Внимание! Это фишинговый сайт, не вводите в нем свои личные данные!

Отдел №0 - Кисловодск, Лялечка и все-все-все⁠⁠

[моё] Сверхъестественное Авторский рассказ Мистика Ищу рассказ Тайны Городское фэнтези Арты нейросетей Проза Длиннопост

1 месяц назад

Отдел №0 - Кисловодск, Лялечка и все-все-все

На паркете валялся перевернутый стул. Под столом кто-то тихо стонал, пытаясь сохранить остатки чести хотя бы в горизонтальном положении. Две дамы в одинаковых светлых платьях сидели на диванчике и держали друг друга за руки, а их наигранные вздохи отдавались эхом от стен. Лакей с подносом стоял у колонны, был вежлив и предлагал всем проходящим, пробегающим и пролетающим мимо гостям прохладительные напитки.

В эпицентре этой красоты стоял Шалом, у которого явно закончилось терпение.

Он держал какого-то господина за ворот фрака на манер грязного котенка одной рукой, а второй — отвешивал ему звучные пощечины. Господин был красный, потный и за годы вольготной жизни привык к прикосновениям другого рода.

— Еще раз, — спокойно спросил Шалом, — где?

— Сударь, — сипел господин, — я… я вам уже…

— Где? — повторил Шалом тем же тоном, но с большим нажимом.

Господин натянуто улыбнулся.

— Руководство… непременно… примет…

Шалом кивнул.

— Я понял, — сказал он. — Непременно.

И отвесил господину пощечину, достаточную для резкой смены угла обзора, взглядов на жизнь, и на смысл слова «непременно».

Господин сел на пол.

Рядом кто-то попробовал вмешаться — мужчина с бакенбардами и тростью, напоминавший всех тех героев, что всю жизнь мечтали достойно умереть на дуэли. Он шагнул к Шалому, поднял трость.

Шалом посмотрел на трость. Потом на мужчину.

— Не стоит.

Мужчина не понял и со всей старческой стремительностью обрушил трость на плечо Шалома.

Шалом легким движением выдернул трость из рук незадачливого драчуна, посмотрел на нее секунду и переломил в руках. Так обычно разъединяют палочки, которые подают к роллам в тех забегаловках, где на приличные приборы пожалели денег.

— Держи. На память, — сказал Шалом и вернул ему половину трости.

— Господин… — начал один из лакеев.

Шалом повернул к нему голову.

— Прошу… наслаждаться…

Шалом подошел к нему, забрал поднос и поставил на пол, чтобы юноша ненароком не облил его сладким шампанским.

— О, я наслаждаюсь изо всех сил. Скажи, — тихо сказал он. — Где Гриф.

— Господин… приглашен…

Шалом вздохнул.

— Понятно.

Почти без раздражения он встряхнул лакея, выбив у того остатки воздуха из легких.

— Он… у руководства, — сказал лакей уже другим голосом, от которого приятно фонило отчаянием. — Просил… вас отдыхать.

Шалом еще несколько секунд смотрел на него, ожидая, не вывалится ли из лакея что-нибудь полезное вместе с воздухом. Ничего не вывалилось. Лакей только моргал, улыбался и пытался снова полюбить работу с людьми.

— Бог с тобой, любезный, — сказал Шалом, откидывая его куда-то по направлению к визжащим дамам.

Метод у него был простой, но надежный. Он перебирал местных до тех пор, пока кто-то из них не окажется посговорчивее. Гостей он трогал избирательно — выбирал самых подозрительных, по наитию и велению души.

Кто-то пытался жаловаться на нарушение порядка. Кто-то требовал управляющего. Кто-то напоминал, что пансионат дорожит репутацией. Шалом слушал внимательно, кивал и продолжал методично выбивать осколки информации.

Минут через десять полезной информации стало чуть больше, чем потока бессвязных причитаний. Один из коридорных, очень юный и оттого еще плохо обученный врать перед кем-то в два раза больше, проговорился про ванные комнаты, где какая-то бледная госпожа заняла третью ванну, отказалась выходить и довела горничную до слез. Другой, постарше, сказал про маленькую артистку в кабаре, которую все обожают и которая сегодня, по общему мнению, особенно хороша.

Шалом посмотрел в сторону боковых дверей, откуда тянуло дымом, бархатом и влажным удовольствием.

Кабаре шумело отдельно от бального зала. Его звуки были гуще и ниже, там не ждали много гостей.

Шалом немного подумал, поймал за ворот очередного господина, который слишком бодро направился к выходу, и спросил:

— Артистку как зовут?

Господин побледнел и благоговейным шепотом ответил:

— Ляля, Лялечка.

Шалом отпустил его.

— Конечно, — сказал он. — Почему бы и нет.

***
Перед тем, как заговорить, ведущий растянул паузу, чтобы зал успел догадаться, успел захотеть и раскошелился еще до того, как счет ляжет на стол.

— Господа… — протянул он в микрофон, топя голос в густом дыме. — И дамы. Сегодня — наша радость, наша боль и наш единственный повод не расходиться по номерам слишком рано… Лялечка!

Ее имя прокатилось по столам приятными нотами джаза и стуком стаканов для виски. Зал на мгновение взбодрился, закопошился в нетерпении и наконец замер, готовый ловить каждый ее жест.

Для здешней публики ее звали Лялечкой. Это имя полагалось произносить с придыханием в кулуарах отеля, передавая флер тайны и похоти от одного к другому как изысканную заразу.

Имя было до того сладкое, что у приличного человека от него сводило скулы. Но приличных людей в кабаре почти не водилось. Сюда стекались те, кому хотелось побыть чуть хуже, чем они были днем. Воздух под низким потолком стоял густой, теплый и серый от табака, пудры, духов и того тяжелого вожделения, которое копится в людях к полуночи и делает даже молчание неприличным.

Она выходила не спеша, с ленцой разморенной под солнечными лучами кошки. И пока музыканты заводили инструментальную похоть, она успела пробежаться взглядом по залу и оценить гостей по достоинству, если таковое у них конечно было.

Тот, что в белом жилете, с золотыми часами на цепочке, уже тянулся подняться к ней на сцену — он был уверен, что деньги дают ему право. Она задержала на нем взгляд ровно на столько, чтобы он понял ее мысли: «Нет, милый, сцена лишь для меня».

Чуть левее сидел офицер с усами и надменной рожей — из тех, кто любит рассказывать женщинам, как им надо жить для его удовольствия. Ему она улыбнулась лишь мельком. Эта улыбка была всем, чего он удостоится этим вечером.

А вот дальше — да, было что-то поинтереснее. В глубине, у колонны, скучал мужчина с короткими пальцами и очень чистыми манжетами. Он не махал руками и не суетился. Смотрел оценивающе, но с пониманием, что есть вещи, которые никто не может себе позволить даже за большие деньги. Лялечка отметила, что этому можно будет подарить иллюзию ее благосклонности.

Ей вообще это нравилось. Выбирать. Не кому достанется она, а кому достанется честь считать, что ему повезло.

И зал это чувствовал. От этого мужчины начинали держать спины ровнее, дамы — поправлять прически, официанты — становиться вежливее. Все ждали не только номера. Все ждали, куда она потом пойдет.

Потому что у Лялечки была старая, сладкая традиция: после выступления она выбирала одного из гостей и позволяла ему пригласить ее за столик. Совсем ненадолго и точно без обещаний. Просто чтобы он поставил перед ней коктейль, улыбнулся самому лучшему моменту вечера и побыл счастливым ровно до того момента, пока она не встанет и не уйдет в одном ей ведомом направлении.

Сцена была маленькая. Не то чтобы сцена — так, возвышение, обтянутое темным бархатом, с медным шестом посередине, двумя лампами по краям и смесью из страз и бахромы спереди.

Оркестрик внизу играл что-то тягучее, пропитанное древесным контрабасом и до того развратной скрипкой, что публике хотелось стонать ей в ответ. Лялечка двигалась в такт, стягивала с тонких предплечий длинные перчатки. Скользила бедром по шесту, не держась за него толком, а лишь навевая смутные ассоциации. Торопиться ей было некуда — весь вечер принадлежал ей и тем, кого она одаривала своим присутствием.

Она вообще была щедрой женщиной, если щедрость не требовала от нее ничего, кроме правильного поворота плеча и томного вздоха. Здесь ее любили с щенячьей преданностью, с которой и полагается любить собственную слабость. Ей подносили шампанское, цветы, браслеты, дешевые колье и дорогие обещания. Ее имя шептали у барной стойки, в курилке, в дамской комнате и в гостиничных номерах двумя этажами выше. Она была не просто номером программы. Она была причиной, по которой половина публики вообще делала вид, что приехала лечиться и пить минводы.

Сегодня она особенно нравилась себе. На ней было что-то черное, полупрозрачное, с камнями и лентами. Свет ложился на ее кожу мягкой пыльной вуалью. Волосы блестели под лампами влажным шелком. Лялечка шла по сцене, прогибалась, оборачивалась, садилась на край подиума так, чтобы у первых рядов начинали дрожать пальцы, и тут же, не позволив никому лишнего, снова ускользала вверх. Она знала меру. В этом и был весь фокус. Дать достаточно, чтобы зал уже не мог без тебя дышать. И оставить настолько мало, чтобы к концу номера все были готовы заложить мать ради второго выхода.

Когда она, медленно улыбаясь, расстегнула одну длинную серьгу и пустила ее вниз по груди, в зале стало так тихо, что слышно было, как кто-то в углу проглотил слюну. Даже пианист, старый засранец с воспаленными глазами, на секунду оторвал взгляд от клавиш и посмотрел на Лялечку так, как в его возрасте уже не смотрят ни на что, кроме направления на лечение и мясного пирога.

Она плавно опустилась на колени, провела руками по шесту, по собственным бедрам, обласкала взглядом зал. Потом одним резким, упругим движением встала, распахнув остатки костюма, чтобы публика вспомнила, что они, вообще-то, еще живы.

К концу номера возбуждение в зале стояло плотное, как занавес. Лялечка это чувствовала кожей. Купалась в этих взглядах, сладком стыде, тяжелой и беззастенчивой похоти, которая клубилась в табачном дыму и оседала на люстрах и лакированных столах.

Когда музыка оборвалась, на секунду стало даже некрасиво тихо. А потом зал взорвался, отчаянно захлебываясь в восхищении и мольбе о продолжении.

Лялечка поклонилась неглубоко — не прислуга, чтобы низко кланяться. Подняла подбородок и, прежде чем скрыться за бархатной кулисой, бросила в зал тот самый последний взгляд, который осядет в их памяти на долгие томные вечера. Как будто она всех их заметила. Как будто каждому пообещала что-то особенное. Как будто вечер только начинается. И, в сущности, так оно и было.

У Лялечки обычно бывало два, иногда три номера за вечер, если публика попадалась щедрая. Между номерами она курсировала то в зале, то в гримерке, поддерживая настроение и нужный градус среди зрителей. Это называлось «работать с гостями» и было сложнее самого танца, потому что на сцене все хотя бы честно смотрели туда, куда хотели. В зале же начинались разговоры, комплименты, предложения коктейлей, номеров с видом на горы и прочей ерунды, за которую мужчины почему-то ожидали благодарности.

Лялечка благодарной не была, но иногда решала быть благосклонной.

После первого номера она выбрала мужчину с чистыми манжетами и тихим голосом. У тихих обычно фантазии было меньше, но они хотя бы не сразу лезли руками под ее итак немногочисленные юбки. Он заказал ей коктейль в тонком бокале, пытался говорить про Париж, который, судя по произношению, видел только на открытке.

Лялечка слушала вполуха, кивала, улыбалась, изредка касалась пальцами ножки бокала и чувствовала, как зал продолжает держать ее в поле внимания, даже когда она сидит за столиком.

— Вы сегодня великолепны, — сказал мужчина с манжетами.

— Я сегодня как обычно, — отмахнулась Лялечка.

Он рассмеялся, словно она сказала что-то остроумное. Люди вообще охотно смеялись над любой ерундой, когда надеялись ей понравиться.

Второй номер начинался ближе к полуночи. В это время те, кто пришел случайно, уже уходили или переходили в разряд завсегдатаев. Дым становился гуще, а аромат алкоголя, пота и феромонов — ярче.

Лялечка вышла во второй раз под бурные аплодисменты. Теперь на ней было меньше черного и больше блеска. Украшения звенели на запястьях и бедрах, пестисы ловили свет маленькими дерзкими вспышками, трусики со стразами блистали неприлично манко.

Ей это нравилось. Нравилось быть почти обнаженной, нарядной и главной. Нравилось, что мужчины смотрят снизу вверх. Нравилось, что женщины смотрят через бокал, делая вид, что оценивают костюм, а не представляют себя на ее месте или даже подле себя. Нравилось, что каждое движение вызывает в зале вздох.

Она уже почти добралась до середины номера, когда у самой сцены появились двое.

Сначала Лялечка увидела женщину.

Скромное светлое платье. Туфли без каблука. Волосы слишком светлые для здешнего благородного золота. За простым нарядом Лялечка чувствовала вздорный характер — такие вещи она быстро улавливала в людях. Женщина сидела в первом ряду, закинув ногу на ногу, и смотрела на Лялечку с неприкрытым восторгом.

Рядом с ней сидел парень. Худой, грязный, несчастный и болезненно прямой от напряжения. Он смотрел на Лялечку с ужасом первооткрывателя какого-нибудь чудовищного вируса.

Женщина несколько секунд смотрела на сцену молча. Потом лицо у нее просветлело настолько искренне, что Лялечке стало неприятно.

— Кеша, телефон.

Парень послушно сунул руку в карман и протянул ей маленькую черную штуку.

Лялечка не сразу поняла, что это. Телефон, по ее представлениям, должен был стоять на столике у администратора, быть тяжелым, блестящим, с трубкой и проводом. А это нечто было плоское и гладкое.

— Зачем? — спросил парень, когда вещица уже оказалась у женщины в руке.

— Снять.

— Это же Мышь, — прошептал парень с ужасом.

— Молчи. Ты мешаешь искусству.

— Киса…

Женщина легонько стукнула его по голове и снова уткнулась взглядом в черную пластинку.

Киса.

Имя не подошло к светлому платью, балеткам и строгой линии воротника. Зато подошло ко всему остальному: к улыбке, к осанке и к невозможно наглому прямому взгляду.

— Вот! — сказала она. — Я же говорила, надо больше раскрепощаться. А то все сидит, сутулится, глазками хлопает. Смотри, Кеша, человек работает над собой.

— Не надо, — прошептал Кеша с мукой. — Просто не надо.

Лялечка улыбнулась шире, прогнулась сильнее. Она умела возвращать себе внимание и пресекать лишние разговоры, а эти двое начинали уж слишком сильно перетягивать внимание на себя.

Юноша замолчал сразу, даже как-то слишком быстро. Икнул и отвернулся. Женщина наоборот оживилась окончательно.

— Господи, — воскликнула она с восхищением. — Да у нее там трусы дороже, чем вся наша снаряга.

Лялечка сосредоточилась на выступлении, но все же слышала отдельные возгласы женщины и редкие обрывки ответов юноши. Она чувствовала, как что-то внутри шевелится от этих слов, интонаций и странного будничного уюта. Что-то легкое, почти неуловимое, как сквозняк под дверью.

Она закончила номер на сильной доле. Подняла руки, замерла в свете и позволила залу увидеть себя полностью во всем блеске страз и обезоруживающей улыбки.

Аплодисменты окатили ее теплой волной экстаза, в котором смешалось ее собственное упоение и исступленное блаженство зала.

Женщина в первом ряду хлопала стоя.

— Браво! — Кричала она. — Мышка, я в восторге! На бис! Браво!

Юноша застонал и уронил лицо в ладони.

Лялечка медленно повернула голову к первому столику.

Мышка. Слово было маленькое и глупое. Она даже в страшном сне не могла представить, что кто-то посмеет так ее оскорбить. И отчего-то оно отозвалось тоскливой болью под ребрами.

Она уже начала спуститься к ним, чтобы рассказать про манеры, когда дверь в кабаре распахнулась с жутким треском выбитого засова.

В зал вошел высокий мужчина. Его руки и рубашка были сильно перепачканы кровью. Судя по отсутствию на нем видимых ран Лялечка догадывалась, что эта кровь еще недавно была в ком-то из окружавших его людей. Его светлые волосы были немного растрепаны и наспех приглажены обратно, что совершенно не спасало ситуацию. Приглаживал он их теми же руками, и теперь в светлых прядях темнели засохшие бурые следы.

И все равно он был красив. Лялечка даже поймала себя на том, что залюбовалась его статью. При других обстоятельствах, она непременно выбрала бы его своим любимым гостем. Возможно даже обрадовала бы его своим присутствием на весь вечер.

— Всем выйти, — сказал он. И немного подумав, добавил, — Пожалуйста.

Никто не вышел, оцепенение овладело залом.

Мужчина тяжело вздохнул, размял плечи и шею. Он подошел к сцене, взялся одной рукой за медный шест и легонько дернул.

На губах Лялечки замерла невысказанная усмешка.

Шест был накрепко прикручен к сцене. Для него, вероятно, существовали какие-то болты, крепления, технические нормы и человек, который уверенно говорил, что на нем можно хоть слона вращать. Мужчина всеми этими не заинтересовался. Он просто дернул еще раз.

Сцена хрустнула, шест вышел из пола вместе с куском крепления. Мужчина оглядел его, примериваясь к чему-то, и известил зал:

— Дорогие гости, вечер окончен. Будьте любезны покинуть помещение.

Публика зашевелилась. Сначала медленно и недоуменно. Потом быстрее, потому что мужчина сделал шаг вперед, и медный шест в его руке выглядел недвусмысленно недоброжелательно.

— У нас оплачено, — пискнул кто-то из глубины.

Мужчина посмотрел туда и пискнувший, кажется, сразу решил, что деньги в этой жизни — не главное.

Дамы подхватывали юбки и веера. Господа улепетывали, забыв трости, перчатки и дам. Один официант попытался вынести поднос с бокалами, но наглая блондинка из первого ряда сказала:

— Оставь, зай.

Официант не стал спорить и учтиво опустил поднос на ее столик.

Лялечка стояла на сцене неподвижно. Ей полагалось сохранять величественный вид. Примы не суетятся и не бегут, роняя туфли. Но внутри у нее все похолодело.

Пока зал был полон, она была Лялечкой. Пока на нее смотрели, пока дышали, хотели, хлопали, тянули руки и шептали ее имя, она была непобедима. Без зрителей имя начало болтаться на ней на манер плохо пошитого платья. Ей даже захотелось прикрыться в обществе этого большого, вежливого, но оттого не менее пугающего человека.

Блондинка заметила и, конечно, не промолчала:

— Не переживай, красотка. Тут все свои.

Последним из зала попытался выйти мужчина с короткими пальцами и чистыми манжетами — тот самый, которому Лялечка подарила немного своего внимания. Он шел аккуратно, чуть прихрамывая на правую ногу. Лялечка с грустью поняла, отчего он был стеснителен и не позволял себе лишнего

Мужчина с шестом терпеливо дождался, пока тот дохромает, потом просунул медный шест между ручками и каким-то неведомым образом загнул. Лялечка с трудом представляла, как такое возможно.

— Господа, — сказала Лялечка мягко, но настойчиво, — надеюсь, вы понимаете, что испортили мне номер, а дорогим гостям — вечер.

Лялечка спустилась со сцены, медленно подхватила накидку с перьями и закуталась в нее одним широким плавным движением.

— Значит так, — сказала она, останавливаясь у первого столика. — Я не знаю, что у вас за семейная драма, почему молодой человек выглядит таким грязным и зашуганным, и зачем ваш друг украл и испортил сценический реквизит. Но если вы хотели моего внимания, можно было просто заказать коктейль, как это делают все.

Женщина, к которой обращались как к Кисе, расплылась в улыбке.

— О, Мышь. Коктейль — это меньшее, чем я могу отплатить тебе за этот вечер.

— Вы настойчиво унижаете меня, называя именно этим животным, — сказала Лялечка. — Начинает казаться, что у вас плохая память и бедное воображение.

— У меня сегодня память как раз возвращается кусками, — ответила Киса. — И некоторые куски я предпочла бы засунуть обратно в подпол, но кто ж меня спрашивает.

Юноша рядом с ней осторожно кашлянул. Он все еще старался смотреть куда угодно, только не на Лялечку, и от этого выглядел приятно виноватым. Вся его худосочная фигура выражала неловкость и смущение.

— Можно мы… — начал он.

Договорить ему не дали.

Мужчина дернул медный шест, проверяя, надежно ли тот держит створки. Шест жалобно звякнул, и мужчина удовлетворенно кивнул.

Киса обернулась на звук и на секунду перестала улыбаться.

— Шалом, ты как?

— Нормально. Кеше спасибо, что устроил бардак и испортил весь спектакль.

— Это у нас теперь называется нормально? — спросила Киса, оглядывая его рубашку.

— Это не моя, — сказал он. — Ни кровь, ни рубашка. Второе меня, впрочем, совсем не радует. Но лучше так, чем голым.

