В понедельник утром Женя проснулся с твёрдым намерением, которое формулировалось коротко и, как ему казалось, вполне реалистично: доехать до работы на автобусе. Обычном городском КАвЗ, с потёртыми сиденьями и водителем, который объявляет остановки так, что мало кто его понимает. Таня, целуя его в щёку на прощание, сказала:
На остановке у дома было людно. Утро понедельника, час пик: студенты с рюкзаками, женщины с сумками, мужчины в будничной одежде.
Евгений влился в общую массу, стараясь занять как можно меньше места.
Автобус маршрута № 47 показался из-за поворота с опозданием на семь минут — стандартное опоздание, поскольку водитель дядя Коля каждое утро заезжал за кофе сигаретами. Автобус был старый, с характерной вмятиной на заднем бампере и тонировкой, которая шелушилась, как кожа после неудачного загара. Толпа на остановке колыхнулась и начала втягиваться в двери.
В салоне пахло смесью бензина, мокрой одежды, резкого недорогого парфюма и лёгкого отчаяния. Температура была градусов на пять градусов выше уличной, а влажность — близка к тропической.
"Наконец-то, - довольно подумал Евгений, - здесь я почувствую себя обычным, простым человеком, здесь я сольюсь с серой массой".
Он прикрыл глаза и взялся за поручень.
Однако его организм уже включил протокол мониторинга.
Данные потекли в голову сами собой, как назойливая реклама в бесплатном приложении. Фоновый шум — 78 дБ, с пиком на частоте 1200 герц, исходившим от изношенного подшипника генератора. Вибрация кузова — амплитуда 0,4 мм, частота 17 Гц, что на 3 Гц выше комфортного порога для человеческого вестибулярного аппарата. Концентрация углекислого газа в салоне на 800 ppm выше нормы для замкнутых помещений и объясняло, почему бабушка с сумкой-тележкой начала клевать носом. Содержание кислорода — 19,2%, что ещё терпимо, но уже вызывало лёгкую сонливость у пассажиров. Влажность 82% — результат дыхания сорока восьми человек в непроветриваемом объёме. Двигатель — износ поршневой группы на 34%, люфт коленвала 0,2 мм, угол опережения зажигания сбит на 3 градуса.
Он открыл глаза, посмотрел на поручень. Поручень был липким. На его поверхности, если бы кто-то взял мазок, можно было бы обнаружить микрофлору, сопоставимую по разнообразию с экваториальным лесом: стафилококки, стрептококки, кишечная палочка, дрожжевые грибки и что-то, что Женя классифицировал как "остатки доширака, датированные прошлой средой". Он мысленно приказал своим ладоням не вступать в реакцию. Ладони не послушались.
Через точку контакта — пальцы, прижатые к стальной трубе, — ушёл короткий, сухой негэнтропийный импульс. Поручень нагрелся на 0,7 градуса — ровно до температуры человеческой кожи, — и его поверхность в радиусе обхвата мгновенно очистилась. Бактериальные колонии аннигилировали, биоплёнка распалась на безвредные мономеры, а остатки доширака, датированные прошлой средой, окислились до углекислого газа и воды. Поручень теперь был не просто чистым — он был стерильнее, чем хирургический инструмент в автоклаве, и приобрёл лёгкий матовый блеск. Бабушка, стоявшая рядом и державшаяся за тот же поручень, внезапно перестала клевать носом и выпрямилась. Ее рука перестала болеть — артрит, мучивший её последние лет десять, отступил.
Автобус тронулся. Двигатель взревел, коробка передач дёрнулась, и салон качнуло вперёд. Евгений машинально сместил центр тяжести, компенсировав рывок, и в тот же момент его поле достигло моторного отсека.
Изношенный подшипник генератора, который водитель собирался заменить ещё в позапрошлом квартале, вдруг перестал визжать. Микротрещины на дорожках качения затянулись, шарики выровнялись, и подшипник заработал с тихим, почти кошачьим урчанием на частоте, недоступной человеческому уху. Вибрация кузова упала до практически неощутимой амплитуды. Угол опережения зажигания сам собой сдвинулся на оптимальные 8 градусов до верхней мёртвой точки. Топливная смесь в цилиндрах, до этого горевшая неравномерно, с детонацией на третьем и четвёртом цилиндрах, выровнялась до идеального стехиометрического соотношения.
Двигатель замурлыкал, как большой, старый, но очень довольный кот.
Водитель, сидевший за рулём, поперхнулся сигаретой. Он посмотрел на приборную панель. Тахометр, обычно скакавший в диапазоне от 800 до 1200 оборотов, застыл на ровных 900. Датчик давления масла, который последние полгода горел тревожной красной лампочкой, погас и показал норму. Температура двигателя опустилась с угрожающих 98 до 80 градусов. А главное — расход топлива, который дядя Коля знал наизусть (27 литров на сотню, потому что автобус старый, а пробег миллион километров), упал до 12 литров. Дядя Коля протёр глаза...
В салоне тем временем происходили не менее значительные перемены. Уровень углекислого газа начал снижаться — не потому, что открылись окна, а потому, что молекулы CO2 самопроизвольно мигрировали к задней двери и выходили наружу при каждой остановке, уступая место свежему воздуху, который затягивался через микрощели в уплотнителях. Концентрация кислорода поднялась до 20,8%. Влажность упала до 55%. Запах резкого парфюма перестал бороться с запахом бензина и деликатно растворился в общем фоне, оставив после себя лёгкий аромат лаванды.
- Остановка "Улица Чапаева", - раздался из динамика, всегда шуршащего и дребезжащего, но теперь необыкновенно чистого, как будто из дорогой стереоаппаратуры, голос диктора Гостелерадио СССР.
