или О том, что значит знать будущее
Рассказ четвёртый из сборника «Записки брата Адемара»
ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА К ЭТОМУ РАССКАЗУ
Читатель, привыкший к брату Адемару, обнаружит его в этом рассказе лишь в самом конце — и только потому, что Гильберт его нашёл и рассказал ему всё сам. Это важное уточнение, поскольку без него читатель мог бы решить, что брат Адемар сидел в монастыре и ждал, пока ученик вернётся с поучительной историей, — что было бы неверным представлением о монастырской жизни в целом и о брате Адемаре в частности.
Что касается Гильберта — ему в эту пору было около двадцати восьми лет, он умел задавать вопросы достаточно хорошо, чтобы иногда получать неожиданные ответы, и недостаточно хорошо, чтобы всегда понимать, что с ними делать. Это примерно тот уровень мастерства, при котором происходят самые интересные вещи.
в которой лошадь теряет подкову в самый неподходящий момент,
что, впрочем, является единственным подходящим моментом для потери подковы
Глава I. В которой Гильберт оказывается в деревне
Деревня Крё располагалась в низине между двумя холмами и производила впечатление места, которое однажды решило никуда не торопиться и с тех пор придерживалось этого решения с завидным постоянством. Несколько десятков домов. Церковь с покосившимся крестом. Мельница у ручья. Запах навоза, который ранней весной достигает особенной выразительности, недоступной более изысканным временам года.
Гильберт оказался здесь не по собственному желанию. Монастырь отправил его в Вильнёв с письмом; письмо было доставлено; на обратном пути лошадь потеряла подкову ровно посередине между Вильнёвом и монастырём, то есть в наиболее неудобном из возможных мест. Ближайший кузнец обнаружился в Крё. Пока кузнец возился с подковой, Гильберт сидел на заборе, смотрел на деревенскую жизнь и слушал.
Деревенская жизнь в это утро была сосредоточена вокруг одного предмета.
— Сказал — пожар будет, — говорил кузнец, не отрываясь от работы. — Этим летом. Ещё сегодня утром сказал.
— Бернар сказал? — уточнил кто-то с другой стороны забора.
Гильберт посмотрел на деревню с новым интересом.
— Это тот знахарь? — спросил он. — Который предсказывает?
Кузнец поднял голову. Осмотрел монаха с профессиональным спокойствием человека, которого трудно удивить.
— Он самый. Три недели назад три предсказания подряд — все три сбылись. Деревенский голова уже думает, не написать ли в епископство.
— А что именно предсказал?
— Что у Маргариты-вдовы в апреле гость объявится. Объявился — племянник мужа из Тулузы. Что у мельника поломка будет. Была — колесо треснуло. Что отец Гийом заболеет и выздоровеет до Пятидесятницы. Заболел, выздоровел.
— Три правильных предсказания, — сказал Гильберт.
— Три! — с некоторым торжеством подтвердил кузнец.
Гильберт помолчал секунду.
Кузнец посмотрел на него так, словно Гильберт спросил о чём-то совершенно постороннем — например, о погоде в Константинополе.
— Бернар зря не говорит, — повторил он и снова наклонился над подковой.
Подкова была ещё не готова.
Глава II. В которой Гильберт знакомится с Бернаром
Дом Бернара стоял на краю деревни — достаточно далеко от остальных, чтобы это не казалось случайным. Трав под потолком было ровно столько, сколько нужно, чтобы помещение пахло правильно. Горшочков на столе — достаточно, чтобы производить впечатление, но не настолько много, чтобы казалось, будто хозяин старается. В общем, обстановка была обдумана жизнью, а не замыслом, что куда убедительнее.
Сам Бернар оказался человеком лет шестидесяти с круглым лицом, аккуратной седой бородой и манерой держаться прямо, которая встречается у людей, привыкших к тому, что к ним идут за советом. Когда Гильберт вошёл, он сортировал что-то в горшочках, не оборачиваясь.
— Из монастыря, — сказал он. — Про предсказания.
— Да, — сказал Гильберт. — Откуда вы знаете?
— Лошадь у кузнеца, молодой монах с пером за ухом. — Бернар обернулся. — Присаживайтесь.
— Расскажите мне о трёх предсказаниях, — сказал он. — Просто как это происходило.
Бернар помолчал — недолго, только чтобы решить, в каком порядке говорить.
— С Маргаритой. Я увидел её в начале марта. Говорила, что одна с тех пор, как муж умер. Усталая. Из тех, кто ждёт, а не тех, кто ищет. Я посмотрел на неё и сказал: в апреле придёт гость с дороги.