С последним его утверждением Лялечка не согласилась, она была уверена, что рубашка преступно скрывала лучшие его стороны. Она сидела в компании этих странных людей, прислушивалась и приглядывалась. Эти трое говорили между собой, как говорят люди, давно привыкшие видеть друг друга в нелицеприятном и потенциально уголовно наказуемом виде.

Шалом. Киса. Кеша. И какое-то настойчивое, неприятное «Мышь», которым они пытались назвать ее.

Лялечка чуть крепче запахнула накидку.

— Я так понимаю, — сказала она, — вы все знакомы.

— К сожалению, — ответил Кеша.

— К счастью, малец — поправила Киса.

— Смотря для кого, — улыбнулся Шалом.

Лялечка холодно улыбнулась.

— Госпожа… эм…Киса вы ведете себя так, словно мы давние подруги. Но я не припомню такой вульгарной особы в своем окружении.

— Ща вспомнишь, — сказала Киса и протянула руку. — Кеша, телефон.

Кеша снова выдал ей плоскую черную вещицу.

— Только не листай далеко. Там личное.

— У нас тут все личное. Мышь вон вообще в трусах и стразах.

Лялечка посмотрела на черный прямоугольник. Стекло светилось изнутри, как маленькое ручное зеркало, в котором поселилась электростанция.

— Так, — сказала Киса. — Где у тебя нормальные фото?

— Не знаю. В галерее.

— У тебя тут семь тысяч фотографий каких-то стен, документов, своих ботинок и… — Киса замолчала, а Кеша заметно побледнел.

— Не открывай!

Несколько секунд Киса смотрела в экран молча. Потом ее лицо стало совершенно счастливым.

— Ох ты ж, Кешенька. Я бы даже сказала — Иннокентий!

— Закрой! — парень попытался вырвать у нее из рук телефон, но Киса была проворнее. — Отдай! Удали!

— Что там? — спросил Шалом.

— Ничего, — отрезал Кеша, загораживая собой одновременно Кису и телефон.

— Автопортрет молодого оперативника в период гормонального расцвета, — Киса откровенно наслаждалась происходящим. — Композиция спорная, свет плохой, но запечатленный объект достоин уважения.

Кеша закрыл лицо руками.

— Я думал, оно в скрытой папке.

Лялечка почувствовала, что улыбается. Гости хоть и были на редкость некультурными, но все же вели себя занимательно. Мгновение спустя перед ней уже была фотография.

Комнатушка с низким потолком, обшарпанным диваном, столом, заваленным кружками, бумагами, пачками сигарет и еще каким-то хламом, названия и назначения которого Лялечка не знала. На стене криво висела карта с цветными отметками. У окна стоял сутулый мужчина с пегими волосами. Он был пойман в момент активной жестикуляции, его светлые глаза были сужены, а крючковатый нос смешно морщился. Он не был красив, как Шалом, но что-то в его лице и фигуре, заставило Лялечку протянуть руку к фотографии.

— Это кто? — спросила она, хотя имя уже начинало шевелиться где-то рядом.

— Гриф, — сказала Киса.

На фотографии рядом с Грифом, почти в углу кадра, сидела маленькая женщина в растянутой кофте и с кружкой в руках. Волосы убраны кое-как. Лицо усталое, внимательное, чуть угрюмое. Она не смотрела в камеру. Она смотрела на кого-то за кадром и, кажется, была им недовольна.

— Это не я, — сказала Лялечка.

— Да, конечно, — сказала Киса. — Это другая маленькая женщина с твоим лицом.

Кеша осторожно выглянул из-за ладони.

— Это ты в кабинете. После дела с… ну… тогда, где я принес пончики на всех.

— Ага и все не те, — сказала Киса. — Половина была с вишней, а половина — с карамелью. А тебя просили без начинки.

— Я забыл. И вообще не знал. Пончики и пончики.

— Ты никогда не знаешь, Кеш. В этом твое обаяние и твоя беда.

Лялечка смотрела на фотографию, и неприятный сквозняк внутри становился сильнее. Кабинет был некрасивый. Там не было ни страз, ни бархата, ни благоговеющих лиц. И все равно та маленькая женщина в углу выглядела на своем месте гораздо увереннее, чем Лялечка сейчас в перьях и стразах.

Киса пролистнула дальше. Лялечка даже немного вздрогнула, когда в устройстве одна фотография вдруг сменилась другой.

Кеша, снятый слишком близко, с самодовольной физиономией. За его плечом — Шалом, читающий что-то в телефоне. На заднем плане — Киса с битой, закинутой на плечо, и она, Лялечка, которая смотрит прямо в объектив ненакрашенными усталыми глазами и бледными сухими губами.

— Вот, — сказал Кеша быстро. — Тут она тоже есть.

— И ты, к сожалению, тоже. Прям на весь экран вылез — сказала Киса.

— Я фотографировал. Я поэтому везде либо вот так, либо никак.

Лялечка невольно наклонилась ближе.

На экране была она. Не прима и не звезда. Мышь, как они ее называли. Маленькая, обычная, скорее умная, чем красивая. На столе перед ней стояла кружка, рядом лежала аптечка, пакет сухарей, какие-то бумаги.

И почему-то от этого хотелось отвернуться.

— Следующее, — сказала она.

Киса послушно перелистнула.

Видео — слово всплыло где-то в глубинах памяти Лялечки. Дерганое, кривое, снятое явно тайком. Кеша, судя по ракурсу, держал телефон где-то у груди. В кадре был тот же кабинет, только ночью. Свет от лампы делал всех желтыми и больными. Гриф стоял у доски и что-то чертил маркером. Шалом сидел на диване и ел из какого-то красивого стеклянного контейнера. Киса рылась в шкафу. Мышь раскладывала на столе таблетки, бинты и кружки.

Голос Кеши за кадром прошептал:

— Исторический момент. Специальная группа делает вид, что работает.

Мышь на записи, даже не поднимая головы, сказала:

— Кеша, убери телефон.

— Ты как узнала?

Киса на видео высунулась из шкафа:

— Сними лучше Грифа. У него сейчас лицо начальника. Серьезное такое.

Гриф, не оборачиваясь, сказал:

— Кеша, если это где-нибудь появится, я тебя лично сдам Мониторам на опыты.

В сторону Кеши полетел маркер. Видео оборвалось.

— Я не выкладывал. Честно.

— Зато сохранил, — сказала Киса. — Романтик.

Лялечка смотрела на черный экран, в котором теперь отражалось ее лицо: накрашенное, блестящее и обрамленное перьями.

— Я не понимаю, зачем вы это делаете.

— Потому что ты нам нужна, — сказал Кеша с несвойственной серьезностью. Лялечка даже задумалась, а не прикидывается ли он дурачком просто, чтобы влиться в коллектив.

На черной поверхности вспыхнуло еще одно фото. На нем была вся группа. Снято было плохо. Видимо, Кеша пытался сделать общую фотографию и сам в нее не влез. В кадре оказался кусок его щеки и уха, зато остальные разместились как смогли. Гриф сидел в кресле, вытянув ноги. Киса стояла за спинкой с высунутым языком и застывшей в неприличном жесте рукой. Шалом был сбоку, огромный и спокойный, с кружкой. Еще одна женщина с темными волосами и аристократическим складом лица сидела на подоконнике в светлых перчатках. Мышь устроилась на полу у стола, обняв колени. Она выглядела счастливой.

Лялечка смотрела долго. Потом сказала рассеянно от подступающих воспоминаний из какой-то другой, далекой жизни:

— У него ухо в кадре, глупо как-то.

Кеша оживился.

— Это художественное решение. Экспрессионизм есть стремление к выражению эмоционального состояния автора!

— Красиво...наверное

Память не нахлынула, как это бывает в кино. Все просто вдруг оказалось на своих местах. Просто Мышь, которая сидит на полу, потому что на диване опять все заняли. Просто Мышь, которая пьет остывший чай, потому что кормила остальных и забыла про себя. Просто. Для нее все всегда было очень просто и предсказуемо до тошноты.

Часть Мыши ненавидела это «Просто», хотела бы выжечь его каленым железом, чтобы никогда больше не быть удобной. Чтобы не помнить, кому чай без сахара, кто мерзнет под кондером, кому больше подходит Но-шпа, а кому — Мезим. Чтобы не сидеть тихо у края чужой жизни, подбирая крохи внимания, оставшиеся от более ярких и пробивных, от таких, как Лялечка.

Лялечка была ее мечтой, самым вожделенным и сокровенным желанием. Но быть Лялечкой значило поставить все на свет софитов и рано или поздно проиграть. Любой свет рано или поздно выключат, сцену разберут, а артистов разгонят. И тогда выяснится, что ты устала, замерзла и хочешь есть, а люди, которые только что сходили по тебе с ума, уже нашли более сочное и свежее развлечение.

Мышь может и была маленькой и скучной, но у нее было что-то несоизмеримо большее, чем дешевые блестки и наэлектризованный бархат сцены. И, если за это большее надо было отказаться от бесплотной мечты, это была небольшая плата.

— Гриф, — сказала она. — Надо его отыскать. И Олесю тоже.

Голос вышел тихим и мягким. Мышь поморщилась от того, как пусто и безвкусно это было. Где-то внутри нее все еще ворочалась Лялечка, которая всеми силами показывала, что Приме не должно быть такой неприметной.

Мышь решила, что Лялечку она все-таки заберет. Не всю, конечно, только кусочек. Вся не влезет в обычную жизнь и быстро начнет мешать. Но немного страз, немного обнаженного бедра и наглости во взгляде можно и приберечь. Она будет доставать Лялечку по особо праздничным случаям, как дорогой сервиз, чтобы немножко полюбоваться, коснуться золотой каемочки и снова спрятать до лучших времен.

Вместе с этими мыслями на горле удавкой затянулось смущение и осознание собственной неуместной наготы. Ей стало холодно в стразах, а перья начали колоть кожу.

Кеша осторожно посмотрел на Мышь и тут же отвел взгляд.

— Ты… нормально?

Мышь помолчала.

— Нет.

— А… ну да. Логично.

Шалом подошел ближе и протянул ей пиджак из тех, что в спешке оставили господа. Мышь была ему благодарна за простоту этого жеста, в котором не было ни смущения, ни лишнего ажиотажа. Все же после всего, что они видели вместе, блестящие трусы не попадали даже в первую десятку поводов для неловкости.

— Накинь, — сказал он. — Прикроем тебя. Тему с трусами тоже.

Шалом дождался, пока она накинет его на плечи, задержал взгляд ровно настолько, чтобы это было заметно, но не стало неловко.

— Хороший был номер. Даже жаль, что я застал только финал.

Мышь вспыхнула румянцем, хотела что-то возразить, но Киса опередила ее с явным удовольствием:

— Вообще-то у нас есть запись.

— Нет! — одновременно взвились Мышь и Кеша. Вышло очень надрывно и слаженно.

Снаружи кто-то снова осторожно дернул дверь. Шест звякнул, но не поддался.

— Пора, — сказал Шалом, — Потом разберетесь с видео.

Мышь запахнула пиджак плотнее. От него пахло сигарным дымом, приторным одеколоном и застарелым потом. Не идеально, но лучше, чем совсем без него.

Лялечка внутри еще немного дулась, требовала света, музыки и хотя бы приличного поклона со сцены.

Мышь мысленно пообещала ей выход на бис как-нибудь потом, когда Грифа вытащат от руководства, когда найдут Олесю, когда выберутся из чертового отеля, когда Киса наконец-то отдаст телефон, а мир снаружи перестанет разваливаться.

То есть, скорее всего, никогда. Но обещать было приятно.

Показать полностью 1

156

Отдел №0 - Кисловодск, Киса, часть 2⁠⁠

[моё] Проза Авторский рассказ CreepyStory Сверхъестественное Ищу рассказ Еще пишется Городское фэнтези Русская фантастика Тайны Мат Длиннопост

2 месяца назад

Не было ни вспышки, ни крика. Просто секунду назад Гриф шагал вперед, а теперь — не шагал. Как-то так Киса и помнила один из главных ночных кошмаров последних лет.

— Гриф? — резко сказала Мышь.

— Охуенно, — сказал Кеша. — Просто отлично.

Киса подошла к ближайшему коридорному — мальчишке лет четырнадцати, в идеально застегнутой форме.

— Милый, — сказала она очень ласково. — У нас мужик пропал. В кожаном плаще. Красивый такой, но злой. Видел?

Мальчик улыбнулся.

— Господин приглашен к местному руководству.

Киса секунду смотрела на него молча.

— Это не ответ.

— Руководство уделит ему должное внимание.

— И это тоже не ответ, а хуйня из под коня.

Мальчик поклонился и начал медленно отходить от подступающей к нему Кисы.

— Господин просил вас отдыхать. Все за счет заведения.

Кеша даже поперхнулся воздухом.

— Он бы так не сказал.

— Он бы сказал «не трогайте ничего, пока я не вернусь», — поправила Мышь.

— Или «Кеша, отойди от стола», — добавила Киса.

— Это вообще всегда уместно, — сказал Шалом.

Они нашли еще одного служку. Потом женщину в синем платье у дверей карточной комнаты. Потом седого метрдотеля. Ответ менялся только интонацией.

«Господин у руководства».
«Господин распорядился отдыхать».

На очередном повторе Киса поймала себя на том, что начинает злиться на слово «господин». К Грифу оно подходило плохо.

Киса посмотрела на зал, на дорогущую люстру, на танцующих с бокалами в руках. Все было на месте. Только Грифа не было. И это страшно ее злило.

— Значит, ищем, — сказала она.

— Как? — спросил Кеша.

— Ногами, руками. Ртом, если придется.

Шалом ушел проверять лестницу, которая казалась ему особенно подозрительной. Мышь нырнула к служебному проходу за оркестром — маленькая, быстрая, почти незаметная. Леся осталась у зеркал, потому что там, по ее словам, было видно лучше. А Кеше доверили не теряться, что было, конечно, самым слабым пунктом плана.

Киса сначала держала всех в поле зрения. Потом на секунду отвлеклась. Всего на секунду, но этого хватило, чтобы потеряться.

Какая-то дама задела ее локтем и рассыпалась извинениями. Коридорный пронес мимо поднос. У карточного стола кто-то громко выкрикнул ставку. Скрипка взяла особенно сладкую ноту, такую тягучую, что от нее на стало тепло под ребрами.

Киса обернулась обратно. Шалома не было. Мыши не было. Леся стояла у зеркала или это была другая бледная женщина у другого зеркала, потому что через миг и ее не стало видно за проходящей парой. Кеши ожидаемо не было нигде.

Киса осталась одна, и настроение у нее испортилось окончательно. Одиночество вообще было старым знакомым. Одним из тех, что ты надеешься никогда не встретить. А, если на улице случайно и сталкиваешь, то всеми силами делаешь вид, что вы не знакомы.

— Отлично, — сказала она. — Просто прекрасно, сука.

— Сударыня?

Голос был женский. Мягкий, округлый, с неприятной деланной заботой.

Перед ней стояла женщина лет сорока в светлом платье и белом переднике. Не горничная. Не дама. Что-то среднее. Волосы убраны, ключи на поясе, на груди маленькая брошь в виде ромашки.

От нее пахло мылом, молоком и чистым бельем.

Киса почти сразу вспомнила этот ненавистный запах из детства.

— Вам плохо? — спросила женщина.

— Мне всегда заебись!

Женщина улыбнулась.

— Дети ждут вас.

Киса моргнула.

— Какие еще дети?

— Ваши, — сказала женщина бесхитростно. — Они без вас не уснут.

Киса хотела рассмеяться. Очень хороший был бы смех — громкий, грубый, надменный. Но смех почему-то не вышел. Слово «ваши» попало в старое, плохо зажившее место, которое Киса обычно прятала за вызывающими вырезами и кружевным бельем.

Женщина чуть наклонила голову.

— Они расшалились после ужина. Малыши плачут, старшие спорят, кто первый будет слушать сказку. Вы же знаете, они без вас не заснут.

Киса не знала и одновременно знала слишком хорошо.

— Я занята, — начала Киса неуверенно, — у меня были дела… какие-то… кажется

— Конечно, — мягко согласилась женщина. — Но они все равно ждут.

Киса почувствовала, как внутри что-то устало расслабилось. Она все еще помнила, что ищет Грифа. Помнила зал. Помнила Лесю у зеркала, Мышь у прохода, Шалома на лестнице, Кешу, которого лучше бы держать на поводке.

Но рядом с этими воспоминаниями появилось другое. Маленькие кроватки. Теплая вода в тазике. Кто-то сонный, уткнувшийся носом в ее ладонь. Шепот: «а еще сказку». Чья-то пуговица, которую надо пришить утром. Чей-то синяк, который надо мазать, чтобы побыстрее прошел.

— Пять минут, — сказала Киса.

— Разумеется.

Киса пошла за ней, сама не понимая, почему. И уже через несколько шагов музыка стала тише. Свет — мягче. Запах вина сменился мылом, манной кашей и прогретыми утюгом простынями.

Всего пять минут. Уложит их спать и вернется.

Потом впереди кто-то тонко крикнул:

— Кира Сергевна идет!

И маленькие ноги затопали за дверью так радостно, что Киса на миг совсем забыла, как ее зовут.

— Кира Сергевна! — снова крикнули изнутри, уже несколько голосов разом.

Женщина с ромашкой улыбнулась ей через плечо.

— Видите? Совсем без вас распоясались.

— Вижу, — сказала Киса.

И почему-тое ей казалось, что и правда видела. Будто знала этих детей, их кроватки, кружки, сбитые коленки и чемпионов тайных драк подушками.

Она толкнула дверь.

На стенах были нарисованы зайцы, кораблики, какие-то веселые синие цветочки и солнце. На полу лежал ковер с вытертым узором из облаков. У окна стояли маленькие стулья. В углу — шкаф с книжками, деревянная лошадка, кубики, барабан с продавленной кожей и фарфоровая кукла с плешью.

Дети набились на ковер и вокруг него. Штук десять. Может, двенадцать или четырнадцать. Самый мелкий, круглолицый, сопливый и совершенно беззащитный, уже тянул к ней ладони, заранее уверенный, что его возьмут.

И Киса его взяла. Просто наклонилась, подхватила под мышки и усадила себе на бедро. Ребенок оказался теплым, тяжеленьким, пахнущим сном и молоком. Он сразу уткнулся носом ей в шею, как будто имел на это законное право.

— Ну вы и устроили, — сказала Киса.

Голос вышел не тем, что обычно. Мягче. Почти настоящим.

Дети притихли.

— Мы не устраивали, — сказал мальчик с конем. — Это Миша барабан порвал.

— Я не порвал! — тут же пискнул кто-то из-за стула. — Он сам был такой.

— Конечно, сам, — кивнула Киса. — Барабаны вообще известны тем, что внезапно рвутся. Оставь его, Миш. У него и так тяжелая судьба.

Несколько детей хихикнули. От этого хихиканья у нее внутри что-то болезненно и тревожно задребезжало, выталкивая на поверхность непрошеные слезы.

Женщина с ромашкой прошла к шкафу, достала толстую книгу в потертом переплете и протянула Кисе.

— Они сегодня просили про волка.

— Все дети просят про волка, — сказала Киса, беря книгу. — Потому что все сразу понимают, кто в сказке самый крутой.

— Волк злой, — возразила девочка с куклой.

— Волк голодный и сильный, — поправила Киса. — Это разные вещи, солнце.

Девочка нахмурилась, обдумывая. Киса почему-то сразу поняла, что спорить с ней будет часто. И что это хорошо и правильно, когда дети могут спорить со взрослыми.

Она села в кресло у окна. Кресло было старое, мягкое, продавленное ровно под нее. Малыш на руках устроился удобнее. Дети подтянулись ближе, кто на ковер, кто на маленькие стулья, кто прямо на пол у ее ног.

На первой странице буквы немного плыли и читать было тяжело, мысли постоянно путались. Но, чем больше Киса читала про смышленых поросят, тем легче ей становилось.

Какое-то другое имя, другой зал со скрипками и мужчина в кожаном плаще вдруг стали не то чтобы неважными, а просто очень далекими. Как сон после пробуждения. Ей кого-то надо было искать.

Малыш на руках зевнул, сжал пальцами край ее рукава.

— Кира Сегевна, читайте, — попросил он, проглатывая еще одну букву в дополнение к той, что теряли остальные дети.

Киса посмотрела на него. На спутанные волосы, влажные ресницы и тонкую царапину у виска.

— Сергеевна, — машинально поправила она. — Через «р». Безграмотность — это тоже, между прочим, путь к гибели.

Дети засмеялись уже смелее и все окончательно стало простым. Она вернулась на нужную страницу и начала читать.

Сначала просто читала. Потом стала менять голоса. Волк у нее вышел хриплый, простоватый и слегка прокуренный. Поросята — наглые, деловые, явно не без греха и с подозрительной тягой к строительству укреплений и оборонительных сооружений. Она читала им так, как ей самой бы хотелось услышать, а дети слушали так, как умеют только дети — словно от этой сказки зависело, наступит ли завтра утро.

Киса читала и чувствовала, как в ней по одному гаснут лишние мысли. Бальный зал. Скрипки. Зеркало. Гриф.

Гриф?