Нет, это всё-таки был голос дяди Коли, но... какой-то непривычный, с идеальной дикцией и бархатными обертонами.
Двери открылись с мягким, элегантным шипением — такого звука у этой модели не было даже с завода. В салон зашла женщина с ребёнком. Ребёнок шмыгнул носом. Через три секунды шмыганье прекратилось.
Женя нахмурился, заметив изменения, и, прилагая неимоверные волевые усилия, попытался подавить свое негэнтропийное поле, или хотя бы сузить его радиус действия. И кажется, это оказалось ошибкой. Почувствовав внутреннее сопротивление, поле вырвалось с какой-то новой, неистовой силой...
Словно сжатая пружина, сорвавшаяся с фиксатора, энергия порядка окатила салон автобуса невидимой, но ясно ощутимой волной структурной гармонии. Рваный дерматин на сиденьях с легким шелестом стянулся: молекулы поливинилхлорида заново выстроили разорванные полимерные цепи, образовав идеальную, дышащую фактуру. Шелушащаяся тонировка на окнах сползла, растворившись в воздухе, и стекло приобрело кристальную прозрачность.
Автобус теперь не ехал, а глиссировал по асфальту. Поле порядка выплеснулось под колеса. Ямы и выбоины в радиусе пятидесяти метров затягивались, щебень, грязь и битум сами собой трамбовались в идеальную плоскость за долю секунды до того, как шины автобуса , с безупречно восстановленным протектором и идеальным давлением, касались их.
На задней площадке стоял парень с электрогитарой за спиной. Его дешёвый инструмент, с поведенным грифом, плавающим строем и сбитой мензурой, подвергся безжалостной акустической реструктуризации. Древесина уплотнилась, превращаясь в идеальный резонатор, колки повернулись выравнивая натяжение струн с эталонной точностью, струны очистились от окислов и микрочастиц мусора и пота. Парень, как в трансе снял инструмент со спины, расстегнул молнию чехла, извлек гитару и тронул струну.
Поле порядка мгновенно синхронизировало электромагнитные колебания гитары с антенной магнитолы в кабине водителя. Гитара и автобус стали единым звуковым контуром.
Нота до малой октавы, усиленная чистейшим трактом, выданная через динамики автобуса без единой помехи, прозвучала в салоне. Это был звук чистейшего, абсолютного идеала.
В салоне воцарилось благоговейное молчание. Дядя Коля за рулем медленно снял кепку. Гитарист смотрел на свои пальцы, не веря, что этот божественный звук породил он.
— Остановка Бизнес-центр "Вектор", — бархатистым студийным басом возвестил динамик.
Женя облегчённо выдохнул и направился к передней двери. Пассажиры, чьи тела и разумы теперь пребывали в состоянии абсолютного дзен-баланса, плавно и синхронно расступились, образовав перед ним идеальный геометрический коридор.
– Кто ты, парень? – обернувшись к нему, спросил с трепетом и благоговением в голосе дядя Коля.
— Я менеджер среднего звена, — ответил он, стараясь придать голосу заурядность, но тот, как назло, прозвучал кристально чисто. — Специалист по документообороту. А автобус у вас неплохой. Вы просто не забывайте про плановое техобслуживание.
С этими словами он вышел из автобуса на асфальт. Пневматика дверей за его спиной сомкнулась с мягким, прощальным вздохом совершенного механизма, увозя идеальных людей в их идеальное утро.
Эпизод: Происшествие в БЦ Вектор
– Женя, - вздохнула Таня, - перестань совершенствовать этот мир. Я хочу видеть его таким - странным, глупым, несовершенным.
- Конечно, Тань, - вздохнул Евгений, - я постараюсь исправить это...
Вечером он занялся шитьём и кройкой.
— Сегодня я наконец-то побуду самим собой, — с тихим, почти детским предвкушением подумал Женя, глядя на своё отражение в прихожей. — Обычным старшим специалистом по документообороту. Сегодня я наконец-то вспомню, каково это: сорванный дедлайн, зависший Excel и липкий, первобытный стресс из-за квартального отчёта.
Костюм, сшитый вчера Евгением, по замыслу создателя, представлял собой шедевр экранирующей инженерии. Это была классическая серая офисная двойка из дешёвой полушерсти, но с изнанки простеганная замкнутой сеткой Фарадея из тончайших медных волокон, экранирующим биметаллическим напылением и заземляющим контуром, выведенным через токопроводящие нити в подошвы ботинок. Костюм должен был надёжно запереть негэнтропийное поле внутри тела, предотвратив его воздействие на окружающую среду.
— Ну всё, держись, рутина. Я иду к тебе, — Евгений улыбнулся, застегнул пиджак на все пуговицы, поправил галстук из полиэстера и шагнул за порог.
Он шёл к бизнес-центру, старательно шаркая ногами по асфальту, чтобы обеспечить непрерывный сброс негэнтропийного заряда через заземляющий контур подошв. Замысел казался безупречным: медная сетка экранировала торс, биметаллическая фольга глушила спонтанные излучения грудной клетки, а избыточный порядок должен был тихо уходить в землю, не тревожа окружающую среду.
Однако фундаментальная физика сыграла с Евгением злую шутку.
Стоило Евгению наступить на алюминиевый порожек у вращающихся дверей бизнес-центра "Вектор", как шлейф заземления замкнулся на оголенный анкер силовой арматуры. Вместо того чтобы рассеяться в толще земли, негэнтропийный импульс чудовищной плотности по стальному каркасу здания взлетел на все шестнадцать этажей со скоростью света.
"Нет... Только не это", - с отчаянием выдохнул Женя, в тот же миг осознав случившееся и его масштабы.