— Почему именно «гость с дороги»?
— Потому что ей нужно было что-то ждать. Не «станет лучше», не «что-нибудь изменится» — это слова ни о чём. Гость. С дороги. Конкретно. Можно представить.
— Бернар. Вы сказали «ей нужно было что-то ждать». Вы давали ей то, что ей нужно — или предсказывали то, что случится?
Бернар посмотрел на него спокойно.
— Гость пришёл. Племянник мужа из Тулузы. В апреле.
— Я знаю. Я спрашиваю о другом.
— Я знаю, о чём вы спрашиваете. — Бернар взял горшочек, переставил на другое место. — Продолжать про остальных?
Глава III. В которой разговор идёт хорошо — некоторое время
— С мельником, — продолжил Бернар ровно. — Торопился. Говорил всем, что успеет до половодья. Когда человек так торопится и при этом говорит об этом вслух — он уже срезал где-нибудь, просто ещё не знает. Я сказал: в мае будет поломка.
— Это наблюдение, — сказал Гильберт. — Вы видели, что он торопится, и вывели поломку.
— Тогда зачем говорить «пришло»? Снаружи все говорят: «Бернару приходит», «Бернар видит». Если это наблюдение — почему не сказать так?
— Потому что мельник уже слышал от жены «ты торопишься и срежешь», — сказал Бернар без выражения. — И не пошёл проверять колесо. Но если знахарю пришло — он идёт.
Гильберт смотрел на него.
— Я говорю то, что думаю, словами, которые слышат.
— Кашлял с февраля. Трое до него так же кашляли, все выздоровели к Пятидесятнице. Я сказал: заболеет и выздоровеет. Он перестал бояться. Выздоровел спокойнее.
Гильберт записывал. Потом остановился.
— Бернар, сколько раз за этот год вы предсказывали что-то, что не сбылось?
— Ни одного, что на ум идёт.
— А вы записываете предсказания?
Гильберт поднял голову — и здесь совершил первую ошибку. Он ничего не сказал. Просто позволил паузе произнести за него: *ну вот именно*. Это не было злостью — просто небрежностью. Пауза учителя, поймавшего ученика.
— Вы думаете, что я обманываю людей, — сказал он ровно.
— Простите. Я задал вопрос с готовым ответом внутри. Это нечестно по отношению к разговору.
Бернар смотрел на него несколько секунд.
— Молодые монахи так не говорят обычно.
— Меня учили иначе. Можно заново — по-настоящему?
в которой выясняется, что память — нечестный счётовод,
и это открытие никого особенно не радует
Глава IV. В которой появляется деревенский голова с пирогом
Деревенский голова Ансельм вошёл без стука — это было в доме Бернара привычным делом. Увидел монаха с пером, остановился, потом решил, что это не повод уходить, и вошёл окончательно.
— Это из монастыря, — объяснил Бернар. — Приехал по делу, лошадь потеряла подкову.
— Понятно, — сказал Ансельм. — Значит, напишет епископу.
— Почему именно я? — спросил Гильберт.
— Вы из монастыря. У вас письма, перья, печать. — Ансельм сел на лавку с видом человека, который только что решил трудный вопрос. — Напишите, что в Крё живёт человек с даром. Деревне будет честь.
— А какой именно дар вы хотите в письме указать?
— Предвидения. — Ансельм посмотрел на него с лёгким удивлением. — Бернар предвидит.
— Три раза подряд! Всё сбылось.
— А прежде чем эти три раза — что было?
— Ну... — Ансельм на секунду задумался. — Он и раньше говорил разное. Иногда сбывалось.
Ансельм посмотрел на него с выражением человека, которого ведут куда-то, куда он не просил.
— Если ничего не произошло — какой смысл помнить?
Это была совершенно искренняя фраза. Гильберт записал её, потому что иначе бы, наверное, не поверил собственной памяти.
— Ансельм, — сказал он, — вот вопрос. Если я брошу монету три раза и три раза выпадет орёл — это значит, что у меня дар бросать монеты?
Ансельм открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
Ансельм посмотрел на Гильберта с видом человека, которого спрашивают, чем стол отличается от не-стола.
— Монета — это монета. А Бернар — это Бернар.
— Да, — согласился Гильберт. — Это разные вещи. Я хочу понять, в чём именно разница.
— Я принёс Бернару пирог, — сообщил он, поставил на стол узелок и с достоинством вышел.
Бернар посмотрел на пирог. Потом на Гильберта.