Слово царапнуло изнутри.

Она запнулась.

— А дальше? — сразу спросил мальчик с конем.

Киса моргнула.

— Дальше, — сказала она медленно, — волк понял, что соваться в чужой дом без приглашения — плохая идея.

— А если его пригласили? — спросила девочка с куклой.

— Тогда все в порядке, наверное, — сказала Киса и закрыла книгу пальцем, не теряя страницу. — Значит так. Сейчас самая-самая последняя-распоследняя сказка. Потом умываться и спать. Добро, ребятня?

— А вы не уйдете? — спросила девочка с куклой.

Киса хотела сказать что-нибудь умное и не наобещать лишнего. Но поискав слова, поняла, что у нее нет ни единой причины куда-то уходить.

— Не уйду.

В этот же момент где-то очень далеко, в другой жизни, кто-то грязный, злой и испуганный бежал по коридору, оставляя на стенах следы штукатурки и крови. Но Киса этого уже не слышала. Она снова открыла книгу и продолжила читать.

Дни после этого потянулись мягко и незаметно, как молочная пенка по внутренностям чашки. Сначала Киса еще пыталась вспоминать, зачем ей надо выйти из детской, кого она искала и почему вообще оказалась в светлом платье, которое прикрывало все самое интересное и не пахло сигаретами. Потом появились дела, хлопоты и понятная рутина.

Утром надо было поднять детей, проследить, чтобы Миша не вылил умывальную воду в ботинки мальчику с деревянным конем, чтобы Варя не спрятала под матрасом недоеденную булку «на черный день», а самый мелкий Тоша не ушел в коридор искать маму, которой здесь не было и быть не могло.

Потом завтрак, где каша размазывалась по щекам, рукавам и столу так щедро, что Киса невольно задумывалась, а дети ли это вообще или очень пьяные карлики.

После завтрака полагались игры, занятия и прогулка, где нужно было считать их по головам, чтобы ни один не отбился и не потерялся. Иногда Киса считала детей и получалось то десять, то двенадцать, то снова десять. Она пару раз начинала пересчитывать заново, но Тоша в очередной раз дергал ее за палец или Миша орал, что Петя дерется.

Когда детям по всем законам логики и ГОСТов полагалось быть абсолютно вымотанными, начинался тихий час. Тихим этот час никогда не был, потому что Миша шептал всем страшные истории, Варя поправляла кукле платье и вздыхала на манер женщины, пережившей минимум пару неудачных браков, а Тоша спал только, если держал Кису за палец.

Киса все это видела. И чем больше видела, тем меньше хотела уходить. Тем более дети чего-то боялись. Не так, чтобы орать по ночам и прятаться под кроватями, но достаточно чтобы это было заметно любому, кто смотрел заинтересованно.

Они имели обыкновение замолкать, когда в коридоре звякали ключи, не смотреть лишний раз на дверь, за которой мелькала женщина с ромашкой, и делать вид, что не слышат шагов после отбоя. Даже мелкий Тоша, который мог рыдать из-за криво намазанного масла на хлебе, в такие моменты только плотнее прижимался к Кисиной ноге и дышал через рот.

— Чего вы? — как-то спросила Киса, когда все разом стихли посреди ужина.

В коридоре тогда катили тележку с бельем, судя по запаху мыла и влажной ткани. Колесико поскрипывало на каждом обороте и иногда грюкало о стену.

— Ничего, — раздался тихий нестройный хор.

Тележка прокатилась дальше. Звук становился все тише и вскоре совсем исчез за поворотом. Только после этого Миша осторожно выдохнул и снова взял ложку.

— Просто не надо уходить, когда зовут, — сказал он в тарелку.

— Кто зовет?

— Не знаю, — быстро ответил он. — Никто.

Дети со слаженностью синхронистов переключились на другие важные детские темы и всячески бойкотировали вопросы про тележку. Киса сделала вид, что поверила и разговор действительно закончен.

Где-то за стенами детской по вечерам все еще гремел пансионат. Смех, музыка, каблуки, бокалы, скрипки, чужие голоса, набухшие весельем, алкоголем и глупостью. Иногда в коридорах проходили лакеи, горничные и прочий персонал. И все они говорили Кисе одно и то же:
«Как хорошо, что вы с детьми, Кира Сергеевна».
«Дети вас так любят, Кира Сергеевна».
«Без вас они совсем отбились от рук, Кира Сергеевна».

Кира Сергеевна. Не Киса. Старая кличка затаилась глубоко в памяти и казалась какой-то вульгарной и неуместной. Кира Сергеевна совсем не походила на Кису. У нее были чистые руки с короткими ногтями, уютные мягкие платья, под которые она надевала балетки или тапочки, спокойный голос и арсенал песен и сказок на самый притязательный детский вкус.

Больше всего дети любили про волка и требовали ее каждый вечер. Им никогда не наскучивало, потому что Киса каждый раз добавляла новых деталей. На какой-то из вечеров Киса как раз дошла до места, где волк стоял у домика и собирался сильно испортить поросятам вечер.

— И вот стоит, значит, серый под дверью, — читала она своим волчьим голосом. — Дышит, пыхтит, думает, как бы ему культурно войти без приглашения и не получить по лохматой морде кирпичом.

— В сказке не так, — строго сказала Варя.

— Так-так, — возразила Киса. — Тут текст новый.

Миша захихикал и тут же сделал вид, что кашляет. Петя посмотрел на дверь, потом на Кису, потом крепче сжал коня. Тоша на ее коленях уже почти спал, но упрямо держался за край рукава.

За дверью кто-то с размаху ударился в стену и грязно выругался. Потом ручка дернулась, дверь распахнулась, и в детскую ввалился худой, грязный парнишка с глазами на выкате.

Он захлопнул дверь за собой, прижался к ней спиной и несколько секунд просто дышал. Рубашка у него была разодрана у локтя, на щеке серела штукатурка, губа разбита, под ногтями чернела грязь, а в волосах застряло что-то похожее на пух из старого матраса. Из всего его вида следовало, что воспитательной беседой ему не отделаться.

После недолгих препирательств молодого человека все же удалось усадить в один ряд с другими детьми. В глазах Кисы он был немногим старше прочей ребятни, но намного бедовей.

За дверью что-то мягко заскреблось. Юноша подскочил, бросился к двери, закрыл ее на замок и для верности подпер несколькими детскими стульчиками. Конструкция выглядела откровенно нежизнеспособной, но кажется успокаивала его.

Киса поймала себя на том, что спокойствие стремительно покидает ее.

— Во-первых, здесь дети. Во-вторых, вы их пугаете. В-третьих, если вы еще раз подойдете к двери или будете трогать мебель, я вам руки оторву и скажу, что так было.

Тоша всхлипнул ей в шею и Киса привычным движением обняла его крепче.

— От двери отойдите, — сказала она.

— Что?

— Отойдите от двери. Детей пугаете почем зря. Я их как потом укладывать буду?

— Я пугаю? — он оглянулся на дверь, потом снова на нее. — Да тут весь этот сраный пансионат…

— Язык.

— Что?

— Я сказала: язык придержите. Тут дети.

Он провел ладонью по лицу, размазав грязь еще сильнее.

— Это я, — сказал он уже тише. — Кеша.

Имя неприятно шевельнулось где-то в глубине памяти. Кеша. Что-то молодое, шумное, вечно лезущее в неприятности.

Киса нахмурилась.

— Очень приятно, — сказала она после паузы. — Кира Сергеевна.

Он побледнел, всхлипнул и по его щекам покатились крупные крокодильи слезы. Кисе тут же захотелось посадить его на второе колено, прямо напротив Тоши.

— Пиздец, — выдохнул Кеша.

— Язык, — хором прошептали сразу несколько детей.

Киса с удовлетворением отметила значительный педагогический прогресс.

Кеша посмотрел на них, потом на нее, потом на женщину с ромашкой, которая появилась у шкафа или тихонько вышла из него, или просто всегда стояла там, дожидаясь нужного момента.

Женщина с ромашкой улыбнулась мягко и печально, как улыбаются уставшие, но терпеливые взрослые детям, которые устроили истерику в общественном месте.

— Гостю, кажется, нехорошо, Кира Сергеевна. Я провожу его к врачу.

— А ты, сука, вообще молчи, — взвизгнул Кеша, стараясь держать ее в поле зрения.

Дети ахнули.

Киса тоже почти ахнула — от возмущения и вдруг захватившей ее агрессии по отношению к этой женщине.

Она осторожно пересадила Тошу с колен на кресло, поднялась и встала между детьми, Кешей и женщиной с ромашкой. Петя за ее спиной крепче сжал коня. Варя закрыла кукле уши ладонями. Миша увлеченно ковырял заклеенный барабан, пока никто не видел.

— Никто никого никуда не проводит, — сказала Киса.

— Конечно, — сказала женщина, но тоже решила никуда не уходить. Просто на всякий случай. — Как скажете.

— Киса, — сказал юноша осторожно. — Вспоминай. Гриф пропал. Шалом в зале пляшет, Мышь где-то… я не знаю где. Леся тоже.

Он говорил быстро, сбивчиво, проглатывая половину слов, но Киса уже успела привыкнуть к нечленораздельной речи за прошедшие дни.

Гриф.

Шалом.

Мышь.

Леся.

Череда каких-то дурацких кличек и обрывков имен. Сначала они не складывались ни во что внятное. Просто стучали где-то внутри, как ложка о стенку пустого стакана. Потом вместе с ними начала возвращаться забытая в приятном мираже боль.

— Гриф, — повторила она тихо.

Кеша выдохнул, хрюкнул носом и затараторил с удвоенной силой.

— Да. Гриф. Кожанка. Портсигар. Дурацкий вид. Он бы тебя сейчас увидел и сказал что-нибудь тупое про кота.

— Про кота? — спросила она.

— Да откуда я знаю, — вспылил Кеша. — Вы там у костра миловались как два пенсионера. Я был занят важными оперативными наставлениями Вовке, не все расслышал.

Киса ясно увидела Вовку и Кешу, который старательно хорохорится и был почти убедителен. Грифа в кожаном плаще, который преет на майском солнце и все равно не снимает, потому что ему красиво. Мышь у костра. Шалома с ножом. Олесю в светлых перчатках.

Вместе с этими воспоминаниями на нее тряпичным ворохом вывалились и другие забытые картинки.

Запах старого подъезда. Водка. Чужая тяжелая рука на плече. Мамины волосы, прилипшие к раскрасневшейся щеке. Детдомовский коридор, в котором всегда кто-то плакал. Воспитательницы, которые делали вид, что ничего не слышат.

Общие душевые, чужие трусы на батарее, драки из-за колготок, яблок, помады и места у окна. Первая сигарета за сараем, после которой Кису мутило так, будто она сожрала пачку «Явы». Старшие девочки, которые учили краситься, воровать и материться. Младшие, которых Киса зачем-то все равно прикрывала, хотя это каждый раз выходило ей боком.

Учебка, ставшая для нее хорошим шансом не сесть и не сторчаться, как большая часть однокашников. Форму выдали не по размеру, ботинки натирали, волосы вечно мешались, а какой-то инструктор сказал, что такая соска у них долго не протянет и предложил свою помощь. Киса согласилась и уже мысленно завязала волосы потуже, а инструктор вдруг оказался нормальным мужиком и научил драться, как следует.

Потом Отдел, первые выезды, ранняя седина и неумелые попытки влиться в коллектив. Гриф. Их маленькая неблагополучная рабочая семья, где все курили, матерились и врали начальству.

Она обернулась к детям и сказала непривычным им голосом, от которого в Отделе даже взрослые мужики иногда начинали вести себя прилично:

— Так. Все сидят смирно. Никто не орет. Миша, если ты опять расковыряешь несчастный барабан, я тебя лично заверну в одеяло и положу в угол.

— Я не…

— Даже не начинай.

Киса повернулась к Кеше.

— Ты живой?

— Относительно.

Женщина с ромашкой сделала шаг вперед.

— Кира Сергеевна, детям нужен покой.

Киса недобро посмотрела на нее, подняла книгу, посмотрела на волка на странице, потом на дверь.

— Значит так, ребятня, — сказала она, не повышая голоса. — Сказку мы дочитаем потом. Ромашка за вами присмотрит и будет ласкова и вежлива.

— Вы уходите? — спросила Варя.

Киса больше всего на свете хотела сказать «нет», но где-то там были другие мальчики и девочки постарше, которым она должна была помочь.

Она присела перед Варей, поправила кукле платье и сказала:

— Да, но я попробую вернуться и увести вас на прогулку далеко-далеко.

Варя посмотрела на нее слишком взросло. Такой взгляд Киса часто видела в зеркале по юности.

— Всех?

— Всех, кого смогу.

Показать полностью 1

191

Отдел №0 - Кисловодск, Кеша⁠⁠

[моё] Авторский рассказ Городское фэнтези Проза Сверхъестественное Ужасы Кисловодск CreepyStory Страшные истории Тайны Ищу рассказ Мат Длиннопост Арты нейросетей

2 месяца назад

Кеша придавленным тараканом прятался в отеле так, как не прятался даже в детстве от дедовского ремня. Он забился в узкое пространство между стенами, не предназначенное ни для жизни, ни для хранения. С одной стороны была прачечная, с другой — кладовка, а промеж них, за шкафом с простынями, хватило места для тощего испуганного мальчишки.

Колени уже затекли. В поясницу сводило тупой болью, и Кеша клялся никогда больше не потешаться над скрюченными стариками, если выползет из простенка живым. Грязь на штанах успела подсохнуть и ткань неприятно тянула на бедрах. Рукав рубашки был разодран у локтя, на запястье саднила длинная царапина, а под ногтями чернела штукатурная крошка, смешанная с чем-то липким и темным.

Кеша сидел на корточках, дышал ртом и старался не шевелиться, чтобы не создавать лишнего шума. Шорохов здесь и без него хватало. Где-то в глубине дома перекатывались трубы, поскрипывали доски, шуршало полотно занавесок и тихо, почти стыдливо, звенело стекло. Обычная жизнь старого пансионата, если очень хочется себя успокоить. Но Кеша уже не обманывался внешним очарованием этого места.

Он вытер ладонь о штанину. Пальцы дрожали от злости и усталости. Страх был где-то глубже, ближе к желудку. Там он жил последние пару дней и не утихал ни на минуту даже в короткие моменты тревожного полусна.

В коридоре, если верить памяти, должно было уже стать пусто. Ужин закончился и гости разошлись по номерам, чтобы подготовиться к ночной жизни. Музыка из зала стихла, даже местная прислуга, улыбчивая и тихая, перестала мелькать по углам. Отель должен был успокоиться ненадолго. Отправиться переваривать события дня. Но спокойствие у него было особое. Оно напоминало сытую собаку, которая лежит с закрытыми глазами, но в любую секунду может открыть глаза и заметить нарушителя.

Кеша замер и прислушался.

Тишина в коридоре чуть сдвинулась. Будто кто-то очень аккуратно повернул голову в его сторону.

Потом послышался голос.

— Сударь, — сказал кто-то с мягкой старомодной любезностью, от которой хотелось блевать, — вы заблудились.

Кеша прикрыл глаза.

Они начинали с одного и того же. Всегда с вежливости. С заботы. С приглашения.

Он промолчал.

Голос подождал. Потом повторил, уже ближе:

— Ваш номер готов. Вас ждут.

«Вас ждут» было хуже всего. В этих двух словах слышалось продолжение, на которое Кеша совершенно не рассчитывал.

Кеша осторожно выглянул через простыни из своего убежища. В прачечной было пусто.

Коридор на поверку тоже оказался безлюдным.

Теплый свет под матовыми плафонами. Густой ковер цвета спелого винограда с витиеватым узоров. Лепнина, которую недавно явно подкрашивали. Медные ручки на дверях.

Только в дальнем конце, у стены, висела новая латунная табличка.

Кеша прищурился и выругался себе под нос, когда понял, что на табличке было его имя.

Не просто «Кеша» или «Станислав», а полностью — с фамилией и отчеством. Так его называли только в двух случаях: когда собирались вручить пиздюлей или когда оформляли что-то очень неприятное и официальное.

Он выскочил из прачечной и резко метнулся в сторону своего номера. Кеша старался делать это быстро, чтобы не оставалось пространства подумать или струсить. Так обычно люди открывают письмо из налоговой или дверь в темную комнату, за которой что-то подозрительно шумит.

Кеша подошел к табличке, сорвал ее одним движением и тут же выронил. Металл был горячим. На пальцах остался липкий след, словно табличка успела дотронуться до него в ответ.

— Любезный, не пристало так обращаться с казенным имуществом — заметил голос почти ласково.

Кеша посмотрел в пустой коридор.

— Пошел ты нахуй, — ответил он срывающимся голосом.

Он развернулся и пошел в противоположную сторону, где, должен был быть служебный проход. Что угодно, только не нафталиновые номера с их кружевными салфетками и затхлым воздухом.

Коридор послушно принял его волю, мягко впитал звук шагов звук в ворс ковра и позволил пройти ровно до поворота.

За поворотом было то же самое.

Тот же свет. Тот же узор. Тот же медный отблеск. И еще одна аккуратная табличка на двери.

Под потолком тихо заиграла музыка. Отель оживился. Запахло духами, нагретым деревом, сладким вином, старой пудрой и еще чем-то неуместно знакомым.

Кеша медленно выдохнул.

— Ну конечно, — сказал он. — А хули мелочиться.

В дальнем конце коридора, там, где свет чуть плыл над ковром, на секунду мелькнули фигуры. Мужчина в темном сюртуке. Дама в светлой шляпке. Чьи-то белые перчатки. Чьи-то зубы, осклабленные в вежливой улыбке. И тут же — ничего. Пусто. Только воздух немного дрожал, как над костром.

Кеша посмотрел вниз.

Ковер под ботинками темнел. Сначала он подумал, что это тень. Потом понял: ворс влажный. Даже мокрый. И пахло от него не водой.

Сырым подвалом. Плесенью. Старым перегноем.

Даже здесь, на своем парадном верхнем этаже, отель не мог до конца скрыть все, что у него внутри.

Кеша сунул руку в карман, нащупал огрызок карандаша и присел. Быстро, нервно поставил на плинтусе метку. Просто чтобы проверить, останется ли здесь хоть что-то, что сделал он, а не это сраное место.

Выпрямился. Сделал три шага. Обернулся.

Плинтус был чистый, как будто никакой метки не было и самого Кеши тут тоже никогда не было.

— Хорошо, — сказал Кеша. — Хочешь играть — давай играть.

Он подошел к двери, где красовалась табличка с его именем, и взялся за ручку.

За дверью оказалась лестница вниз.

Из проема тянуло влажной темнотой, гнилью, каменной сыростью и чем-то старым, очень старым, что не жило наверху и не должно было иметь права на голос.

Голос, впрочем, у этого чего-то был.

— Кша…— позвали снизу. — …ы …де, …лять?

Гриф.

То есть, конечно, не он. Но голос — его. Интонация — его. Даром, что отель так и не смог сделать его речь хоть сколько-то четкой. Как воды в рот набрал.

Кеша замер на первой ступеньке.

Рука сама сжалась в кулак.

— Сука, — повторил он уже почти шепотом. — По больному бьешь.

Он знал, что вниз идти нельзя. Знал. Для этого даже большого ума не требовалось. Но стоять наверху, пока отель перебирает голоса в его памяти было еще хуже.

Кеша спустился на ступеньку ниже.

Потом еще на одну.

Доски под ногами не скрипнули. Камень по стенам был мокрый, местами скользкий. В темноте снизу что-то чуть слышно шевельнулось. Запах стал гуще, телеснее. Теперь в нем ясно проступали тухлое белье, плесень, кислая известка и сладковатый железистый душок, витающий в помещении, где много больных и немощных

Снизу снова донеслось:

— …еша, …лять! ...ди сюда!

Кеша остановился и впервые за два дня до него дошло, что он остался один и никто на помощь ему не придет.

Не один в комнате. Не один пошел посмотреть на сто метров вперед. По-настоящему один, внутри места, которое запудрило мозги все, кто мог бы ему помочь. Группа где-то наверху. В своем красивом курортном пиздеце. Пьет местную воду, вальсирует в парчовых нарядах и беспамятно утопает в веселье.

А он торчит в брюхе отеля. Грязный, злой и никому не нужный, кроме этого проклятого места.

Ему захотелось обратно так сильно, что в горле свело от подступающих слез.

И именно в этот момент что-то мягко коснулось его щиколотки.

Кеша шарахнулся назад, впечатался плечом в стену и едва не полетел вниз. Сердце ударило где-то в горле. Он пнул темноту ботинком.

Под ногой что-то хрустнуло.

Он выругался теперь уже в полный голос. Мат эхом расползся по лестнице, ударился о стены и вернулся каким-то чужим, тонким, почти женским голосом.

Кеша на секунду прикрыл лицо рукой.

Потом очень медленно выпрямился и полез обратно наверх. Он хотел бы себе сказать, что это тактическое отступление, но так заливисто врать он еще не научится.

Кеша попросту не был приспособлен один кидаться в неизвестность и зубами рвать все, что встанет на пути. У него даже зубы для этого были какие-то неубедительные. Один он годился разве что на то, чтобы влезть куда не надо, не сдохнуть чудом и испортить жизнь всем вокруг. Впрочем, иногда именно это и было полезно.

