консенсус по вопросу неприкосновенности духовной жизни. Россияне в подавляющем большинстве признают за человеком право на свободу религиозных и мировоззренческих убеждений при условии, что они не наносят вреда окружающим. Наблюдаемое единодушие обеспечивает среду, в которой личная картина мира перестает быть объектом критики, даже если она сильно отличается от общепринятой.
Сверхъестественные существа...
Полученные результаты позволяют сделать вывод, что вера в сверхъестественное служит своеобразным индикатором наших страхов и зависит от того, насколько уязвимым к внешним угрозам себя чувствует человек. Вероятно, по этой причине наибольшим доверием россиян заручились духи и божества, призванные защищать человека. В частности, две трети наших сограждан допускают существование высших сил или святых, оберегающих человека в опасности, в пути или в бою, а более половины верят в духов и божеств, покровительствующих военным. Впрочем, потребность в своеобразном «незримом щите» присутствует не только на передовой, но и дома. Каждый второй россиянин допускает существование домового, или духа-покровителя, присматривающего за порядком и оберегающего домочадцев.
Примечательно также, что вера в духов, покровительствующих детям и животным, распространена в российском обществе больше, чем вера в абстрактных духов природы и урожая. Вероятно, такая избирательность верований объясняется сменой приоритетов: коллективный страх перед природной стихией, когда-то грозившей голодом всей общине, сменился тревогой за тех, кто особенно нуждается в защите.
Прочное место в общественном сознании занимает также вера в экстраординарные способности человека: почти каждый второй россиянин допускает существование людей, наделенных даром предвидения.
Наиболее хрупкой видится вера россиян в мифологических персонажей славянского фольклора: каждый третий допускает существование леших, каждый пятый — русалок. Эти образы скорее закрепились в статусе сказочных архетипов, но никак не сакральных сил, способных диктовать человеку правила поведения на природе.
...и силы
Не менее распространены в российском обществе и различного рода магические практики, обращение к которым связано в первую очередь с желанием оздоровиться и обрести контроль над своей судьбой. Так, шесть из десяти опрошенный посещали священные целебные источники, каждый второй читал гороскопы или обращался к астрологу, а более трети наших сограждан прибегали к гаданию. Не уступает в популярности гаданию и посещение священных мест с целью поклонения богам или духам, чего нельзя сказать о целителях и жрецах, к помощи которых обращался только каждый седьмой. Наконец, заметную роль в жизни многих россиян играет защитная атрибутика: каждый четвертый опрошенный носит обереги, амулеты и украшения, связанные с поклонением духам или природным силам.
Мистика без границ
Сверхъестественное глубоко укоренено в нашей повседневности: в жизни большинства россиян нашлось место хотя бы для одной магической практики или веры в конкретное мифическое существо.
При этом вера в сверхъестественное имеет выраженную поколенческую специфику: чем старше респондент, тем выше его готовность признать существование мистических существ. Опыт обращения к магическим практикам видится более универсальным: уровень вовлеченности стабильно высок во всех возрастных группах.
Принадлежность к религии также подкрепляет веру в мистическое: девять из десяти православных россиян допускают существование хотя бы одного мифического существа и имеют опыт обращения хотя бы к одной мистической практике из предложенного списка.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: СУД, СУДЬЯ И РАЗГОВОР О ТРЁХ И ОДНОМ
Глава VIII. В которой брат Адемар просит об аудиенции
Судья Робер де Мон принял брата Адемара поздно вечером, у себя дома, в небольшой комнате, уставленной свитками. Он выглядел как человек, которому хотелось поужинать, лечь спать и проснуться в мире, где трудных дел не существует.
— Слышал, что вы весь день расспрашивали свидетелей, — сказал он без предисловий. — Зачем?
— Из любопытства.
— Любопытство монаха в судебном деле?
— Я часто оказываюсь там, где интересно. Это профессиональный недостаток. Позвольте рассказать вам, что я узнал.
Судья Робер откинулся в кресле.
— Говорите.