— Вы часто вызываете у людей желание уйти? — спросил он.
— Реже, чем раньше, — честно ответил Гильберт.
Глава V. В которой Маргарита приносит хлеб
Маргарита зашла под вечер — принесла Бернару хлеб. Увидев монаха, не ушла, а остановилась в дверях.
— Это брат Гильберт, — сказал Бернар. — Из монастыря. Интересуется предсказаниями.
— Про гостя спросите, — сказала Маргарита сама. — Все спрашивают.
— Вы ждали кого-нибудь до того, как Бернар вам сказал? — спросил Гильберт.
— Нет. Откуда мне было знать.
— Когда племянник пришёл — вы удивились?
— Очень. Сразу вспомнила предсказание.
— А до того, как он пришёл, вы о предсказании думали?
— Иногда. Интересно было — кто же придёт?
— И как вам было от этого ожидания?
Маргарита посмотрела на него с некоторым удивлением — как на человека, который спрашивает о странном, но не неприятном.
— Хорошо. Когда ждёшь — не так тоскуешь.
— А Бернар когда-нибудь предсказывал что-то, что не сбылось?
— Не помню такого. — Маргарита поставила хлеб на стол рядом с пирогом Ансельма. — Хотя... весной он говорил, что у соседей родится мальчик.
— Только сейчас вспомнила, как вы спросили.
Она ушла. Некоторое время было тихо.
— Девочка, — сказал наконец Бернар.
— Вы помните этот случай?
— Сейчас — да. — Пауза. — До того, как она упомянула, — нет.
За окном снова прошли куры. На этот раз, кажется, те же самые, хотя с курами в этом отношении трудно быть уверенным.
— Деревня думает, что вы не ошибаетесь, — сказал Гильберт.
— Деревня помнит то, что случилось, — сказал Бернар. — Когда ничего не происходит — это не событие. Нечего помнить. — Короткая пауза. — Я это знаю.
Глава VI. В которой Гильберт решает, что понял картину целиком, — и ошибается
Сумерки. Бернар поставил на стол свечу. Гильберт перечитал записи.
Три предсказания разобраны. Картина сложилась: Бернар наблюдает людей, делает выводы, называет это «предчувствием», потому что так слышат лучше. Деревня помнит только удачное — Ансельм, Маргарита, все. Бернар это знает. Всё сходится.
— Бернар, — сказал он, — мне кажется, я понял. Вы тридцать лет изучаете людей. У вас хорошая наблюдательность и большой опыт. Это и есть ваш настоящий дар — только называете вы его иначе, потому что иначе не слушают. И деревня помнит лишь то, что сбылось, потому что несбывшееся — не событие. Это и есть вся история.
Бернар поднял на него взгляд.
Бернар встал, подошёл к окну. Некоторое время смотрел на тёмный огород.
— Сегодня утром я предсказал пожар.
— Я слышал. Об этом говорят по всей деревне.
— Вы слышали, что я сказал. Но не спросили, откуда.
— Три первых предсказания — я что-то видел. Мельник торопится. Гийом кашляет знакомым кашлем. Маргарите нужно ждать. Там было основание. — Бернар обернулся. — А пожар — я проснулся ночью и знал. Ничего до этого не видел. Просто проснулся и знал.
— И вы уверены в этом предсказании?
— Нет. — Он сел обратно. — Совсем не уверен.
Гильберт смотрел на него.
— Тогда зачем вы его сказали?
— Мне в тот момент оно показалось очень важным. — Пауза. — И тридцать лет люди мне верят. Это трудно остановить.
За окном стояла деревенская ночь. Гильберт смотрел на закрытую тетрадь и думал, что два часа назад был уверен, что держит картину целиком. Оказалось — только половину. Ту, которую Бернар и сам хорошо понимает. Вторая половина — та, где Бернар сам запутался, — осталась за скобками именно потому, что Гильберт перестал слушать, когда решил, что понял.
Глава VII. В которой появляется отец Гийом с готовым доказательством
Священник отец Гийом появился поздним вечером — невысокий, немного торжественный, с видом человека, пришедшего по делу. Он выздоровел до Пятидесятницы, как и было предсказано, и теперь, судя по всему, чувствовал себя обязанным поддержать репутацию Бернара при любом удобном случае.
Удобный случай стоял у стола с пером.
— Бернар сказал — выздоровею. Выздоровел, — объявил он без предисловий.
— Знаю, — сказал Гильберт. — Расскажите мне, как вы болели.
Отец Гийом явно ожидал другого развития разговора.