Чего-чего, а неудачи вокруг себя он мог посеять достаточно, чтобы этой твари жизнь медом не показалась. По крайней мере — это был весь его план.

Наверху было светло, тепло и все так же идеально.

У двери выхода его уже ждали.

Мальчик лет двенадцати в форме коридорного. Чистый, причесанный, с вежливой и немного усталой улыбкой.

— Сударь, — сказал мальчик, глядя мимо него. — Господа уже спрашивали, где вы.

Кеша посмотрел на него.

Потом — на его ботинки, брюки, жилеточку служащего. У мальчика была одна пуговица не в тот ряд. И ногти на руках обкусаны до мяса. Это было первое живое, что Кеша увидел в этом месте за последние полчаса.

— Ты тоже заблудился? — спросил он.

Мальчик дергано моргнул. Потом снова натянул на лицо кривую улыбку.
— Прошу вас следовать за мной.

Кеша усмехнулся. Плюнул бы, если бы рот не пересох.

Мальчик развернулся и пошел вперед с прыгучей легкостью, выученной годами болезненных уроков и существования в чужом удобстве вместо собственного. На тонкой шее под жестким воротничком поблескивала полоска пота. Ботинки были начищены до блеска, но у пяток кожа стерлась почти до мяса и пропитала белые носочки кровью. Шагал он ровно, не хромая. Видимо, боль тоже вошла в привычку.

Коридор скоро вывел их к широкой парадной лестнице, которой Кеша до этого не видел. Ступени были отполированы до гладкости тысячами подошв. Перила пахли лаком, дорогими духами, горячими ладонями и тем сладковатым потом, оставшимся после танцев и слишком долгих прикосновений. По стенам шли завитки позолоты, в нишах стояли фарфоровые вазы с цветами — вроде бы живыми, но запах от них шел тяжелый и бутафорный.

Сверху доносилась музыка и гвалт жизни, доведенной до такой густоты, что ей впору было стекать по стенам. Скрипка, смех, хлопки карт по сукну, звон бокалов, чей-то сиплый восторг, чей-то сдавленный вскрик, быстро заглушенный общим весельем. Все это сливалось в одну большую жирную волну, которая накатывала и обещала сразу и радость, и забытье, и блуд, и легкость, и чужие руки поверх собственных плеч, и даже чужую жизнь, если своя уже поднадоела.

На верхней площадке стало жарче. Воздух налился вином, табаком, духами, пудрой и терпким запахом человеческого желания. Мальчик распахнул двустворчатую дверь, и шум, свет и запахи разом ударили Кеше в лицо.

Зал был огромный. Под потолком вились пары. Женские юбки, оголяя щиколотки, летели вокруг ног белой, алой, золотистой пеной. Мундиры, жилеты, черные фраки, перчатки, медали, напомаженные усы, драгоценности, веера, блестящие от пота виски, смех, от которого хотелось то ли присоединиться, то ли немедленно выйти на воздух. И всюду — лица. Слишком довольные, слишком расслабленные и слишком пьяные от здешней красивой жизни.

Тут были не только танцующие. У проемов за тяжелыми шторами шла своя, более деловая и менее стыдливая жизнь. За карточными столами проигрывали деньги, украшения и, кажется, последние остатки собственного достоинства. На низких диванчиках смеялись дамы с напудренными лицами и мужчины с мягкими руками, чьи взгляды были такими же липкими, как наливка в бокалах.

В углах, куда свет попадал совсем скупо сидели теснее, дышали громче, гладили медленнее. Женщина с тяжелой грудью и звонким смехом лениво водила пальцем по краю чужого бокала. Юноша в белых перчатках, накрашенный не хуже столичной актрисы, терпеливо слушал пошлость, наклонив голову так, чтобы серьга красиво блестела в свете люстры. Старый господин с перстнем на отечном пальце, не стесняясь, приценивался сразу к двум юным барышням и одному кудрявому офицеру.

Кеша стоял на пороге, не двигаясь, и чувствовал, как отель с удовольствием показывает ему преддверие своих лучших комнат и удовольствий.

— Ну и блядки, — пробормотал он себе под нос.

— Благодарю, сударь, — тут же отозвался мальчик, будто это был комплимент заведению.

Кеша хотел уже съязвить, но краем глаза увидел Шалома.

Шалом двигался по залу медленно, ровно и безукоризненно, положив огромную ладонь на тонкую талию высокой брюнетки в жемчужном платье. Рядом с ними кружилась вторая дама — рыжеватая, с пышной грудью и мягким, бессмысленно счастливым лицом. И Шалом вел их обеих так, будто всю жизнь только этим и занимался.

Поворот, второй, короткий поклон, едва заметный нажим ладони, от которого женщины расцветали, как цветы под внимательным взглядом умелого садовника.

Кеша почувствовал, как внутри поднимается что-то кислое.

Он уже пытался достучаться до него.

Несколько часов назад он увидел Шалома в курительной гостиной. Тот сидел среди седых господ и трех разморенных от шампанского дам, пил из маленькой рюмки что-то прозрачное, кивал в нужных местах и выглядел беспрекословно уместно среди тяжелой мебели, ковров и густого табачного дыма. Кеша тогда подошел, схватил его за рукав и тихо, но с такой злостью, что зубы сводило, сказал:

— Шалом. Хватит. Пошли. Это хуйня какая-то.

Шалом повернул голову, посмотрел на него спокойно и даже с легким удивлением.

— Молодой человек, — сказал он чужим, вязким голосом, — не мешайте.

И снял Кешину руку со своего рукава так аккуратно, что было еще обиднее, чем если бы просто въебал или брезгливо отбросил по обыкновению.

Теперь он скользил по паркету в вальсе, и дамы при нем выглядели совершенно счастливыми. Кеша успел даже поймать взгляд одной из них — пустоватый, пьяный и влюбленный.

— Шалом! — рявкнул он через зал.

Музыка не сбилась. Никто не обернулся. Даже Шалом не вздрогнул. Только брюнетка у него под рукой засмеялась чуть громче.

Кеша шагнул было вперед, но мальчик ловко, без грубости, встал чуть боком, преграждая дорогу.

— Прошу вас, сударь, не сейчас, — сказал он вполголоса. — Господин занят.

— Он не господин, — сквозь зубы сказал Кеша. — Он долбоеб.

Вокруг Шалома продолжала крутиться человеческая карусель. Мимо пронесся офицер с уже поплывшим взглядом, у карточного стола кто-то хрипло заорал, что его обсчитали, за колонной женщина в золотистом платье вполсилы оттолкнула от себя слишком настойчивого кавалера и тут же прижалась к нему обратно, уже смеясь. Где-то в верхней галерее зааплодировали, кто-то уронил бокал, и звон стекла утонул в общем гуле, как мелкая рыба в бурной реке.

И все эти люди не были частью отеля в том смысле, в каком были частью отеля ковры, лестницы или эта мерзкая вежливость. Они были такими же гостями. Такими же одураченными идиотами.

От этого становилось только хуже. Если бы зал был набит покорными куклами, Кеша бы не злился. Кукол не жалко. Но эти были живые. И именно живость делала их такими беспомощными.

— Они ведь сами думают, что им хорошо, — вырвалось у него.

— В основном, да, сударь, — тихо ответил мальчик. — Вы правы, как и всегда.

Кеша посмотрел на него внимательнее.

Мальчик стоял ровно, как и положено обслуге. Только пальцы у него были сцеплены слишком сильно, до белых костяшек. И под выученной улыбкой уже начинало проступать испуганное мальчишеское лицо.

Музыка сменилась. Танец потек медленнее, тягуче, почти липко. Пары перестроились, зашуршали юбки, задвигались плечи, чужие руки легли куда-то ниже, чем полагалось приличному обществу. У карточных столов прибавилось шума. В одной из боковых комнат уже откровенно стонали.

Кеша вдруг очень ясно понял, что если задержится здесь еще хоть на пять минут, рискует угодить в слишком большое количество неловких ситуаций. Значит, пришло время создавать их самому.

— Иди, займись чем-нибудь — сказал он мальчику. — Пока я тут кого-нибудь не убил у тебя на глазах.

— Это тоже здесь случается, — спокойно ответил тот.

Мальчик откланялся, а Кеша бросился наводить суету сквозь музыку, духоту, шелк, табачный дым, блеск стекла и людское забытье.

План у него был надежный, как у всякого нормального долбоеба: влезть в самую середину, все испортить и надеяться, что дальше оно как-нибудь само образуется. На большее его никогда особенно не хватало. С тонкой работой, дипломатией и прочими взрослыми вещами у них в группе вообще был дефицит. Зато мелкие пакости и общая способность оказываться в эпицентре чужого невезения у Кеши получались почти профессионально.

Он первым делом снял с подноса у проходящего лакея сразу два бокала. Один осушил в три глотка, даже не поняв, что пьет, — сладкое, холодное, с пузырьками и каким-то душным цветочным послевкусием. Второй держал в руке, пока протискивался между танцующими, и в конце концов вылил половину прямо на белоснежный рукав молодого офицера.

Вышло красиво. Синяя лента через грудь, золотые пуговицы, розовая физиономия, тонкие усы и мокрое пятно, расползающееся по локтю.

— Ах ты... — начал офицер, разворачиваясь.

— Простите великодушно, — сказал Кеша с такой искренностью, что самому захотелось себе дать в рожу. — Пол тут какой-то скользкий.

Офицер уже набирал в грудь воздух для правильного мужского скандала, когда под ним с мерзким хрустом подломилась ножка стула. Он дернулся, взмахнул рукой, зацепил соседний столик, и тот осыпал его фейверком салата, тарелкой с виноградом и свечой в серебряном подсвечнике.

Свеча упала на скатерть, и та зашлась пляшущими оранжевыми огоньками.

Завизжала дама в зеленом. Захохотал кто-то в углу. Лакеи бросились тушить. Офицер, потеряв остатки достоинства, сыпал ругательствами, пытаясь одновременно встать, отряхнуться и не наступить в лужу вина.

Кеша уже шел дальше. Он на ходу вспоминал сбивчивые объяснения Олеси.

— Это не в теле, — говорила она. — Тело тебе не поможет. И мозги тоже. Не там ищи.

— А где? — огрызнулся Кеша. — В жопе, что ли?

— Почти, — равнодушно ответила Олеся. — Рядом. Как будто у тебя есть еще одна мышца. Где-то между мыслями, эмоциями и ощущениями.

Он тогда ни черта не понял.

Теперь, посреди музыки, кислого шампанского и людского веселья, до него наконец дошло.

Кеша не стал шевелиться. Только чуть подобрался изнутри, как перед ударом. Не живот. Не плечи. Не пальцы. Не что-то, что он мог бы описать. Что-то одновременно очень осязаемое и совершенно несуществующее.

Сначала ничего не произошло.

Потом у ближайшей люстры разом погасли две лампы, а бокал в руке у лакея треснул вдоль ножки без всякой причины.

Скрипач взвизгнул не той нотой и неожиданно для себя очень неприлично выругался.

У полной дамы в вишневом платье с хрустом лопнул корсаж, и она обеими руками схватилась за сползающую к пупку грудь.

Кеша медленно открыл глаза. Он ощутил детскую радость совершенного озорства. Такую, от которой хочется немедленно сделать еще большую пакость.

На ходу он поймал взгляд Шалома. Тот как раз разворачивал очередную даму, и на секунду в нем что-то дрогнуло. Раздражение и отвращение прошедшее рябью по расслабленному лицу, было родным и знакомым. Не проснулся, но уже не спал так сладко.

— Давай, шкаф, — пробормотал Кеша себе под нос. — Одупляйся уже.

Он прошел к карточным столам. Монеты, фишки, перстни, запонки, какие-то записки, часы на цепочке и дамская брошка лежали на столе вперемешку с картами и дурно пахнущей жадностью.

— Подвиньтесь, — сказал Кеша, впихиваясь между стариком с красными веками и каким-то усатым господином, который пах дорогим одеколоном. — Мне тоже интересно, как тут люди себе жизнь калечат.

Никто его, конечно, не приглашал, но возражать впрямую тоже не стали. За столом все были слишком заняты собственным высокомерием, чтобы всерьез обращать внимание на окружающих.

Кеша без спроса взял с сукна колоду и перетасовал. Гладкие с виду карты в пальцах цеплялись друг за друга. Несколько штук склеились краями, одна из середины порвалась, оставив у него на пальцах белесый влажный след.

— У вас карты мокрые, — заметил он. — Это у вас тут так принято или кто-то из господ от азарта вспотел сильнее нужного?

Усатый господин нахмурился, забрал у него колоду и тоже потрогал. На чистом белом пальце осталась серая, чуть липкая полоска.

Старик с красными веками поднес карту к носу, сморщился и отдернул руку.

— Чем это от них... — начал он, но договорить не успел.

Потому что в этот момент под зеленым сукном что-то тихо чавкнуло.

Дама по соседству прижала пальцы к губам. Усатый господин вскочил слишком резко и тут же наступил на собственную штанину, накренился вбок и повалился куда-то под стол.

Кеша не выдержал и заржал. Громко, от души.

Смех оказался заразным. Кто-то за ближайшими столами тоже хрюкнул. Потом еще один. Секунды хватило, чтобы благородная карточная тишина пошла трещинами.

— Что это за блядство?! — заорал усатый господин.

Вот это было уже по-человечески. Без приторной сладости и радости.

Кеша почувствовал, что ему даже дышать стало легче.

Он не стал дожидаться, пока его назначат виноватым и попытаются поймать. Он нырнул обратно в зал, в самый эпицентр танца. Скрипка тянула что-то тягучее и медленное. Пары перестраивались, юбки шелестели, кто-то уже изрядно перепутал вальс с прелюдией к тому, чем обычно занимаются за закрытыми дверями.

Кеша подхватил с подноса виноградину и сунул в рот. Кожица лопнула, и язык тут же обожгло кислой горечью. Какая-то подгнившая дрянь, густо посыпанная сахаром.

Он выплюнул это прямо в кашпо с пальмой и увидел, как по соседству у музыканта на скрипке лопнула струна.

Высокая дама в сиреневом промахнулась мимо такта, ее кавалер наступил ей на ногу, она вскрикнула, качнулась и повисла на чужом плече. Каблук у нее подломился, юбка задралась выше приличного, и под дорогим шелком мелькнула щиколотка, синяя, распухшая, с мокнущей язвой у косточки. Она поморщилась, но быстро вернулась к прежнему кокетству.

Он двинулся к оркестру. По дороге игриво подтолкнул плечом поднос с рюмками. Лакей, худой как жердь, мастерски попытался спасти положение, но именно в этот момент с галереи сверху кто-то уронил пепельницу. Она грохнулась рядом, лакей дернулся, поднос качнулся — и три десятка рюмок разом полетел в толпу.

Стекло. Визг. Хохот. Ругань.

Чья-то кровь на скатерти. Немного. Совсем чуть-чуть. Но кровь здесь, среди атласных перчаток, сразу выделялась слишком ярко.

Оркестранты попытались начать новую мелодию. Второй скрипач занес смычок. Флейтист облизнул губы. Пианистка в кружевных митенках села прямее.

Кеша подошел к роялю, облокотился на него и посмотрел на клавиши. Белые были желтоватыми от времени. На одной черной тянулась тонкая нитка пыли. А между молоточками, если заглянуть сбоку, влажно темнело что-то волокнистое.

Пианистка подняла на него глаза. Глаза были прекрасные. И совершенно мертвые от усталости.

— Сударь, не мешайте работать, прошу вас — сказала она.

— Так я и не мешаю. Я восхищаюсь.

Он нажал клавишу и вместо звука рояль издал звучную отрыжку.

В зале пошел ропот. То самое драгоценное, нужное раздражение, из которого потом вырастает паника. Люди начали вертеть головами. Замечать чужую испачканную штанину. Запах, который минуту назад казался просто тяжеловатым. Лакея с порезанной ладонью.

Праздник на секунду перестал быть всеобъемлющим.

Кеша почувствовал, как у него начинают трястись руки от очень знакомого, почти веселого бешенства. Он крутанулся на месте, оглядел зал и увидел на сервировочном столе под серебряным колпаком целую башню пирожных. Белый крем, ягоды, сахарная пудра — такая красота, что даже обидно.

Кеша подошел, поднял колпак и с наслаждением увидел, как из-под нижнего ряда медленно выползает жирная серая мокрица.

Потом вторая.

Потом третья.

Рядом уже стояла дама в персиковом, тянулась за десертом. Кеша молча отступил вбок.

Она взяла одно. Надкусила. Замерла.

Губы ее дрогнули. Лицо пошло скривилось — недоумение, ужас, попытка сохранить приличие.

Ее вывернуло прямо в серебряную вазу с фруктами.

Кто-то заорал, что даме дурно. Кто-то потребовал воды. Кто-то начал пятиться от стола, как будто тошнота была заразной.

Шалом остановился.

Прямо посреди танца. Обе его дамы по инерции сделали еще по шагу, а он нет. Просто замер и медленно повернул голову туда, где у десертного стола уже собиралась суета.

Его лицо стало неприятно внимательным.

Кеша поймал этот взгляд и понял, что не ошибся. Еще немного, и шкаф начнет думать.

Он поднял ближайший бокал, отсалютовал Шалому через весь зал и залпом выпил. В бокале оказалось кислое шампанское с привкусом дохлых мух.

— Вот теперь, — пробормотал Кеша, вытирая рот тыльной стороной ладони, — можно и дальше.

Он еще не знал, чем именно добьет этот вечер, когда пол под ногами мягко качнулся. Не сильно, но достаточно, чтобы понять, что отель больше не хотел его присутствия в зале.

Ковер у Кеши под ботинками вспух бугром. Он едва удержал равновесие, врезался плечом в колонну и услышал, как вокруг сразу несколько дверей распахнулись сами по себе.

Из темных проемов повеяло кисловатым запахом, который он чувствовал за дверью своего номера.

Кеша огляделся.

К нему уже шли трое лакеев. Те же белые перчатки, те же прямые спины, те же учтивые лица — только улыбки у них стали уже не человеческие. Слишком широкие и пустые. И двигались они неприятно слаженно.

За их спинами из толпы выскользнул и мальчик-коридорный. Лицо у него было серое, глаза — стеклянные.

— Сударь, — сказал он тихо. — Кажется, вам пора вниз.

— А мне кажется, вам всем пора нахуй, — ответил Кеша.

Он рванул в сторону, прямо через танцующих.

Танцующие заорали, брызнули в стороны. Кто-то еще пытался сохранить лицо, музыку, праздник, пока мимо летел Кеша, цепляя чужие локти, юбки, стулья и подносы. За спиной слышался синхронный топот местных служек.

Отель гнался за ним. И видит Бог, Кеша не хотел знать, что будет, если догонит.

Кеша бросился через распахнутую боковую дверь, в узкий служебный проход, по каким-то лестницам, выраставшим там, где их как будто бы не должно быть. За спиной неслись белые перчатки, лакированные подошвы и мерзкий шорох похожий на передвижение огромной сороконожки.

Кеша влетел в первую попавшуюся дверь и захлопнул ее за собой. Он согнулся пополам, хватая ртом воздух. Сердце колотилось в горле и висках, пульсировало в разбитой губе. Пот щипал глаза.

Комната оказалась длинной, светлой и удивительно уютной. Высокие окна были занавешены тонкими шторами цвета топленого молока. По стенам тянулись нарисованные зайцы, кораблики, синие цветочки и какие-то добрые бессмысленные ангелы с детскими лицами. На полу лежал бледно-голубой ковер, с вытертым узором из облаков. В углу стоял шкаф с книжками, на которых золотом поблескивали потертые буквы. Рядом — низкие кроватки, умывальники, маленькие стулья, деревянные лошадки, кубики, один барабан с продавленной кожей и фарфоровая кукла, у которой не хватало половины волос.

Пахло здесь тоже не так, как в остальном отеле. Мылом. Подсохшей манной кашей. Детским молочным потом. Влажными после дневного сна простынями.

Из дальней комнаты доносился детский смех и мягкий женский голос.

— А теперь все по местам. Кто будет шуметь, тот останется без сказки.

Кеша замер. Голос был знакомый.

Проем в соседнюю комнату был прикрыт светлой занавеской. Кеша отодвинул ее двумя пальцами и заглянул внутрь.

Там сидели дети. Штук десять. Может, двенадцать. Разного возраста — от совсем мелких до уже почти подростков. Чистые. Причесанные. В белых рубашечках, матросках, платьицах, гольфиках. У одной девочки на коленях лежала тряпичная кукла. Мальчик у окна сосал палец, глядя в одну точку. Еще двое, взявшись за руки, раскачивались в такт чему-то своему. Все были подозрительно тихими и хорошо воспитанными для детей.

А перед ними сидела Киса. Она читала им сказку.

На ней было светлое платье, простое, почти домашнее. Волосы убраны наверх и перехвачены лентой. На шее — тонкая цепочка. Ни яркой помады, ни вызывающего каблука, ни нарочитой сексуальности. Только длинные пальцы, мягко лежащие на раскрытой книге, спокойная спина и удивительная расслабленность лица.