Брат Адемар говорил около четверти часа. Он рассказал о трёх свидетелях — что именно каждый из них видел своими глазами. Он рассказал о том, как Клод ходил по соседям и спрашивал. Он рассказал о ноже, о кузнеце, о женщине-торговке на рынке. Судья Робер слушал, не перебивая, и лицо его постепенно теряло выражение усталости, обретая взамен выражение человека, на которого неожиданно пролилась холодная вода.
Когда брат Адемар закончил, судья некоторое время молчал.
— Три свидетеля, — сказал он наконец.
— Один источник, — ответил брат Адемар.
— Что?
— Позвольте объяснить. Когда мы говорим «три свидетеля» — мы подразумеваем трёх людей, которые видели одно и то же независимо. Трёх человек, которые пришли с разных сторон и рассказали о том, что наблюдали. Это сильное доказательство, потому что три независимых наблюдателя вряд ли ошибутся одинаково.
— Ну?
— Но в нашем случае один человек — Клод — сначала рассказал каждому из трёх, что у него пропало зерно. Потом спросил, не видел ли кто чего подозрительного. И тогда они вспомнили, что видели Жака рядом со складом. Это значит, что все трое сложили два и два уже с подсказки Клода. Один мешок с мукой, когда вам говорят «ищите мешок с мукой», — это одно. Тот же мешок без этой подсказки — совсем другое.
Судья Робер помолчал.
— Бернар говорит, что видел Жака с мешком.
— Бернар видел Жака в переулке рядом со складом с чем-то, похожим на мешок. Он не видел, как тот входил или выходил из склада. Он не знал в тот момент, что у Клода пропало зерно. Когда Клод пришёл и рассказал — Бернар «вспомнил», что видел мешок. Память склонна подстраиваться под ожидания. Это не значит, что Бернар лжёт. Он говорит то, что помнит. Но то, что он помнит, — отчасти создано Клодом.
— Это сильное утверждение.
— Да. Именно поэтому я прошу вас взвесить его, а не просто принять или отвергнуть.
Судья Робер встал и прошёлся по комнате.
— Тогда выходит, что у нас есть три свидетеля, которые по сути пересказывают версию Клода. И есть нож, о котором мельник говорил с самого начала.
— Именно. Один реальный, независимый источник — который никто не удосужился проверить.
— Кузнец подтвердит?
— Уже подтвердил. И записи есть. И женщина-торговка видела Жака с ножом в тот день.
— Почему он не сказал об этом сразу? О торговке?
— Потому что не умеет судиться. И потому что жена убрала нож, не понимая, что это важно. Они думали, что достаточно просто сказать «я не брал». Оказалось, недостаточно.
Судья Робер сел обратно и долго молчал.
— Вы понимаете, что это не доказывает невиновность мельника, — сказал он наконец. — Он мог нести нож, а потом вернуться.
— Понимаю, — сказал брат Адемар. — Именно это сказал и Клод.
— И вы что на это?
— Это возможно. Но это уже не «три свидетеля против одного», как выглядело раньше. Это версия Клода, поддержанная тремя людьми, которые говорили с ним до того как вспомнили, — против версии Жака, которая подтверждается независимым свидетелем и письменной записью кузнеца. Вопрос теперь звучит иначе.
— Как именно?
— Есть ли у нас достаточно оснований, чтобы осудить человека? Или достаточно неопределённости, чтобы его оправдать.
Долгая пауза.
— Это разные вещи, — медленно произнёс судья Робер.
— Да, — согласился брат Адемар. — Очень разные.
Глава IX. В которой судья задаёт вопрос, которого не ожидал задавать
Они помолчали некоторое время. За окном стемнело окончательно, и где-то в городе забрехала собака, которой немедленно ответили ещё несколько.
— Послушайте, — сказал судья Робер неожиданно, — а как вы вообще отличаете, когда у вас достаточно оснований, а когда нет?
Брат Адемар посмотрел на него с интересом.
— Это хороший вопрос. Вы хотите, чтобы я ответил честно или красиво?
— Честно.
— Честно — я не знаю точного порога. Никто не знает. Но я знаю несколько признаков, которые помогают.
— Каких?