— Кашлял, — сказал он после секундной паузы. — С февраля.
— А до февраля — здоровы были?
— А в прошлом году зимой?
— Ну... немного кашлял. Прошло само.
— И каждый раз проходило к лету?
Отец Гийом смотрел на него.
— Да, — сказал он медленно. — Каждый раз.
— То есть Бернар предсказал то, что происходит с вами каждую зиму.
— Он предсказал, что я выздоровею!
— До Пятидесятницы, — сказал Гильберт. — Примерно тогда, когда это происходило каждый год до этого.
— Это другое, — сказал он.
— Потому что... — Он остановился. Было видно, что «другое» — единственный аргумент, который у него есть, и он это чувствует. — Потому что Бернар сказал.
— А если бы не сказал — вы бы всё равно выздоровели?
— Значит, предсказание было верным не потому, что Бернар что-то знал о вашей болезни — а потому что он знал, как ваши болезни обычно заканчиваются?
Отец Гийом смотрел на Гильберта с выражением человека, у которого почва уходит из-под ног — медленно, так что ещё непонятно, падает он или просто опускается.
— Я выздоровел, — сказал он наконец с достоинством.
— Это правда, — согласился Гильберт.
— И Бернар сказал, что выздоровею.
Это «ну и вот» было произнесено тоном, которым обычно подводят черту под доказательством. Отец Гийом поклонился Бернару, кивнул Гильберту и ушёл.
Бернар смотрел на закрывшуюся дверь.
— В том, что выздоровел. И в том, что я сказал, что выздоровеет. — Пауза. — А вы правы в том, что это не одно и то же.
— Но вот что интересно, — сказал Гильберт. — То, что вы ему сказали — это помогло ему болеть спокойнее?
Бернар посмотрел на него.
— Да. Он говорил, что не боялся.
— Значит, что-то настоящее всё-таки произошло.
— Только не то, что он думает, — сказал Бернар.
Глава VIII. В которой задаётся важный вопрос про будущее
— Бернар, — сказал Гильберт, — если ваше следующее предсказание не сбудется — как это изменит вашу уверенность?
— Один раз ничего не значит.
— Пять раз подряд... — Бернар помолчал. — Это было бы странно.
— А на каком числе вы начали бы думать: может, это не дар?
Бернар думал долго. По-настоящему долго — не так, как думают, когда ищут уклонения, а так, как думают, когда вопрос застал врасплох.
— Не знаю, — сказал он наконец.
— Потому что если нет числа, при котором вы начали бы сомневаться — значит, никакое число не изменит убеждение. Ни пять ошибок, ни десять. Каждая будет объяснена как исключение.
— Тогда что именно вы называете даром? Вот это ощущение, которое иногда приходит без наблюдения — как сегодня ночью?
— Да, — сказал Бернар медленно. — Именно это.
— И вы различаете: вот случай из наблюдения, а вот случай, когда просто пришло?
— Нет, — сказал Бернар. — Другие не различают.
Гильберт смотрел на него. Бернар — человек, у которого есть что-то настоящее: наблюдательность, опыт, чутьё, накопленное за тридцать лет. И это настоящее живёт в его голове под одним именем с тем, в чём он сам не уверен. До сих пор его это устраивало.
— Бернар, — сказал он, — я хочу предложить вам кое-что. Не для деревни. Для вас.
— Записывайте предсказания. Все. Дату, что сказали, откуда взялось — из наблюдения или просто пришло, — и что вышло. Через год посмотрите отдельно на каждый тип.
— Не знаю. Может, что в случаях с наблюдением точнее. Может, одинаково. Но вы будете знать, а не предполагать.
— Вы понимаете, — сказал он наконец, — что если я начну это записывать — я уже не смогу не знать.
— Да, — сказал Гильберт. — Именно.
— Достать тетрадь дело не хитрое.
— Это ответ на моё предложение?
— Это значит, что раздобыть тетрадь возможно.
Они помолчали. За окном стояла деревенская ночь — с лягушками, с собакой где-то вдалеке, с запахом влажной земли.
— Гильберт, — сказал Бернар, — вот что я хочу спросить. Если выяснится, что я угадываю не больше любого умного человека — что изменится? Для деревни. Для Маргариты. Для отца Гийома.
— Для них — ничего, если вы не скажете.
— Тогда они будут знать правду.
— Возможно. — Пауза. — Или они научатся жить без того, чтобы кто-то знал будущее за них.
— Да, — согласился Гильберт. — Долго.
Бернар кивнул — не в знак согласия, просто в знак того, что услышал.