Дети слушали чинно, почти с удовольствием. Один мальчик ковырял ногтем край табуретки. Девочка в белом воротничке обнимала плюшевого мишку. Самый мелкий уже клевал носом, но изо всех сил держался, чтобы не уснуть.

Киса подняла глаза на шум. Скользнула по Кеше взглядом.

— Молодой человек, вы мешаете.

Один из мальчишек тихо хихикнул и тут же зажал рот обеими руками.

Киса недовольно щелкнула пальцами, не отрываясь от книги.

— Я же просила без глупостей. Сейчас все останетесь без сказкочки.

Дети притихли.

Кеша все еще стоял на пороге, пытаясь понять, что его бесит сильнее — то, что она его не узнала, или то, как естественно у нее здесь все получалось.

— Кис... — начал он.

Она подняла на него глаза еще раз. Уже внимательнее. Но не узнавая. Просто как на особенно навязчивого гостя.

— Если вы к врачу, вам не сюда, — сказала она. — И дверь за собой прикройте, тут дует.

Кеша прикрыл дверь локтем. Просто потому, что не хотел, чтобы все гнавшееся за ним ввалилось к детям.

Киса кивнула, принимая это за послушание, и снова опустила глаза в книгу.

— На чем мы остановились? — спросила она у детей.

— На волке, — шепотом подсказала девочка с куклой.

— Правильно, — сказала Киса. — На волке. И вот, значит, волк стоял под окном и думал, что его никто не видит, хотя поросята видели его и готовились наподдать серому негоднику.

Мальчик у окна опять тихо засмеялся.

Кеша смотрел на нее и чувствовал, как внутри медленно поднимается смесь негодования и обиды на чертов отель.

Старая гнилая обезьяна просто дала ей тех, о ком можно заботиться. И она утонула в этой заботе.

— Так, — сказал Кеша.

Киса не отреагировала.

— Так, — повторил он громче.

Она подняла голову и терпеливо посмотрела на него поверх книги.

— Молодой человек, — сказала она, — либо сядьте тихо, либо выйдите.

Кеша оглянулся на закрытую дверь, за которой отель ждал его ответа, и послушно сел. Киса была ему нужна. Нужна, возможно, как никогда прежде.

Показать полностью 1

160

Отдел №0 - Ахетатон, часть 2⁠⁠

[моё] Сверхъестественное Авторский рассказ Проза Фэнтези Древний Египет Тайны Ужасы CreepyStory Ищу рассказ Страшные истории Арты нейросетей Длиннопост

3 месяца назад

Первый ритуал света устроили уже на третий день.

С утра их подняли раньше привычного, но не к работе, а будто к празднику. Воду дали на две ладони — умыться, рот прополоскать. Есть почти не давали.

— Чтобы тело было легче для света, — пояснила женщина с кувшином. — Свету проще проходить через пустое.

Во дворе храма уже собирались люди. Жрицы в белом, писцы в льняных повязках. Помощницы, хлопочущие вокруг. Рабочих к участию не допустили, да те и не рвались.

Солнце еще не поднялось высоко, но уже было ясно, что день окропит их нещадным жаром. Небо — ровное, бледно-синее, без единого облака.

— Сегодня вы будете принимать свет, — говорил жрец, тот самый с густым голосом, что накануне вел гимн. — Чтобы старое сошло с кожи, как грязь. Чтобы не осталось тени от прежних богов.

На середине двора уже были выложены каменные плиты — светлые, гладкие. Вокруг них расставили амфоры с чем-то густым, серовато-белым. Оттуда тянуло едким щелочным запахом, как от известки у мужчин на лесах.

— Мазь очищения, — вполголоса сказал кто-то из старых служек. — Выжигает все лишнее.

— А кожу? — спросила Тауи.

Служка неопределенно повел плечом:

— Кому как уготовано.

Женщин выстроили полукругом ближе к плитам. Мерит, подталкиваемая локтями, оказалась почти в первой шеренге. Сешат с писцами держали чуть поодаль, ближе к колоннам. Им велели «наблюдать и запоминать порядок».

— Писцам нужны ясные глаза, — сухо сказал старший писец.

Сешат подумала, что ясные глаза им нужны не меньше, чем живые тела, но промолчала.

Служки начали разносить мазь. Пальцами, обмотанными тряпками, брали по горсти и растирали по открытой коже — по плечам, по шее, по груди, у кого она не прикрыта. Мазь ложилась холодной, скользкой, но через минуту начинала пощипывать.

— Ощущаете? — громко спросил жрец. — Это свет входит в вас.

— Плотно входит, — процедила Тауи сквозь зубы, глядя, как ее собственная кожа побелела, местами уже розовея под жжением.

Мерит молчала. У нее дрожали руки, но она старательно не отдергивала их, когда служка размазывал мазь по предплечьям и ключицам.

— Ты можешь отойти назад, — шепнула ей Сешат, когда вереница женщин чуть сдвинулась. — Скажи, что тебя надо беречь для песнопений.

— Если я отойду сегодня, меня отодвинут и дальше, — так же тихо ответила Мерит. — А я же…

Она не договорила «я же надеялась быть близко к богу», но и так было ясно.

— Встаньте на плиты, лицом к солнцу, — приказали. — Руки — в стороны. Пусть свет проходит сквозь вас.

Женщины начали подниматься на плиты. Камень был уже теплым, а мазь на коже — горячей. Смешавшись с потом, она превращалась в едкую жидкую корку.

— Долго? — спросила кто-то из второго ряда.

— Пока свет не завершит дело, — ответил жрец. — Пока тень не отстанет.

Поначалу это было просто неприятно. Кожа зудела, глаза слезились от света и от запаха. Женщины щурились, дышали часто. Кто-то тихо шептал новые строки гимна. Кто-то — старые, привычные слова, но уже вполголоса, на всякий случай.

Через какое-то время жар перестал быть чем-то внешним. Он втянулся внутрь. Головы стали тяжелыми, мир вокруг — чуть расплывчатым.

У первой женщины в ряду, той самой рожаницы, что сидела в доме писцов с травинками в волосах, подкосились колени.

— Стоять, — резко бросил жрец.

Служка подбежал, грубо подхватил ее под локти. Женщина всхлипнула и выпрямилась. На ее груди мазь уже потрескалась, а сквозь трещины проступили красные полосы — кожа начинала обгорать.

— Свет выталкивает тьму, — громко, назидательно сказал кто-то из жрецов. — Это хорошо.

Сешат почувствовала, как у нее под лопатками прокатывается холодная волна — единственное прохладное, что осталось в этом дворе.

Время растянулось. Жара стала липкой, было невозможно понять, сколько уже прошло — мгновение или весь день.

Кто-то стал падать. Сначала — женщина из заднего ряда, старая жрица с узкими плечами. Она просто села на плиту, как если бы колени больше не принадлежали ей.

— Встань, — приказали.

Она попыталась, но руки подломились.

— Она крадет свет, — сказал жрец. — Сидеть — значит закрывать часть тела от лучей. Не жадничай, старуха.

К ней подошли двое служек, подняли ее одним грубым резким движением. Женщина дышала часто, как пойманная рыба, вытащенная из воды.

Рожаницу повело еще раз. На этот раз она не упала — просто хилое тело начало мелко дрожать, губы побелели.

— У нее был жар еще в Фивах, — шепнула Тауи, стиснув зубы. — Голова болела, глаза слезились. Я ее видела.

— Она могла не ехать, — отрезал стоящий рядом служка. — Здесь никого не держат.

Эта фраза прозвучала особенно нелепо в месте, где людей выстроили ровными рядами и велели не двигаться, пока солнце не «закончит работу».

Когда первый крик разрезал раскаленный воздух, многие вздрогнули.

Это была все та же рожаница. Мазь на ее плечах вздулась пузырями. Пузыри лопались, обнажая живое, сырое мясо. Сверху тут же падали новые лучи.

— Свет выжигает в ней болезнь, — громко, почти торжественно заявил жрец, не давая толпе отвлечься на жалость.

Женщина уже не стояла. Служки поддерживали ее. Крик, срываясь, превращался в хрип.

Мерит, побледнев, перевела дыхание. Узкая полоска мази на ее ключице тоже начала покалывать сильнее. Кожа там побагровела, но до пузырей было еще далеко.

— Можно… можно ее увести в тень, — не выдержала Мерит. — Раз уж свет взял свое…

Тишина вокруг на мгновение стала густой. Несколько голов повернулось в ее сторону.

Жрец посмотрел внимательно, оценивая.

— Ты хочешь спорить со светом? — спросил он. Голос его оставался мягким, что делало ситуацию только неприятнее. — Ты видишь только тело. Свет видит глубже.

Тауи напряглась, готовая шагнуть вперед, если жрецы решат сразу наказать Мерит за лишнее слово. Но тот лишь кивнул служкам:

— Если не может стоять, пусть ляжет.

Рожаницу аккуратно уложили на плиту. Она уже почти не кричала — из горла вырывалось странное сипение. Плиты скоро покрылись пятнами: мазь, пот, какая-то розоватая жидкость, стекающая с обожженной кожи.

Запах изменился. К поту, извести и каменной пыли добавился сладковатый, узнаваемый дух — запах жареного мяса, только очень неправильный, потому что мясо было живое.

У нескольких женщин в задних рядах вывернуло желудок. Одна согнулась пополам, сплюнула желчь на камень.

Жара продолжалась. У кого-то начинался озноб, у кого-то — странная ясность, как бывает перед обмороком, когда все цвета вдруг становятся слишком яркими.

Писцам позволили стоять под редкой полосой тени от крайних колонн, но тень почти не спасала. Сешат чувствовала, как то-ли подрагивает земля, то-ли кровь стучит слишком сильно.

— Запоминай, — шепнул старший писец, стоявший рядом. — Это тоже часть порядка. Сколько выдержали, кто упал первым, кто не выдержал света.

Сешат заставила себя смотреть. Первой умерла старая служка — та, которую так ругали за попытку сесть. Она перестала отвечать, голова ее странно запрокинулась, глаза подернулись мутной пленкой, но ноги так и не подкосились.

Ее вынесли с плиты, даже не прикрыв лицо.

Рожаница еще дышала. Порой казалось, что жар уже вытравил из нее голос, но потом она вдруг дергалась и выдыхала что-то одно, короткое.

Сешат напрягла слух.

— Хонсу… Хонсу…

Имя старого бога, покровителя путешествий и ночных дорог. Бог луны, тихий, когда-то любимый женщинами, которые молились о безопасных переходах.

Кто-то из служек шипел, чтобы она замолчала, но из обожженного рта все равно вырывалось это короткое, упрямое имя.

Сешат почувствовала, как слова ложатся ей в уши. Она вывела на табличке:

«Та, что звала Хонсу, во дворе Атона».

Без личного имени. Богов здесь еще можно было записывать, людей — пока нет.

Рожаница умерла не сразу, смерть не была к ней милосердна. Она то затихала, то опять дергалась, как рыба в сети. В конце концов тело ее лишь тихо вздохнуло и обмякло.

Жрецы кивнули служкам:

— Уберите. Свет сделал свое.

Как будто речь шла о грязной чаше или испорченном куске ткани.

Мерит стояла, сжав губы. По ее щекам текли слезы, смешиваясь с остатками мази. Там, где слезы стекали по коже, оставались бледные дорожки среди покраснения.

Тауи не плакала. Только челюсть у нее ходила туда-сюда, а руки сжимались в кулаки.

Когда ритуал наконец завершился, людей отпустили по группам. Тем, у кого кожа обгорела сильнее, выдали мазь попроще — масляную, с запахом трав. У кого ожоги были слишком плохими, велели «отлежаться до утра, а там видно будет».

***

В комнате, где ночевали писцы, было жарко и душно.

Сешат сидела, вытянув ноги, и осторожно трогала кожу на предплечье. Она тоже была в мази, хоть ее и покрыли тоньше. Теперь там тянуло и покалывало. Местами кожа стала сухой, как старый папирус.

Рядом Тауи тихо постанывала.

— У тебя… сильно? — спросила Сешат, кивнув на ее плечи.

Тауи дернулась:

— Нормально, бывало и хуже.

Она запнулась, потом выдохнула:

— Она же недавно только ребенка потеряла, эта девочка. Я помню ее лицо в доме писцов. Ей говорили, что бог дал ей еще один шанс — служить в новом городе.

— Дал, — мрачно заметила Сешат. — И тут же забрал обратно.

Она вспомнила строку на дощечке: «Та, что звала Хонсу».

— Ты боишься? — спросила Тауи из темноты.

Вопрос повис между ними чем-то большим, чем просто слова.

— Я боюсь, что перестану различать, где имя, а где титул, — сказала она. — Где человек, а где сосуд.

Снаружи Ахетатон дышал жаром и светом даже в ночи. Где-то у открытого святилища тихо тянули новый гимн. Голоса поднимались к небу, где вместо темноты все равно мерцал не до конца угасший белесый круг.

Сешат осторожно перевернула дощечку на ту сторону, где никто, кроме нее, обычно не смотрел, и аккуратно вывела строку:

«Первый день очищения. Один умерший в старом имени. Один умерший в новом имени».

Хороший писец всегда беспристрастен. Он выводит буквы и цифры. Потом уже придут жрецы и скажут, как это надо понимать.

***
Ритуалы не прекратились. Они просто стали строками в распорядке:
«День оболочки».
«День дыхания».
«День голоса».

В дом писцов приносили аккуратные дощечки:
«Пятеро признаны неготовыми. Отправлены прочь». «Двое не выдержали света. Определены к окончательной тишине».

Слово «умерли» больше не употребляли. Слово «казнить» — тоже.

Сешат выводила ровные знаки на лицевой стороне, а на обороте, между тренировочными строчками, появлялись другие записи:

«Пятеро не вернулись в комнаты. На песке у ворот были капли. Цвета старой крови».

Больше всего Сешат задевали даже не многочисленные смерти, а медленное угасание тех, кто не умер. Мерит таяла быстрее, чем свеча в ночи.

Сначала исчез ее смех. Потом — привычка теребить бусины на шее. Потом — лишние слова. Оказалось, что почти все слова были лишними.

К вечеру она все еще приходила к ним, пробираясь через изможденные тела. Поджимала под себя ноги, прижималась плечом к Сешат. Взгляд у нее становился все глубже и дальше, словно она смотрела откуда-то из сырого колодца.

Ожоги не успевали заживать. Кожа на ключицах пошла пятнами — красными, буро-фиолетовыми, местами с серым налетом, как у тухлого мяса. Ноги были в трещинах, и каждая трещинка воспалялась, наполнялась белесой жидкостью.

— Сегодня был день дыхания, — шептала Мерит, когда жрицы возвращались от святилища. — Нас заставляли дышать в такт гимну. Если сбивалась… — она запнулась, — поднимали подбородок и открывали рот шире.

— Помогло? — сухо спрашивала Тауи.

— Они сказали — да, — отвечала Мерит.

С каждым днем в ее голосе оставалось все меньше ее самой. Ноты она брала правильно, привычка была сильнее боли. Но между нотами появлялись чужие паузы — вязкие и тяжелые.

— Сегодня на гимне было странно, — как-то шепнула Мерит, засыпая у них в ногах. — Я знала слова, которых еще не говорили. Кто-то шепнул мне текст до того, как жрец успел его сказать.

Спустя недели, а может быть месяцы Мерит совсем перестала говорить. Только пела гимны и смотрела пустыми глазами. Последний раз за ней пришли в разгар дневного жара.

Сешат перебирала списки служителей провинциального божка. Чернила густели в чашечке, луч с верхнего окна вылизывал край стола.

В дверях вырос мужчина с диском.

— Писец Сешат, дочь Пахери, — сказал он. — Тебя зовут на особый ритуал. Для записи.

Слово «особый» в этом городе звучало так же, как раньше звучало «опасный».

— Кто? — спросила она.

— Жрица Мерит, — сказал он холодно. — Просила тебя. Мы уважили.

Внутри у Сешат что-то аккуратно сломалось, как если бы кто-то вынул опорный камень из фундамента.

Святилище для «особого» ритуала было чуть поодаль от храма, вдали от жадных глаз.

Небольшая комната, белые стены без единого окна. У дальней стены на низком каменном столике стояла крошечная урна с выщербленными краями и вязью старого имени, которое даже Сешат с трудом могла вспомнить.

Мерит стояла у плиты в центре комнаты.

Белое платье висело на ней мешком. Волосы аккуратно приглажены, а на шее, наоборот, путался хаотичный рисунок мелких трещин и рубцов. На груди — новый диск, тяжелее прежнего, с тонкой золотой каймой.

Увидев Сешат, она улыбнулась — по-настоящему, по-старому, как в лодке.

— Видишь? — шепнула. — Атон меня увидел.

В глазах еще вспыхивало ее обычное «и вдруг повезет», только теперь оно было натянуто поверх усталости и боли.

Сешат впервые за долгое время услышала ее голос не в молитвенном экстазе.

— Что здесь произойдет? — спросила Сешат у жреца.

— Закрепление, — ответил он, глядя не на нее, а на плиту. — В нее войдет старое имя, которому не место под солнцем.

Он чуть кивнул в сторону урны и таблички. Мелкий, полузабытый бог, которого мир уже почти вычеркнул, теперь должен был жить в чужом теле под чужим диском.

Мерит уложили на плиту.

Под голову подложили свернутую ткань, чтобы шея не ломалась сразу. Руки развели в стороны ладонями вверх, пальцы выпрямили по одному — хрупкие, тонкие, с которых наконец кто-то срезал все заусенцы. В таком положении она напоминала не жрицу, а козу на закланье.

Служки смазали ей грудь, горло, виски маслом. Масло было плотное, густое, с запахом тины и старой глины.

— Расслабься, — шептали жрицы. — Откройся. Свет все удержит.

«Свет ничего не удерживает, — подумала Сешат. — Свет вообще ничего не может удержать, он только уничтожает».

Жрецы встали кругом: один у головы, второй у ног, третий у сердца. Сешат поставили сбоку, чтобы она видела и лицо, и грудь, и руки. В руку вложили свежую дощечку, чистую.

— Записывай все, что будет происходить, — сказал жрец.

Мерит запела гимн. Голос тонкий, ровный, цеплялся за привычные слова: «свет, видимый всем», «лицо без тьмы», «дыхание, от которого нет тени». Каждую строку она вытягивала тщательно, выученно — ей всегда хотелось петь правильно.

Сешат отметила на дощечке: «голос устойчив, дыхание ровное».

Но голос быстро оборвался, а в комнате стало холоднее.

Жрец у головы заговорил:

— Имя старого, путь нового. Свет открывает тебе дорогу. Войди в сосуд, укройся светом. Здесь твой дом.

Голос Мерит споткнулся. На звуке «с» ее горло вдруг взяло ноту ниже, суше.

— Я не просил дом, — сказал голос ее ртом.

Он не был громким. Но от него стены чуть дрогнули. Не мужской, не женский, не один — как если бы много разных голосов пытались протиснуться через одно горло и в итоге слиплись в общий.

Сешат почувствовала, как у нее на руках по коже побежал холодный пот. Кажется, впервые с приезда в Ахетатон.

— Ты слишком долго шатаешься по ночным дорогам, — мягко ответил жрец у головы. — В песке, в крови, по берегам. Пора успокоиться. Свет тебя примет.

— Свет — всего лишь обращенная наружу плоть той же тьмы, — сказал голос. — Вы просто содрали кожу с ночи и радуетесь, что кости белы.

Мерит выгнулась.

Не так, как выгибаются в экстазе или от боли в пояснице. Так прогибается деревянная доска, на которую навалили слишком много груза. Под кожей на груди что-то шевельнулось.

Сешат дрогнувшей рукой вывела знак: «дыхание нарушено».

По ногам у Мерит потекло.

Сначала можно было подумать, что это масло и вода. Но жидкость была слишком густой, шла плотными струями и оставляла на плите слишком темные следы. Запах резко изменился — к тине и глине примешалось железо и что-то еще, глубокое, сладковато-тошнотворное.

— Свет вымывает лишнее, — назидательно произнес жрец у ног. — Оболочка должна поддаться. Иначе имя не ляжет.

Кровь проступила из-под платья, лужа расползалась чернильным пятном. Из ноздрей у Мерит потянулись тонкие струйки. По уголкам рта — красная пена. На висках под кожей начали набухать темные вены.

— Ей больно, — сказала Сешат.

Она не собиралась говорить вслух. Слова сами вывалились и упали в осуждающую тишину.

Жрец с диском кинул на нее взгляд, впервые по-настоящему видя.

— Писец, — почти ласково сказал он. — Тебя позвали не говорить. Тебя позвали засвидетельствовать факт. Мера боли не меняет меры чуда.

В этот момент тело Мерит на плите дернулось так, что ткань на груди порвалась.

Кожа натянулась до предела, стала тонкой. На миг всем показалось — еще чуть-чуть, и что-то изнутри прорвет ее и вылезет. Но нет.

Кожа не разошлась. Вместо этого она покрылась сплошной сетью трещин — мельчайших, бегущих крест-накрест, как безумные письмена.