— Первый: насколько источники независимы? Десять человек, видевших одно и то же с разных мест в разное время, — это сильно. Десять человек, услышавших одну и ту же историю от одного человека и пересказывающих её, — это, по существу, один источник.
— Понятно.
— Второй признак: что именно говорят свидетели? Есть разница между «я видел, как он берёт зерно» и «я видел его рядом со складом». Первое — наблюдение. Второе — наблюдение плюс вывод. Когда вывод вложен в наблюдение задним числом — это ненадёжнее.
— Задним числом — вы имеете в виду, когда уже знают, что искать?
— Именно. Бернар-гончар видел человека с мешком. Когда он узнал о пропаже зерна — он «вспомнил», что мешок был именно с зерном. Этого воспоминания не было бы, не скажи ему Клод. Это не ложь. Это просто свойство памяти.
Судья Робер потёр виски.
— Хорошо. Допустим. А третий признак?
— Третий: что бы изменилось, если бы обвиняемый был невиновен? Как выглядела бы картина в таком случае? Если она выглядит так же — это сигнал тревоги. У нас: мельник проходит мимо склада с чем-то похожим на мешок. Если он невиновен — он нёс нож, завёрнутый в мешковину. Картина — та же. Значит, то, что видели свидетели, само по себе не доказывает ни вину, ни невиновность.
Судья Робер долго смотрел в стол.
— Я всю жизнь думал, что три против одного — это убедительно.
— Три против одного убедительно. Когда это три независимых наблюдателя против одного слова. Но в нашем случае... — Брат Адемар сделал паузу. — Вы позволите задать вам один вопрос?
— Задавайте.
— Если бы Жак-мельник был невиновен, — как это выглядело бы? Что мы увидели бы? Что он говорил бы? Что говорили бы свидетели?
Пауза. Долгая.
— Он говорил бы «я не брал». Он ссылался бы на нож. Свидетели бы видели его рядом со складом...
Судья замолчал на середине. Брат Адемар не торопил его.
— ...Всё это выглядело бы точно так же, как сейчас, — закончил судья тихо.
— Да, — сказал брат Адемар.
Глава X. В которой выносится решение и брат Адемар думает о том, чего не знает
На следующее утро судья Робер де Мон объявил решение. Зал снова был полон. Клод стоял с видом человека, готового торжествовать. Жак и Агнесс стояли рядом, и Агнесс держала мужа за руку так, как держат что-то, что боятся потерять.
Судья говорил долго. Он объяснил суду, что три свидетеля видели обвиняемого рядом со складом — это факт. Он объяснил, что кузнец Рудольф подтверждает: обвиняемый забрал в тот день починенный нож. Он объяснил, что это подтверждает также женщина-торговка с рынка. Он объяснил, что показания свидетелей, при всём уважении к ним, описывают не то, что обвиняемый взял зерно, — а то, что они видели его рядом со складом, и только.
— Суд не может осудить человека на основании того, что он проходил мимо чужого склада, — сказал судья Робер. — Зерно пропало. Это факт. Кто его взял — не установлено. Обвинение снимается.
Клод вышел из ратуши с лицом человека, которому сказали, что он неправ, но он всё равно убеждён, что не неправ.
Жак вышел с лицом человека, который не совсем понимает, что произошло, но чувствует, что это хорошо.
Агнесс — та вышла и просто заплакала, прямо на ступеньках. Тихо и без красивых слов.
Брат Адемар стоял в стороне. Пьеро подошёл к нему — сияющий, как бывают сияющими дети, когда правильная сторона победила.
— Видели? — воскликнул он. — Жак оправдан! Вы это сделали!
— Я задал несколько вопросов, — поправил его брат Адемар. — Судья принял решение.
— Но Жак невиновен! Вы же сами это знаете!
Брат Адемар помолчал.
— Нет, — сказал он наконец. — Я этого не знаю.
Пьеро уставился на него.
— Как не знаете?
— Я знаю, что у суда не было достаточно оснований для осуждения. Это правда. Я знаю, что три свидетеля говорили о том, что видел один Клод. Это тоже правда. Я знаю, что нож объясняет то, что видели свидетели. Но брал ли Жак зерно — этого я не знаю. Никто не знает.