По этим трещинам одновременно пошла кровь. Сешат показалось, что та даже немного светится в сумраке комнаты.

— Слишком тесно, — сказал голос. Уже не через рот, а из самого воздуха вокруг них.

Сешат почувствовала, как внутри что-то откликнулись, как если бы кто-то провел рукой по связке табличек.

Мерит повернула голову. Движение было маленьким, очень человеческим.

В залитом кровью взгляде вспыхнула девчонка с лодки — та, которая хихикала, верила в добрый глаз Атона и теребила подвески от страха.

— Се… шат… — выдохнула она. Вместе с именем пошел сгусток крови. — Запиши… какой я была…

Губы дрогнули в попытке улыбки. Получилось что-то кривое, но живое. Последний отблеск ее собственных черт.

Потом ее снова изломало. Зрачки расширились так, что белка почти не осталось. Глаза словно превратились в две круглые бездонные дыры, через которые что-то огромное сверлило мир недобрым взглядом.

Жрецы заговорили быстрее. Слова стали жестче:

— Имя входит.
— Имя закрепляется.
— Свет ставит печать.

Комната стала слишком маленькой.

Воздуха вроде бы хватало, но каждый вдох давался с усилием. У Сешат заложило уши, кровь в висках забилась в том же странном ритме, который отбивали жрецы.

Под телом Мерит треснул камень.

Жрец у груди на мгновение осекся. Потом упрямо продолжил:

— Оболочка вторична. Главное — чтобы имя не выскользнуло.

Тело дернулось еще дважды. Второй раз — почти незаметно, только пальцы на руках свело в страшную судорогу, и ногти впились в собственные ладони, оставив там полумесяцы.

Потом все затихло. Стало так тихо, что было слышно, как чуть потрескивают свечи.

— Сосуд не выдержал, — констатировал жрец у ног, тем самым деловым тоном, каким писцы говорили: «папирус испорчен».

— Главное, — отозвался другой, — она дала имени путь. Часть останется здесь. Остальное растворится в лучах.

«Остальное — в нас, — подумала Сешат. — Во всех, кто стоял рядом и дышал этим».

Ей протянули ткань:

— Вытри руки, писец.

Она посмотрела на ладони. На них действительно было что-то темное, теплое. Кровь, смешавшаяся с краской. Мелкие брызги, когда Мерит в последний раз дернулась.

На лицевой стороне дощечки рука сама вывела:

«Особый ритуал. Жрица из хора. Попытка закрепления старого имени в оболочке. Оболочка разрушена».

Она помедлила.

Перевернула дощечку. Чернил почти не осталось. Она макнула стилос прямо в то, что было у нее на пальцах, и наспех записала Мерит такой, какой та хотела быть и какой видела ее сама Сешат:

«Меритатон. Та, что смеялась громко. Та, что светила ярко».

Кровь плохо слушалась, растекалась, буквы получались кривыми, но читабельными. Этого хватило.

Тело на плите еще некоторое время дергалось мелко, бессмысленно — как рыбина, которой уже отрубили голову, но мышцы не знают об этом. Потом совсем затихло. Диск на груди погас — просто кусок металла.

— Уберите, — сказал жрец. — Свет сделал, что требовалось.

Служки взяли ее за подмышки и за ступни. Голова повисла, ударилась о край плиты, диск глухо звякнул. Ни имени, ни покрывала — ничего. Как будто это действительно была пустая посуда, разбитая после трапезы.

Снаружи Ахетатон дышал жаром и светом, как всегда. Для него ничего не изменилось.

Через щели в двери уже тянулся гимн:

«Ты, свет, что не знаешь меры…»

«Знаешь, — подумала Сешат. — Просто меру здесь теперь снимают иначе».

Рядом тяжело вдохнула Тауи — ее тоже поставили у стены «прибрать после».

— Чувствуешь? — прошептала она. — Как будто между ребрами поселился кто-то лишний. Как осколок.

Сешат сжала дощечку. Краска и кровь начали трескаться на коже.

— Да. Теперь мы с ней всегда будем вместе. Как сестры.

Сешат проводила еще многих сестер. Каждую она записывала по имени и укрывала в сердце. Чтобы их имена никогда не были забыты.

О том, что Фараон тоже умер, они узнали по жаре.

В тот день воздух не шевелился совсем. Солнце подвинулось ближе. Город застрял посреди вечного полудня.

Мужчины в чешуйчатых панцирях пришли днем. И никто не удивился их приходу.

Пыль на горизонте, блеск металла, ровный строй. Фиванские знамена.

Жрецы Атона вышли им навстречу с правильными, но слабыми словами. Сешат смотрела из тени колонны. Видела, как у одного воина дернулся угол рта, как другой провел ладонью по ручке меча. Видела, как несколько жрецов упали, удобряя песок своей влагой.

Женщины в домах для «женщин Солнца» щурились в дверях, уже понимая, почему к ним идут люди в бронзе.

— Лечь!

Чья-то рука прижала Сешат лицом к пыли. Пыль пахла потом и чем-то горелым. Где-то рядом громко произносили имена старых богов. Эти имена опускались на город тяжелым приговором.

Сешат надеялась, что ей просто перережут горло. Быстро и без боли.

Но их не торопились убивать. Их согнали вниз — туда, где держали зерно и вяленое мясо.

Подвал был широким, низким, с толстым каменным потолком и грудами мешков, в которых что-то уже жило и шуршало. Пол был липким от давно пролитого жира и хрустящим от рассыпанного зерна.

— Сюда, — бросил воин. — Всех сюда.

Женщины спускались по узкой лестнице нестройной плотной массой. Кто-то плакал. Кто-то шептал старые имена. Кто-то молчал с каменным лицом. Дверь наверху захлопнулась с сухим звуком. Железо лязгнуло по дереву, когда замок встал на место.

Тьма накатила не сразу. Сначала сверху еще пробивалась тонкая полоска света из щели под дверью, как последняя насмешка солнечного Ахетатона. Потом и она исчезла, украденная подперевшими ее камнями.

Воздуха быстро стало мало. Он был тяжелым и густым, как постоявший на жаре суп.

Задыхаясь от вони гниющей пищи, собственных испражнений и разложения, они медленно, одна за одной, умирали. Кто-то стонал, кто-то терял сознание, так и не приходя в себя, кто-то впивался в соседку до тех пор, пока пальцы не разжимались навсегда. Голоса постепенно редели и затихали, превращаясь в кашель, хрипы и утробное мычание.

Сешат почти ничего не видела. Тьма была плотной и липкой, как смола. Но пальцы все еще помнили, как держать стилос и выводить знаки. Когда чернил не осталось и дощечки кончились, она продолжила писать прямо на стенах.

Она прокалывала палец зубами и вела им по шершавому камню — имя за именем, историю за историей. «Та, что пела громче всех». «Та, что боялась ночных дорог». «Та, что была матерью Ако». Имен становилось так много, что они сами ложились в строки.

Кожа на пальцах быстро превратилась в сплошную рану. Своя кровь перестала отличаться от чужой — той, что уже была на камне. Но она все равно писала, пока могла двигать рукой. Пока могла запоминать.

Последней умерла Тауи.

Она до последнего ругалась сиплым голосом — на богов, на мужчин, на этот вонючий подвал. Потом просто легла рядом с Сешат, прижавшись плечом, чтобы казалось, будто они все еще сидят на узких лавках в маленькой лодочке.

— Запиши, — выдохнула она. — Что я не боялась. Хоть в этот раз.

Сешат нащупала стену, мазнула по ней остатком крови: «Та, что смотрела прямо». Она почувствовала, как тело Тауи рядом обмякло, а ее собственный разум заволокло туманом.

Ей рассказывали, что все просто: вдох, выдох, темнота. Душа уходит к полям, сердце на весы. У нее так не вышло.

Внутри ее сердца давно было не одно «я». Песни, гимны, запахи, образы — все, что через нее проходило и застревало где-то в щербинках души. Оно не ушло ни к старым богам, ни к новому. Ему пришлось остаться где-то между, на границе миров.

Души женщин, собранных из всего Египта, не разлетелись. Их слишком тщательно привязали друг к другу и к этому месту. Они слиплись в поисках последнего покоя. Сначала — по две. Потом — кучами. Потом перестало быть понятно, где заканчивается одна и начинается другая.

Одна помнила запах Нила у Фив, другая — вкус фиников в оазисе, третья — голос матери, четвертая — лицо фараона в полуденном свете. Все это стало общим.

Имен стало слишком много. В какой-то момент они превратились в ровный шум.

Ш-ш-ш-ш…

Если бы кто-то приложил ухо к песку, ему бы показалось, что это просто ветер. Но ветра не было. Был город, медленно засыпающий под гадкой славой и песком.

Слишком плотный, слишком набитый богами, страхами и обрубленными жизнями, чтобы умереть. Слишком мертвый, чтобы жить.

Солнце над Ахетатоном продолжало вставать и садиться. Люди уходили, камень растаскивали. Город становился руинами, потом — просто холмами песка.

А под ними лежала тонкая прослойка, которой не должно было быть. Кусок того, что потом назовут Границей.

Намного позже, века спустя, в других землях другие люди снова придумают новых богов и выгонят старых. Тогда ветер, проходя над этим местом, поднимет чуть больше песка, чем надо.

И если бы кто-то сумел слушать не ушами, а чем-то глубже, он бы услышал:

ш-ш-ш… ша…

Почти-имя. Почти-голос.

Тот, который когда-нибудь снова научится собираться в одно тело, одни руки, один рот. Тот, который обретет свое собственное имя и будет ходить по миру девочкой, женщиной, старухой.

Она всегда будет разной, но она всегда будет помнить тщательно выведенные черной и красной краской имена. В ней будет мягкость тех, кого просто забыли, и ярость тех, кого не сломали до конца. В ней будет терпение тех, кто полз по ночным дорогам за спасением, и смех тех, кто верил в добрый взгляд солнечного бога.

На границе между мирами еще долго будет гудеть древний шум сотен женщин, которые станут вместилищем и домом для всех искореженных и лишних, пока там не станет слишком много всего. Пока все накопленное не начнет перегнивать и бесконечно пожирать само себя. Пока смрад сваленных на границу ошибок не вырвется наружу неизбежными нарывами. Светлыми и слишком чистыми городами, мертвыми деревнями, безлюдными многоэтажками, где внезапно станет слишком много чужой тишины.

***
P.S. Отдельная благодарность @TIGR.Club, который мужественно продолжал помогать с обложками, когда мои ментальный силы уже вышли из чата борьбы с нейронкой. Он же бессменный первый критик, рецензент и контролер качества всех выпускаемых мной рассказов :)

P.P.S. Религиозная реформа фараона Аменхотепа IV (Эхнатона) в XIV в. до н. э. считается одной из первых в истории попыток перейти от политеизма к монотеизму, утвердив культ единого бога Атона (солнечного диска). Он закрыл храмы традиционных богов, включая Амона, и перенес столицу в Ахетатон, но после его смерти культ был отменен.

Показать полностью 1

158

Отдел №0 - Ахетатон, часть 1⁠⁠

[моё] Сверхъестественное Авторский рассказ Ужасы Проза Фэнтези Древний Египет Тайны Ищу рассказ CreepyStory Арты нейросетей Длиннопост

3 месяца назад

На площади храма Амона не было тени. Там, где раньше натягивали полотнища для паломников, торчали голые столбы с щетинистыми обрывками веревок.

Солнце растекалось по городу дрожащим воздухом, облизывало невысокие дома и дорожную пыль, мучило кожу, угрожая расплавить ее и добраться горячими пальцами до самых внутренностей. Сухой порывистый ветер не приносил облегчения распластанным на раскаленном камне улицам. Он уносил с собой любую влагу, до которой мог добраться, будь то пот, моча или слезы.

Сешат стояла у одной из многочисленных колонн в преддверии храма, прижав к худому животу беленую деревянную дощечку. Левую ладонь сводило от напряжения. Правая уже не очень различала, где кончается кожа и начинается краска — пальцы были в черном и красном, под ногтями набился мелкий песок. Камень под сандалиями отражал огонь солнца и обжигал ступни сквозь тонкую кожу.

Она предпочла бы спрятаться поглубже в храм, пересчитать запасы или просто насладиться тишиной. Но кто-то должен был вести учет даже в такую жару.

Перед ней грубые мужские руки медленно убивали бога.

Когда-то здесь было изображение Амона — высокий, с короной из перьев и величием, которое знали и помнили вплоть до мельчайшей трещинки на краске. Тем, кто воздавал ему хвалу с детства, не нужно было поднимать голову, чтобы представить, где у него глаза, а где рука с анхом. Сейчас от Амона оставались только белесые пятна там, где долото срезало краску до камня, да грубые борозды, в которых застревала грязь.

Мужчины на лесах работали молча. Только скрежет, глухие удары и сиплые выдохи, когда особенно упрямый кусок рельефа наконец поддавался. Пот стекал по спинам, впитывался в полотнища, намотанные на бедра. Руки были в известковой муке по локоть. Иногда кто-то сплевывал белую кашицу на землю — смешивались слюна, каменная пыль и старый бог.

Запах стоял такой, что хотелось морщиться. Кисловатый дух пота и шерсти от привязанных во дворе быков. Сырая теплая река где-то за стенами. И поверх всего — железо и пыль каждый раз, когда долото попадало по краске.

Сешат втянула воздух, почувствовала, как пересохшее горло отзывается першением, а тяжелая ладонь солнца на макушке тяжелеет.

— Еще один лик, госпожа, — сообщил за спиной старший мастер. — К вечеру дойдем до подписи.

«До имени», — привычно поправила она про себя.

У бога нет подписи. У бога — имя.

Она кивнула, не глядя. Пальцы привычно легли на дощечку. Черная краска пахла сажей и чесноком. Красная — сушеной охрой и кислым вином. Смешанные вместе, они напоминали ей школу писцов, где мальчишки прятали от нее чернильницы, а она все равно находила.

Тень от колонн уползла к дальнему краю двора. У Сешат появилось странное чувство, что не солнце идет по небу, а площадка храма сама делает круг, подставляя себя под свет. Как рабыня, которой велели повернуться лицом, чтобы лучше было видно достоинства.

Она вывела первый знак — маленький, аккуратный, как положено тем, кто записывает действия фараона. Один лик стерт. Один бог записан в списки тех, кого больше нет. Один день, когда мир становится чуть проще.

Слева треснуло — обвалился кусок рельефа. Кто-то выругался, прижимая пальцы к губам. Кусочек Амона скатился к ногам Сешат — зеленоватый обломок с частью глаза.

Она присела, подняла его, почувствовала под пальцами гладкость древней краски и шершавый свежий скол. Краска оставалась прохладной, несмотря на жар.

На миг показалось, что внутри обломка шевельнулось что-то и тут же замерло. В отбитом глазу все еще оставалась искорка жизни.

— Осторожнее, — не глядя сказала она наверх.

Мастер хмыкнул. Ему, Сешат знала, было все равно, как зовут Того-кто-смотрит-с-неба. Лишь бы платили и не пороли. Плечи у него были не как у верующего, а как у человека, который уже служил трем начальникам и переживет еще пару богов.

Она сжала обломок сильнее. Пока имя помнят, бог не умирает.

А если имя переписать?

Если переписывать возьмется глупец, старые имена не просто сотрут. Их изуродуют. А искалеченное имя опаснее забытого или даже нетронутого.

Сешат медленно разжала ладонь. Каменная крошка прилипла к влажной коже. Солнце било в затылок, в шею, в лопатки, укоризненно напоминая о новом порядке.

— Здесь будет диск, — произнес надсмотрщик.

— Здесь будет новый бог, — уточнила Сешат, чтобы хоть кто-то сегодня сказал это вслух.

Надсмотрщик промолчал. Наверху скупо звякнул о камень металл, новые куски веры полетели вниз, под ее покрытые сухостью дорог ступни.

Тень от ближайшей колонны окончательно отступила. Собственная тень Сешат сжалась под солнцем, как раб под ударами плети. Не убежать, не спрятаться. Ночью, когда огненный шар кто-то гасил, было легче. Но ночью приходили мысли — что будет, когда еще один бог станет грязью под ногами.

Она опустила взгляд на дощечку и аккуратно вывела следующую строку. Ее работа была простой. Она должна была считать. Сколько ликов срезано. Сколько имен стерто. Сколько еще осталось.

Иногда ей казалось, что если сложить все цифры, получится заклинание. Или приговор.

С очередным ударом долота по храму Амона в мире становилось чуть меньше бога. Солнце от этого не темнело. Наоборот — прибавляло жару, вдохнув поглубже песчаный воздух.

Ее негромко позвали.

Младший служка скользнул между столбами, поклонился так низко, что бусины на косичках звякнули о камень:

— Госпожа Сешат… зовут внутрь. К главному писцу. И… к людям фараона.

«Люди фараона» в последние месяцы звучало все чаще и редко означало что-то хорошее.

Внутри было чуть темнее, но не прохладнее. Солнце лезло узкими полосами и резало храм пыльными лучами света. На полу, там где падали лучи, камень был почти белым. Остальное пространство жило в вязком полумраке, пахло благовониями и сыростью, поднимавшейся из глубин храма.

Главный писец сидел у низкого стола, поджав ноги. Лен на груди уже промок от пота. Рядом — привычные чернильницы, связки папируса, каменная табличка со списком. И двое мужчин.

Одного она знала — надсмотрщик. Второй был чужим.

Чужие в храме видны сразу. Даже, если на них правильная одежда, у них все равно другая осанка, другой запах, другая душа, запрятанная где-то в глубине глаз.

Этот был таким. Высокий, сухой, выбритый череп, скромный, но дорогой воротник. На шее — подвеска с солнечным диском. Новый знак, который еще не везде осмеливались вырезать, но уже носили на груди.

— Садись, Сешат, — сказал главный писец. — Наш брат из дворца хочет с тобой поговорить.

«Брат», — сухо отметила она про себя.

Она опустилась на корточки, положила дощечку на колени.

— Ты ведешь учет, — без вступлений сказал чужой. — Ликов, имен, записей.

— Да, господин. Я считаю.

Главный писец вмешался, не поднимая глаз:

— Она помнит, сколько раз приносили жертвы Амону в каждом месяце. Сколько папирусов ушло на молитвы. Сколько имен вырезали в стенах. Сколько встретили и похоронили.

Чужой кивнул.

— Теперь ты будешь считать другое, — сказал он. — Фараон, да живет он в лучах, повелел собрать грамотных людей. Старые записи не нужны. Старые боги… уходят.

Она молчала. Она сегодня видела, как «уходят» неугодные.

— Мы строим новый город, — продолжил он. — Храм для Атона. Чистый. Там не будет ничего, что принадлежит прошлому. Нам нужны те, кто умеет считать правильно. Кто не путает имен и не жалеет черной краски.

Главный писец шумно выдохнул.

— Люди фараона, — глухо сказал он, — хотят забрать тебя, Сешат.

— Ахетатон, — добавил чужой. — Слышала?

Слышала. «Горизонт Атона». Город, которого еще нет, но который уже стал будущим их народа.

— Там нужен будет учет, — сказал он. — Сколько жертв принесено. Сколько ритуалов проведено.

— Она нужна здесь, — спокойно сказал старый писец. — Пока храм стоит, кто-то должен считать, что в нем происходит.

— Пока храм стоит, — отозвался чужой. — Ты сам сказал.

Повисла пауза.

— Сешат, — главный писец все-таки посмотрел на нее. — Тебя спрашивают не про храм.

Она посмотрела на диск на груди чужого, потом на свои пальцы, испачканные краской.

— Что именно вы хотите, чтобы я считала? — спросила она.

— Мы будем собирать старые имена в пригодные для этого места, — мягко ответил он. — Нельзя просто выбросить имя в песок. Оно потом вылезет, как скорпион из трещины. Его нужно положить в правильный сосуд. Но сосуд нужно взрастить должным образом. И кто-то должен записывать все важное и отсекать несущественное.

Старый писец закашлялся.

— У тебя есть выбор, дочка, — сказал он, отдышавшись. — Ты можешь остаться здесь, пока еще есть работа.

Она оглядела двор. Камень, покрытый белой пылью. Мужчины, которые одинаково безразлично срежут и лик бога, и ломоть хлеба, если им за это заплатят. Здесь не осталось никого, кому до имен есть дело.

— Когда вы уезжаете? — спросила она.

Чужой немного расслабился.

— Когда фараон скажет, — ответил он. — Но людей собираем уже сейчас. Вечером зайдешь в дом писцов. Там будут еще женщины. Будущие жрицы.

Женщины. Жрицы. Сосуды. Слишком запутано для такой жары. Если она не поедет, их все равно соберут для чего-то, что она пока не понимает. Только тогда она уже не сможет повлиять на то, как неумехи перепишут мир.

Солнце полосой легло ей на плечи, как чужая ладонь.

— Я приду, господин, — сказала она.

Внутри все дрогнуло. Она внесла себя еще одним именем в список. Сосудом для чьих-то замыслов.

***

Дом писцов вечером гудел женскими голосами.

Женщины сидели во дворе на корточках, опирались спинами о стену, жались в узкую тень от растительности. Певчая из храма Хатхор с бронзовыми колечками на щиколотках. Недавняя рожаница, потерявшая ребенка, с травинками в волосах. Вдовы писцов. Молодые, старые, красивые и не очень.

— Ты тоже сюда? — спросила соседка с татуировкой Хатхор.

— Вести учет, — ответила Сешат. — Так сказали.

— А мне — молиться, — хмыкнула та и измерила Сешат жалостливым взглядом. Все знали, что женщины, которые молятся, ценнее тех, кто пишет. Писать — не женское дело.

Внутри комнаты очистили от столов, по стенам положили циновки. Мужчины сидели ближе к выходу: чужой с диском, двое помоложе, старый жрец из храма Амона.

— Фараон строит новый город, — без лишних украшений сказал человек с диском. — Город света. Там нужны те, кто умеет служить и держать слово.

Старый жрец бубнил список вопросов: храмы, где служили, род, дети, болезни. Писец скрипел стилосом по глиняным черепкам.

Женщин вызывали по очереди.

— Имя, — бросил писец.

— Сешат. Дочь Пахери. Писец храма Амона.

— Дети?

— Нет.

— Болезни?

— Не помню.

Ее заставили вслух повторить строки нового гимна Атону. Язык спотыкался, привычным движением пытался вставить «Амон-скрытый». Человек с диском поправил:

— «Свет, который виден всем».

Слово «свет» неприятно ухало под ребрами, но все же выходило наружу довольно мелодично.

— Подойдет, — сказал старый жрец. Стилос коротким движением поставил знак возле ее имени.

К вечеру черепки с именами лежали стопками. Почти с полсотни женщин сидело вдоль стен.

— Кто не хочет ехать, может не ехать, — сказал человек с диском мягко. — Но новый город все равно будет. С вами или без вас.

Никто не двинулся.

Солнце в оконных прорезях стало кровавым. Воздух густел вечерней влагой и Сешат чувствовала, как пот скатывается по спине. Она думала о том, что в этом новом городе наверняка будет еще жарче.

***

По Нилу они шли не так уж долго, но казалось — целую жизнь, пусть и крохотную.

Лодки были самые простые, пахли рыбой, гнилым тростником и потом. Все всегда пахло потом. Солнце отражалось от воды и слепило так, что хотелось выцарапать глаза. Иногда они заплывали в узкую полоску тени от дерева на берегу, и на пару вдохов становилось легче.

Женщины сидели плечом к плечу. Кто-то в полголоса шептал старые гимны Амону, «который слышит шепот», но плеск весел заглушал слова.

Рядом с Сешат устроилась совсем молодая девушка с тонким лицом и чувственной родинкой у губ. Пальцы у нее были красивые, но все в заусенцах — юности простительна небрежность. Девушка никак не могла усидеть на месте. Прятала ступни в тень от борта и тут же возвращала их на солнце, трогала воду, поправляла волосы и теребила безделушки на шее и запястьях.

— Думаешь, там будет жарче? — спросила она, не глядя на Сешат. Голос был тихий, но живой, с той особой затаенной верой в чудо и беду одновременно.

— Конечно, — отозвалась с другой стороны женщина постарше. Лицо у нее было уже не молодое, но еще не совсем старое. — Наверняка там солнце еще ближе. Чтобы даже лжецы не смогли прятаться.

У нее были крепкие плечи и чуть сбитые пальцы — рабочие руки. На запястье бледнели вытянутые старые шрамы от ожогов. На такие руки мужчины уже не смотрели, что для одних женщин становилось приговором, а для других — благословением. Сешат почему-то казалась, что эти руки принадлежали ко второй категории.

Солнце стояло над головой. Назойливый белый круг, который не исчезал даже под закрытыми веками.

— Я Мерит, — вдруг сказала молодая. Она повернула голову, прищурилась, рассматривая Сешат. — Меня везут молиться… ну, и служить, если бог посмотрит добрым глазом. Может, меня даже будут звать Меритатон в скором времени.

— Сешат. Писец храма Амона.

— О, — Мерит чуть распрямилась. — Так ты знаешь все имена?

— Да. Думаю, что да, — сказала Сешат. — Но толку теперь от этого не много.

Слева тихо хмыкнула старшая.

— Это Тауи, — пояснила Мерит, наклоняясь так, что ее горячая кожа прижалась к плечу Сешат. — Она говорит, что если богам служить слишком хорошо, они начинают считать тебя своей вещью. А если слишком плохо — вещью мужа. Поэтому лучше уж постараться, как следует.

— Так хотя бы не выдадут замуж за осла, — философски добавила Тауи.

Сешат коротко улыбнулась. От этого движения во рту стало суше, и она снова облизнула потрескавшиеся губы. Смех в такую жару ощущался почти неприличной роскошью.

— А тебя зачем везут? — Мерит чуть придвинулась, чтобы ее колени не стучали о бортик. — В город света?

— Считать, — сказала Сешат коротко.

— Значит, будем как сестры неразлучны, — удовлетворенно подвела итог Мерит. — Я буду молиться. А ты — записывать, что я была усерднее всех.

Ночью по небу расползлись звезды. Небо над лодкой было как тонкая прохудившаяся ткань, натянутая поверх дня. Сквозь дырки этого полотна все равно проглядывал свет.

Мерит, уронив голову на колени, все еще что-то шептала — то ли новый гимн, то ли обрывки старых молитв. Слова путались. Сешат ловила знакомые «скрытый», «слышащий шепот», но Мери каждый раз поспешно засовывала на их место «свет», «диск», «видимый всем». Тауи, раскинув ноги, насколько позволяла тесная лодка, тихо похрапывала в глубоком сне.

Берега медленно проплывали мимо. Деревья, дома, редкие фигуры людей на прибрежных тропах. Иногда Сешат казалось, что они не живые, а уже давно превратились в рельеф, который кто-то тоже однажды соскребет.

— В Фивах всегда было много тени, — тихо сказала Мерит сквозь полусонное состояние.

Сешат промолчала. Мерит на мгновение прижалась к ней плечом сильнее, но не дождалась ответа и успокоилась от самого прикосновения.

Тень стала чем-то вроде утраченной родины. И трое женщин на одной жесткой лавке грезили о ней — каждая по-своему.

***

Самый большой храм оказался без сокрытого зала. Ряд столбов, открытый двор, каменный круг, алтарь. Над ним, разумеется, висело солнце.

Сешат поймала себя на том, что ищет взглядом дверь внутрь — привычный провал в тьму, где бог по обычаю жил отдельно от людских глаз. Но двери не было. Только камень и небо.

— У них бога забыли спрятать, — хихикнула Мерит, прижимаясь к ней плечом, и тут же оглянулась, будто слова могли отразиться от белых стен и прилететь обратно.

Тени было мало и она была неправильной — короткие клочья под стенами, узкие полосы под навесами. Город казался нарочно раздетым. Ни нависающих карнизов, ни глубоких ниш, лишь ровные стены, вытянутые к свету. Камень светился, как кость, вываренная в кипятке и отполированная часами усердного труда.

На пристани их встретил тот же знак солнечного диска, который носили «люди фараона». Мужчины и женщины в белом льне до щиколоток. Почти у всех на груди — амулеты с диском, на запястьях — свежие полосы загара от браслетов, которые приходилось снимать ради какой-то новой процедуры.

— Жрицы и писцы — сюда, — крикнул кто-то. Голос был натренированный, перекрывающий шум воды и возни грузчиков.

Женщин сгрудили ближе к стене. Сешат заметила, как Мерит нащупала ее локоть и вцепилась покрепче, будто боялась случайно поскользнуться и исчезнуть в белом свете. Тауи не прижималась ни к кому. Шла чуть в стороне, но глаза держала открытыми, цепляясь взглядом за строящуюся стену, за кучи кирпича, за пот на спинах рабочих.

Их провели через широкие дворы. Везде что-то строилось. Леса, сложенные колонны, корыта с водой для замеса раствора. Работа шла в молчании, только иногда надсмотрщик негромко раздавал команды.

— Здесь и есть святилище, — негромко сказал чужой с диском, когда они остановились возле открытого храма. — Атону нечего скрывать от нас.

«А нам?» — подумала Сешат, глядя на алтарь, на который падал прямой солнечный свет.

Их разбили по группам. Жриц уволокли ближе к центру храма — туда, где уже стояли женщины в белых платьях и с отнюдь не молитвенной грацией разгружали корзины с хлебом и кувшины с пивом. Сешат увидела, как Мерит на мгновение замерла, потом оглянулась на нее.

— Мы еще увидимся, — сказала Сешат, хотя не имела права что-то обещать.

Мерит кивнула и исчезла в тесном кругу белых платьев.

Писцов повели дальше, к длинному дому на краю храма. Там пахло не потом, а чем-то более терпким — свежей штукатуркой, влажным папирусом, кислой краской.

Внутри было прохладнее потому, что стены еще не успели набраться дневного жара. Окна были прорезаны высоко, под потолком, и тонкие полосы света падали прямо на столы. Ни одно из пятен света не оставалось на полу — все использовали, все направляли на рабочие поверхности, как если бы солнечный луч был еще одним инструментом.

— Здесь будет дом для имен, — сказал их проводник, останавливаясь у порога. — Старых, новых. Для тех, кого надо удержать и кого надо отпустить.

«Дом для имен», — откликнулось у Сешат под ребрами. Почти как храм, только без богов.

Вдоль стен уже стояли полки. На нижних полках лежали аккуратные связки папирусов, перевязанные шнурами, на верхних — глиняные сосуды с меткой. Пока меток было мало, и они бросались в глаза, как первые морщины на молодом лице.

— Здесь будут хранить списки прежних богов, — пояснил проводник, заметив ее взгляд. — Нельзя просто стереть имя со стены. Его надо записать, прежде чем опустить в песок. Но порядок должен быть… другой.

Он замолчал, перекатывая на языке слова в поиске подходящего.

— Правильный, — подсказала Сешат.

— Да, — он удовлетворенно кивнул. — Правильный.

Ее поставили за один из столов. Дощечка легла на свежий, еще шершавый камень. Чернильницы поставили прямо под луч света, чтобы краска густела быстрее.

— Сначала ты будешь переписывать списки, что пришли из других храмов, — сказал старший писец Ахетатона — приземистый мужчина с толстой шеей и внимательными глазами. — Потом мы решим, чем тебя еще занять.

Он говорил небрежно, но пальцы, которыми он держал стилос, были слишком уверенными. Человек, который много раз что-то вычеркивал и не считал нужным сожалеть об этом вслух.

«Мы», — машинально отметила Сешат. Этого «мы» в последнее время стало слишком много.

Сешат опустилась на низкую табуретку. На стол положили сверток — списки из какого-то провинциального святилища. Бог с длинным именем и еще более длинной памятью о тех, кто приносил ему козлов и первые снопы. Чернила там выцвели, строки расползались, кое-где папирус крошился.

— Переписываешь все, — сказал старший писец. — Но вот эти титулы, — он ткнул в верхнюю строку, — будем убирать. Высокие регалии теперь у одного. Глаз света у нас теперь один.

— А остальные глаза? — сорвалось у нее.

Он посмотрел внимательно.

— Остальные пусть отдыхают, — сказал он, не меняя тона. — Им и так уже полагалось лечь спать.

Она приняла сверток и почувствовала знакомую приятную тяжесть работы. Строки, знаки, цифры. Все, что можно упорядочить. Все, что можно удержать хоть на какое-то время в порядке.

Пальцы сами нашли ритм. Черный знак, красная отметка, аккуратный интервал. Она переписывала все, не пропуская ни одного эпитета, описания, пометки.

Где-то за стеной пели — медленно, тягуче, с непривычными для нее повторами:

«Ты, свет, что виден всем,

ты, лицо, не знающее тьмы…»

Мерит, подумала Сешат. Наверняка тоже повторяет эти строки, спотыкаясь на «виден». Она привыкла к богам, которые слышат шепот, а не выставляют свое лицо на всеобщее обозрение.

С весомым шорохом вошла Тауи со стопкой глиняных табличек. Волосы у нее облепила пыль, на плечах — подтеки пота.

— Меня определили в помощницы, — сказала она, ставя таблички на соседний стол. — Буду носить, сушить, иногда самой дадут писать самые скучные места.

Она огляделась — на полки, на сосуды, на лучи света, аккуратно расчерчивающие воздух.

— Здесь слишком ясно видно, кто чем занят, — добавила она. — В старых храмах хотя бы можно было спрятаться в углу.

— Тут прятаться не поощряется, — заметил старший писец резко, но без злости.

Тауи шевельнула плечом и чуть поежилась, но быстро распрямилась всей широтой своей груди

К полудню воздух в доме писцов тоже нагрелся. Тонкие лучи превратились в сверкающие столбы, от которых хотелось отодвинуться, но столы стояли именно так, чтобы отодвигаться было некуда. Голова налилась ватой, пальцы двигались чуть медленнее.

— Пейте, — распорядилась женщина с кувшином, раздавая по кружке теплой воды с привкусом чего-то терпкого. — Иначе жара высушит вас быстрее, чем солнце сушит чернила.

Сешат сделала несколько глотков. Вода пахла травой, которой здесь, казалось, быть не должно.

— Откуда вы берете зелень? — спросила она.

— С огородов, — рассеянно ответила та. — Тут все будет. И огороды, и склады, и пруды. Здесь будет больше жизни, чем в Фивах. Фараон сам так сказал.

Слово «жизнь» в этих белых стенах звучало странно, как чужой язык. Сешат попыталась проследовать за ним, но споткнулась о собственное недоверие и страхи.

***

Вечером всех женщин вывели во двор храма. Солнце сползло ниже и город перестал быть просто белым — выступили красноватые тени, камень заиграл цветом еще горячей обожженной глины. Над столбами вытянулись тонкие дымки жертвенных костров.

Женщины-жрицы уже стояли полукругом. Мерит — в середине, в свежем грубоватом от новизны льняном платье, волосы убраны чуть аккуратнее, чем утром. На груди у нее висел маленький диск, пока еще совсем простой, медный.

Она нашла глазами Сешат и чуть заметно улыбнулась.

— Сегодня вы услышите великий гимн, — говорили им. — Завтра будете петь его вместе с нами.

Голос ведущего жреца был густым от натуги. Слова гимна крупными камнями катились по двору:

«Ты, единственный, чей лик нельзя закрыть,

ты, дыхание, от которого нет тени…»

Сешат слушала так, как слушают писцы. Отмечала повторы, ритм, места, где можно было бы сократить или, наоборот, добавить слов. В голове сама собой складывалась схема будущих записей: столбец — «слова», столбец — «кто пел», столбец — «кто стоял в тени, хотя тени быть не должно».

Рядом Тауи слушала не так. Она мерила взглядом людей: кто искренне поднимает руки, кто смотрит по сторонам, кто двигает губами без звука.

Мерит пела. Голос у нее оказался чистый, звонкий, способный пробиться даже сквозь жар. На слове «виден всем» голос чуть дрогнул, но она взяла себя в руки и повторила строчку еще раз, как того требовал новый порядок.

— Ее заметят, — тихо сказала Тауи. — Таких любят наверху.

«Слишком ярких всегда любят до поры», — машинально подумала Сешат.

Когда гимн закончился, солнце уже почти коснулось края пустыни. В этот короткий миг город на мгновение действительно стал красивым: белые стены окрасились в теплое золото, длинные тени впервые легли правильно, а не как поломанные кости.

— Запомни, — сказал Сешат вполголоса старший писец, оказавшийся рядом. — Это вид, который будут описывать в новых гимнах.

Сешат подняла голову. Если бы кто-то попросил ее сейчас записать, как это выглядит, она смогла бы описать все четко и технично. Вот так свет падает на колонну, вот тут бликует на сосуде, вот там отражается о священные диски. Она видела это, но не могла почувствовать.

Она вдруг ясно поняла, что именно от нее здесь хотят. Не только считать имена, жертвы и ритуалы, но и фиксировать этот новый взгляд на мир так, чтобы все остальные уже не могли увидеть иначе.

Пока она пишет — мир существует именно так, как записано.

Ночью Ахетатон не темнел. Звезды, как и на реке, выглядывали сквозь тонкую ткань неба, но между ними все равно мерцал отголосок дневного света. Белые стены держали в себе жар, напоминая о душной сухости солнечного дня.

В комнате, где уложили женщин-писцов, было тесно. Кто-то уже спал, кто-то шептался, перетирая моменты пережитого дня. Мерит маленькой рыбкой пробралась к ним почти в темноте, скользнув между тел.

— Нам дали комнату рядом со святилищем, — шепнула она, устроившись возле Сешат и Тауи. — Там ночью поют… не переставая. Как будто солнце просто спрятали за край стены, но оно все равно слышит.

— Тебе нравится? — спросила Тауи.

Мерит задумалась.

— Тут нет тени и уединения, — сказала она наконец. — Мне от этого немного страшно. Это плохо, да?

Сешат нащупала в темноте ее руку. Пальцы все еще были в заусенцах, кожа теплая, живая.

— Посмотрим, — ответила она. — Сначала надо понаблюдать.

Это был единственный способ, который она знала: посмотри, запиши, запомни. А уже потом решай, что делать с этими записями — хранить, прятать или рвать на мелкие, очень аккуратные кусочки.

***
СЛЕДУЮЩАЯ ЧАСТЬ

Показать полностью 1

273

Отдел №0 - Чужие⁠⁠

[моё] Авторский рассказ Проза Сверхъестественное Городское фэнтези Ужасы Страшные истории CreepyStory Тайны Арты нейросетей Ищу рассказ Мат Длиннопост

5 месяцев назад

По коридору отдела сквозняком разносился шорох бумаги, шарканье ботинок и перезвякивание кружек. Плавающая в воздухе пыль несла в себе запахи архивов, кофе и несвежих рубашек. К привычному набору ругательств и пересудов, сопровождающих рабочую суету, примешалось что-то новое, будоражащее воображение и умы трудяг. Слухи.

Слухи в Отделе всегда были хорошей валютой — их можно было обменять на нужную информацию, услугу или подпись в обход протоколов. Но эти шепотки были другими. Ими делились не из выгоды, азарта или будничной скуки. Ими делились потому, что слова сами просились наружу. Их было жизненно важно разделить хоть с кем-то.

Гриф шел не торопясь. Он наслаждался каждым шагом, как первым глотком горячего кофе с похмелья или случайной сигареткой после очередного говеного дня. Он ловил неловкие паузы в разговорах, взгляды, которые незадачливые конспирологи не успевали спрятать вовремя, и редкие уважительные кивки.

Его уважали. Его боялись. И он не сомневался, что где-то между страхом и завистью рождалось нечто очень похожее на обожание. Гриф чувствовал, что для такого отношения он и был рожден. Это было неприличное, почти греховное удовольствие — чувствовать себя самым обсуждаемым человеком в здании.

Кожаное пальто тихо поскрипывало при движении и пахло дорогим салоном дорогой машины. Рубашка не топорщилась, не была грязной и сидела так, что нигде не тянуло и не давило — редкая роскошь для того, кто чаще спит в лесу, чем в кровати. Ботинки вызывающе блестели свеженькими, без единой царапинки боками. Обшарпанные Отдельские полы не стоили и подошвы этих ботинок.

Темные очки в помещении были лишними, но Грифу чертовски нравилось, как они сидят. В очках он выглядел солидным человеком, у которого есть власть и право задавать вопросы.

Гриф едва заметно улыбнулся. Ровно настолько, чтобы не разрушить образ крутого парня, который он так тщательно собирал.

— …говорю тебе, он ему реально челюсть рукой вывернул.
— Рукой он мне тут много чего…
— Так в рапорте написано, я сам видел. «Приложил физическое воздействие без использования…»
— Ой, да в рапортах понапишут… Но я слышал…

Голоса стихали, когда он проходил мимо, а потом поднимались опять, только тише.

— Ты видел, во что он одет?
— Ну а что, людей изувечил и празднует.
— Говорят, они их впятером разложили.
— Это как?
— Каком к верху. Я свечку не держал.

Девочка из канцелярии, та, что всегда пряталась за стопкой папок, сегодня в первый раз умудрилась посмотреть ему в лицо. Цвет щек подходил почти под цвет штампов на бумагах.

— Здравствуйте, начальник… э… — начала она и запнулась.

Гриф кивнул и прошел мимо, не останавливаясь. Начальник у них был один, сидел за той самой дверью впереди и явно не собирался принимать никого, кроме Грифа, в ближайшие часы.

В сознании вспыхнули неприятные воспоминания. Залитый кровью коврик в квартире Кисы. Один из военных с шальными глазами. И нечто, что было Олесей в худших ее проявлениях и моментах жизни.

Он отбросил эту картинку в сторону и вернулся к более приятным кадрам.

Они нашли военных в бывшей учебке, которую временно отжали «под размещение личного состава».

На входе сидели двое с автоматами и хмурым выражением лица. Гриф показал пропуск, Шалом добавил сверху взгляд «поспорь со мной, и у тебя будет очень плохой день». Этого хватило: охрана переглянулась и коротко кивнула.