— Но тогда... тогда, может быть, виновный ушёл?
Брат Адемар посмотрел на мальчика. Пьеро смотрел на него с тем выражением, которое бывает, когда готовый ответ вдруг оказывается не таким готовым.
— Да, — сказал брат Адемар. — Может быть. Это меня беспокоит.
— И?
— И вот что: меня беспокоило бы ещё больше, если бы невиновный остался. Суд должен работать с тем, что можно доказать — а не с тем, во что верят. Это не значит, что виновные всегда наказываются. Это значит, что невиновные не наказываются на основании недостаточных доказательств. Это не одно и то же.
Пьеро переварил это.
— Несправедливо, — сказал он наконец.
— Да. Но другой несправедливости было бы больше.
Они постояли ещё немного. Жак и Агнесс уже уходили — медленно, усталые, держась за руки. Клод стоял у лавки с двумя знакомыми и, судя по всему, объяснял им, что произошло что-то неправильное.
Брат Адемар наблюдал за всем этим без удовольствия и без разочарования. Просто наблюдал.
— Вы думаете, что Клод виноват? — спросил Пьеро. — Ну, что он нарочно?
— Нет, — сказал брат Адемар. — Я думаю, что он искренне убеждён в своей правоте. Это не делает его злодеем. Это делает его человеком, который настолько уверен в чём-то, что не может представить себе, что мог ошибиться.
— А он мог?
— Зерно пропало — это правда. Он увидел Жака рядом — это он сам не видел, ему рассказали. Он ходил к соседям уже с готовой версией — и версия подтвердилась. Мог ли он ошибиться? Да. Скорее всего, он вообще не осознаёт, что сделал что-то неправильное.
— Но он испортил жизнь Жаку!
— Несколько недель. И теперь у Жака есть решение суда. Клод испортил меньше, чем мог. — Брат Адемар поднял воротник рясы — с утра задул холодный ветер. — Пойдём. Мне нужно посмотреть на лошадь и узнать, могу ли я ехать завтра.
ЭПИЛОГ
Брат Адемар уехал из Вильнёва на следующий день. Лошадь больше не хромала. Письмо было доставлено в монастырь с опозданием на два дня, что настоятель принял без особых замечаний — он уже привык к тому, что брат Адемар задерживается по дороге.
Пьеро долго потом рассказывал всем, кто хотел слушать, как приезжий монах раскрыл дело. С каждым разом история становилась чуть краше. К концу зимы монах в ней уже находил улики в навозе и видел ауру лжи вокруг свидетелей. Брат Адемар, если бы услышал, вздохнул бы и спросил, откуда у рассказчика такая уверенность в этих деталях.
Судья Робер де Мон в ту зиму изменил кое-что в своей практике. Когда к нему приходили свидетели, он теперь задавал дополнительный вопрос: «Это вы видели сами, или вам об этом сказали до того, как вы вспомнили?» Это не всегда давало ответ, но всегда давало паузу. А пауза иногда давала понимание.
Клод-бакалейщик нанял себе другого мельника. О пропаже зерна он больше не говорил публично, но было видно, что внутри он по-прежнему убеждён в правоте. Это случается. Некоторые убеждения переживают доказательства. Брат Адемар знал об этом и не считал это трагедией — только особенностью.
Жак-мельник вернулся к работе. Агнесс через несколько месяцев рассказала соседке, что самое странное в той истории было вот что: монах ни разу не сказал им, что Жак невиновен. Сказал только, что доказательств недостаточно. «Странный монах», — сказала соседка. «Правильный монах», — возразила Агнесс.
Зерно так и не нашлось. Никто никогда не узнал, куда оно делось. Возможно, Жак его взял. Возможно, нет. Это одна из тех историй, которые не имеют конца — только место, где кончаются доказательства.
Брат Адемар, уезжая, думал об этом. Его не слишком беспокоило, что он не знает правды. Его беспокоило другое — что люди так редко замечают разницу между тем, что они знают, и тем, в чём они убеждены.
Впрочем, именно поэтому у него было столько работы.