Часть вояк толпилась на втором этаже, в широком коридоре у бывшего актового зала. Кто-то кинул матрас кое-как прикрытый пледом. Кто-то сидел на подоконнике. Кто-то использовал стол как барную стойку — пластиковые стаканчики, водка в безымянных бутылках, миски с салатом, который уже начинал подозрительно попахивать и лосниться.

Над всей этой красотой, на голой стене, висел венок. Внутрь изолентой были приклеены две фотографии.

— Корнилов… Кравцов… — вслух прочитал кто-то из своих, проходя мимо. — Ну, земля им, че.

Когда спецгруппа показалась в проеме коридора, смех съежился, разговоры пошли тише, кто-то сделал вид, что очень занят телефоном, которого у него нет.

— О, набор особо одаренных подъехал, — протянул голос с подоконника.

Там устроился моложавый, но потрепанный парень со стаканом в руке. Волосы торчат, под глазами синяки, рубашка наполовину расстегнута.

— Рыжий, не начинай, — лениво протянули из-за стола. — Батя ж сказал — сегодня тихо.

Рыжий, Батя, — механически отметил Гриф. С кличками стало проще.

— А че? — не отступил Рыжий, оценивая их взглядом. — Хуль они приперлись. Видно же, что не наши.

— Мы ищем Шута, — спокойно сказал Гриф.

Слово «Шут» прокатилось по коридору с глухим стуком.

— Шута они ищут, — передразнил Рыжий, уже громче, для всех. — Слышали, мужики? Скомороха им подавай!

— Он из ваших, — отрезал тот, которого только что назвали Батей. Здоровый, широкоплечий, старой закалки. — Не здесь он.

— В отделе его тоже нет, — сказал Гриф. — Мы проверяли.

— Ну, может, он, наконец, нашел себе бабу, — ухмыльнулся кто-то со стола. — Не все же мелочь трахать.

Несколько человек хохотнули. Смех вышел рваный.

— Нам с ним поговорить надо, — продолжил Гриф. — По-хорошему.

— По-хорошему они, — Рыжий сделал большой глоток. — Слышали, да? Любезные какие. Съебали бы, пока целы.

— Тебя кто так учил с женщинами разговаривать, пятнистый? — Киса неодобрительно покачала головой.

Она лениво перехватила биту поудобнее. Хорошая, утяжеленная, с обмотанной изолентой рукоятью. «Это весомый аргумент в любом разговоре, дорогой», — сказала она Грифу, когда тот попросил взять что-то менее выдающееся.

— Ты там поаккуратнее на поворотах, красавица, — Рыжий осмотрел ее с ног до головы. — А то не посмотрю, что телка.

— Милый, так мы поэтому и хотим поговорить, что вы за одной барышней уже не доглядели.

— Да пошла ты, — вклинился другой, совсем молоденький. Вовка, если Гриф правильно уловил обращение. — Тоже мне, защитнички. Если б не ваша эта… штопанная, у нас бы сейчас Шнур живой был! И Монах! И Корень! Все из-за нее, суки.

Гриф коротко вдохнул, во рту почему-то стало больше слюны, а челюсть заломило.

Мир вокруг расслоился. Звук шагов, шорох формы, плеск в стаканчиках, глотки. Запахи — спирт, пот, табак, кислятина от несвежей еды и что-то новое, чего он раньше не чувствовал.

— Так, — произнес Батя, опираясь рукой на стол. — Не начинай, Сомов. Не сегодня.

«Сомов», — отметил про себя Гриф. — «На Кешу похож. Молодой и тупой».

— Я только сказал, — не унимался тот. — Они пришли тут… вопросы задавать. Пусть сначала ответят, как так вышло, что мы теперь своих по стенам вешаем.

— Ты очень хочешь, чтобы у нас список, пополнился? — взбеленилась Мышь, которая до этого только попеременно белела и краснела от злости — Вот прямо сейчас. С твоей фамилии, сученыш.

— Мышка, — негромко сказал Гриф. — Не спеши, мы еще не начали.

— А че, — Рыжий ухмыльнулся. — Начинай, начальник. Ты ж сюда явно не из профсоюза пришел за права наши говорить.

— Я пришел узнать, где Шут, — повторил Гриф. — Вчера он сделал выбор, который мне не понравился.

— Ты кто такой вообще, чтобы его спрашивать? — вскинулся Вовка. — Он нам командир, а вы…

Он не договорил.

Кто-то левее сделал резкое движение к ремню, к кобуре, к чему-то. Может, за сигаретами полез, может, за оружием — было уже не важно.

Шалом отреагировал первым. Он шагнул вперед. Там, где секунду назад было пусто, вдруг оказался его увесистый кулак.

Удар вышел простой, без изящества. Военного просто выбило из кадра — он отлетел назад, сшибая стул и переворачивая стол. Стаканчики полетели вниз, глухо встретившись с полом, водка пролилась пахучими лужицами.

— Эй! — кто-то взревел. — Ты охуел?!

Этого хватило, чтобы все сорвалось.

Гриф шагнул навстречу первому, кто рванул именно на него. Тот шел правильно, по учебнику. Все чинно, аккуратно.

Тело Грифа действовало быстрее головы.

Он сместился чуть вбок, ломая линию атаки, плечом врезался в грудь, перехватывая локоть. Противник оказался слишком близко. Настолько, что уже не видно было глаз, только шею, натянутую под воротником.

Челюсть щелкнула сама.

Зубы нашли кожу чуть ниже кадыка, в мягком месте. Укус получился короткий и злой. Рот заполнил металлический вкус.

— Блять! — заорал кто-то. — Он его укусил!

— Надеюсь, у вас есть прививки от бешенства? — участливо поинтересовалась Киса.

И тут же, почти лениво, заехала битой по колену тому, кто пытался на нее наехать с криком «сука выебистая».

Хруст был честный, с отдачей. Мужик сложился и сел.

— Ты че, бля?! — взвыл еще один, подскакивая к ней.

Он замахнулся кулаком, но Киса посмотрела на него по особому — тем редким взглядом, который она использовала, когда собиралась лезть человеку в душу. Вышло даже слишком проникновенно.

— Ты у мамы один остался, да? — мягко спросила она. — А чего трубку не берешь?

Откуда она это знала — было неясно. Может, просто попала.

Мужик замер. Кулак завис в воздухе. В глазах что-то дрогнуло. Он выдохнул, руку отпустил и, к собственному изумлению, шагнул назад.

Киса огляделась в поисках Мыши, которая совсем недавно была рядом. Мыши уже не было.

Она мелькала где-то на уровне периферии. Чуть левее, чуть правее, но никогда — в центре. Ее вроде бы видели, но каждый раз, когда кто-то пытался до нее дотянуться, под руку внезапно попадал сосед или воздух.

И следом за промахом — ладонью по уху из ниоткуда, ногой в связку под коленом, острым кастетом куда-то между ребер.

Кастеты на ее руках появились не сразу. Это была маленькая мечта Мыши, которая всегда была ей велика.

Она зависала у витрин магазинов, рассматривала витые латунные уродства, блестящие под золото железяки и думала, что это все как-то... не для людей. По крайней мере, не для людей ее размера.

Шалом заметил не сразу. Просто в какой-то вечер на ее компьютере были не привычные отчеты, а бесчисленные фотографии разномастных кастетов, и он задержался взглядом.

Мышь сидела, подперев щеку кулаком, и листала это добро с мрачным видом. Смотрела на левый кулачок, примеряясь, и недовольно морщилась.

Шалом остановился за спиной, пробежался взглядом по экрану, по ее рукам, где под кожей проступали тонкие кости.

— Не твоего размера, — заметил он как бы между прочим.

— Не моего мира, — вздохнула Мышь и закрыла вкладку. — Для людей побольше придумано.

— Угу, — сказал он, делая вид, что тема закрыта. Но вечером почему-то достал визитку старой добротной кузни.

Через пару недель на столе Мыши лежала плоская коробка. Без бантиков, без записки и без прочей лишней бутафории.

— Это что? — спросила Мышь, приподнимая крышку.

Внутри, на темной ткани, лежали два кастета из черненого, каленого железа. Мелкие, под ее руки.

На боевой части приятно выделялись невысокие толстые шипы, чтобы содрать кожу, но не убить. Справа и слева — еще пара шипов, более острых и длинных, чтоб наверняка.

Она примерила один. Сел идеально. Достаточно плотно, увесисто и очень стильно.

— Они… маленькие, — растерянно сказала Мышь.

— Они достаточного размера, — спокойно отозвался Шалом, не поднимая взгляда от своего списка снаряжения.

Он, конечно, не говорил вслух, что лично ездил к скучному мужику в подвал и дважды возвращал изделие «переделать». Потому что «слишком грубо», «слишком тяжело», «она себе пальцы раздробит. Это не та информация, которой принято делиться.

Мышь кивнула, и тихо, почти неслышно сказала:

— Спасибо.

Шалом только кивнул ей в ответ, но ручка в его пальцах на секунду застыла.

После этого она еще пару месяцев аккуратно делала вид, что ничего особенного не произошло.

Просто почему-то кофе у него по утрам оказывался не из общей бурды, а нормальный — из той пачки, которую он сам себе купил и спрятал «чтоб никто не нашел». Просто кто-то иногда незаметно перекладывал его запасную рубашку со спинки стула в шкаф, чтобы не провоняла табаком, и зашивал оторванную пуговицу так, что он замечал это только вечером.

Кастеты она берегла. Они не перекочевали в ежедневный набор, но лежали всегда рядом — в левом кармане любимой куртки, как пара дорогих сережек «на выход». Надевались не на каждый выезд, а только когда в воздухе уже начинало пахнуть жареным или у Мыши было особенно праздничное настроение.

И разговор с теми, кто чуть не угробил Олесю, Мышь сочла хорошим поводом, чтобы надеть что-то «не для людей ее размера».

— Кто там сзади, сука?! — орал один, держась за поясницу.

Сколько бы он не искал, никого рядом не находил. Только краем глаза цеплял Кешу, который стоял где-то сбоку и выглядел неубедительно злым.

Кеша дрался искренне и с отдачей, но слишком по-учебному. Удары были правильными, как на тренировках в учебке, где никто не лезет сбоку, не бьет в спину и не жульничает. В спортзале за такое пожали бы руку и сказали «молодец», а в реальной перепалке таких отличников обычно благодарят переломом челюсти.

Но почему-то все шло через жопу у нападавших, а не у него.

Один военный пошел в корпус и на гладком линолеуме ухитрился поскользнуться на собственном же стакане. Удар ушел в воздух, а Кеша по инерции зарядил ему прямо в подбородок. Тот рухнул мешком и больше не стремился встать.

Другой вскинул автомат — ремень зацепился за стоящую рядом вешалку. Дернул, уронив вешалку себе по хрустнувшему носу.

Третий замахнулся прикладом — и с размаху влепил им своему по своему менее удачливому комраду.

— Да вы, блядь, заколдованные, что ли?! — заорал кто-то.

Кеша тоже, кажется, не понимал, что происходит. Но времени размышлять не было — он стойко переносил чужие неудачи и бил, куда мог.

Шалом держал середину коридора.

Он просто стоял. Любой, кто пытался пройти, встречался с грудью, плечом, спиной, которые внезапно оказывались тяжелее, чем выглядели. Удары по нему гасли, как по мебели. Он отвечал редко, но четко. Вскоре желающих познакомиться с ним поближе значительно поубавилось.

Через десяток минут коридор стал тише.

Самые бойкие и невезучие уже лежали. Кто стоял — держался за что-нибудь.

Единственным сидевшим человеком был тот, кого местные называли Батей. Он с комфортом устроился на подоконнике, рядом с ним чинно стояли бутылка, рюмка и тарелка с закусью. Он пил маленькими глотками, по-стариковски аккуратно, закусывал хлебом с огурцом и не спешил принимать участие в перепалке.

— Ну, что, бойцы, — Батя отсалютовал рюмкой, — размялись и будет.

Гриф поднял руку. Просто чтобы показать, что он услышал.

— Тогда считайте, что мы с вами поговорили и уладили все разногласия.

Коридор еще на полтона стих.

Киса по пути вытащила помаду, размашисто вывела на стене свой ник в инстаграме и аккуратно добавила рядом алый поцелуй.

— Вдруг кто влюбился и захочет извиниться в директ, — весело сказала она и пошла дальше, нарочито виляя бедрами.

Мышь, проходя мимо венка, поправила скотч на одной из фотографий.

Кеша шел с разбитой губой и тем самым ебанутым блеском в глазах, который бывает только у людей, впервые победивших в уличной драке. Возле одного из военных он задумчиво остановился и резко наклонился к нему со срывающимся «Бу!». Мужик дернулся, Кеша довольно фыркнул и побежал догонять своих.

На выходе Шалом чуть замедлил шаг, глянул в сторону Бати и поднял руку в жесте, словно взял в пальцы невидимую рюмку.

Никто их не остановил.

За спиной кто-то тихо бросил:

— Суки…

Гриф блаженно улыбнулся воспоминаниям и бережно сложил их в небольшой отсек памяти, где хранил все самое лучшее.

Он остановился, поправил кожанку. Кожанка тихо вздохнула вместе с ним.

— Входи, — донеслось изнутри. Глухо, как из старого шкафа, забитого скелетами.

В кабинете, как обычно, было немного тесно для троих людей и всех их амбиций.

Старшой сидел за столом. Лицо серое, под глазами синие тени, пальцы барабанят по пухлой папке с документами.

Чуть сбоку, в кресле напротив — Квока. Обычно бодрая и собранная, сегодня она вместо пиджака закуталась в мягкий кардиган, который неожиданно старил и делал ее неприятно похожей то ли на учительницу начальных классов, то ли на домохозяйку из старой рекламы моющего средства.

У окна привычно гнул подоконник массивной тушей Полкан. Это было единственное место в кабинете, где ему было дозволено курить без остановки. Руки скрещены на объемном животе, губы поджаты до такой степени, что прячутся за неопрятными усами.

Взгляды быстро прошлись по кожаному плащу, ботинкам, очкам.

— Ну ты, едрить, модник, — первым не выдержал Полкан. — Я в таком видел только оперативников на старых фотках.

— В молодости у меня такой был, — задумчиво сказал Старшой. — Потом дошло, что я не киношный герой и не рок-звезда.

— И у моего отца такой висел, — добавила Квока.

Гриф выдержал паузу, поправил лацкан.

— Я просто задаю высокую планку, — вежливо сообщил он.

Квока фыркнула, уголок рта у Старшого дернулся.

— Присаживайся, — сказал он.

Гриф сел, неторопливо снял очки, сложил их и убрал в небольшой нагрудный карман.

— Ну что, герой, — продолжил Старшой. — Насладился славой?

— Не успел, — ответил Гриф. — Меня сразу к вам вызвали.

Старшой раскрыл папку.

— Давай по порядку, — сказал он. — Вчера ты с группой наведывался к временно размещенным военным.

— Наведывался, — согласился Гриф.

— Цель?

— Поговорить с Шу… с капитаном оперативной группы, несущей ответственность за инцидент с девятиэтажкой. Уточнить хотел, почему объект использовали как расходный материал и бросили. Ценная все же единица.

— Как это звучало до перевода на человеческий? — сухо уточнил Старшой.

— Хотел найти Шута и обменяться ценными тактическими наработками, — улыбнулся Гриф.

Полкан фыркнул:

— Ты еще скажи «по душам поговорить».

— Я бы с радостью, — не стал спорить Гриф. — Но не получилось. Души-то у него нет. Не то, что у меня.

— Зато получилось, — Квока хмыкнула, заглядывая в свои записи, — поломать личный состав. Тут у нас рапорты, жалобы, медзаключения. Контузия, переломы, ушибы, сотрясения, укушенная шея, выбитые зубы, подозрение на сломанное колено, еще с пяток — на подорванную психику.

Полкан дернул щекой:

— Пятеро ваших против семнадцати их. Нехило вы покутили.

— «Их», между прочим, достали из загашников Министерства обороны, — подчеркнул Старшой, — Я рассчитывал на некоторую коррекцию баланса сил в моем управлении. Но ты перегнул палку.

Он перевернул страницу, снял очки, потер переносицу.

— Я видел запись с камер, — сказал он.

Воздух сделался на пару градусов холоднее.

Гриф задумчиво посмотрел на край стола. Камеры. Отлично. Раньше никто не утруждал себя их постановкой в старых зданиях.

— И что вы там увидели? — спросил он.

— Достаточно, — сказал Старшой, — чтобы понять, что вокруг вас слишком много того, чего на записи быть не должно.

Полкан усмехнулся уже сухо, без веселья:

— Ты и раньше-то злой был, как собака. Уже и на людей бросаться начал.

— Он сам подставился, — Гриф пожал плечами . — Я вообще сторонник диалога, но не сложилось.

Старшой закрыл папку ладонью. Посидел так пару секунд, потом неторопливо отодвинул ее в сторону.

— Ты понимаешь, что это было? — спросил он.

— Драка, — повторил Гриф. — Не первая и не последняя.

— И по уму, — продолжил он сухим ровным голосом, — после таких инцидентов начальник делает одну простую вещь. Берет вот это, — он коснулся папки, — и очень аккуратно утилизирует и ее, и всех, кто к ней причастен. Так, чтобы лет через двадцать любой проверяющий решил, что ему померещилось. Пятеро человек, один объект, — перечислил он. — Не самая большая уборка в моей карьере.

Повисла короткая тишина.

— Ладно, — Старшой стукнул папкой об стол, как точкой. — Это один блок вопросов. Второй…

Он протянул Квоке другую папку. Тоньше, с красной полосой.

— Шут, — сказал он.

Полная туша Полкана встрепенулась, он сипло вздохнул:

— Где он? — в голосе звучало непривычно много металла.

— Не в моем ведомстве. Своих уродов сами ищите.

— Не пизди, — отрезал Полкан. — Вчера вы пятнистых положили штабелями. Сегодня у нас — труп старшего оперативника, с которым у тебя счеты. И ты, сука, хочешь, чтобы я поверил, что ты тут мимо проходил?

— Хочу, — вежливо кивнул Гриф. — Мне важно, чтобы у тебя оставалось хоть немного веры в людей.

Квока пролистала пару страниц в папке.

— По факту, — сказала она, — старший оперативник Шут обнаружен у себя дома. В собственной квартире. Один.

Она остановилась на нужном листе.

— Множественные укусы, разрывы мягких тканей, переломы, — перечислила она. — Судя по заключению, на него напала крупная собака. Очень крупная. И очень мотивированная. Было бы неудивительно, будь у него пес.

Гриф кивнул. Бывает, мол.

— Охуенное совпадение, — сказал Полкан. — И хули ты мне заливаешь, что не при делах?

— Мир иногда щедр на такие приятные совпадения, — мягко ответил Гриф.

Квока перевернула лист. На секунду замолчала. Когда заговорила снова, голос был тише:

— При обыске изъяли компьютер, — сказала она. — На нем — служебные записи, к которым он доступа иметь не должен был. Видео с камер, фрагменты оперативных мероприятий, наши объекты.

Она коротко вдохнула, как перед рывком.

— Плюс то, о чем вы и так все прекрасно знали, — процедила она. — Материалы с несовершеннолетними. Не случайное порно, а коллекция. Системная. Часть лиц совпадает с теми, кого он «курировал».

Повисла тишина. Даже за стенкой кто-то перестал двигать шкаф.

— Было бы по кому страдать, — Гриф скрестил руки на груди, — Этой собаке вы должны быть благодарны. Между прочим, Полкан, это должен был сделать ты много лет назад.

Старшой и Квока не прерывали тяжелую тишину, давая ей и Полкану время.

Полкан медленно выдохнул, глядя в бок:

— Знал, сука, — сказал он негромко. — С первого его дела знал. Думал, пристрелю, если полезет дальше, чем я ему позволю. Думал, держу на коротком поводке.

Квока закрыла красную папку кончиками пальцев и брезгливо отодвинула от себя.

— С учетом всего этого, — произнес Старшой, — никто не полезет в это дело глубже. Официальная версия всех устраивает. Человек много лет занимался тем, чем занимался, потом в какой-то момент на него напала бродячая собака. Что там на самом деле произошло, никого особенно не волнует.

— Кроме тех, кто с ним в одной группе числился, — хмуро сказал Полкан и, помедлив, добавил, — Ладно. По-человечески. Ты что с ним сделал?

Гриф какое-то время смотрел на край стола, потом поднял глаза.

— К нему «по-человечески» неприменимо, — отозвался Гриф. — А у меня, как видишь, ни шерсти, ни клыков. Так что ищите зверя в другом месте.

Старшой какое-то время молча смотрел на Грифа.

— Для нас, — сказал он, — Шута больше нет. А вот вы у нас есть. И это, честно говоря, куда более интересная история.

— Рад, что мы зарыли эту неприятную историю с Шутом, — вклинился Гриф. — Еще ценные наблюдения?

— Не перебивай старших и будешь дольше жить, — устало выдохнул Страшой. — Я долго думал, что с вами, ребятишками, делать. Я успел еще толком осознать, что именно произошло там, где вы были. Но факт остается фактом — вы стали полезнее. Обычно это называется «стратегический ресурс».

Он постучал костяшками по столу: раз-два-три.

Словосочетание Грифу даже немного нравилось. Звучало, как что-то очень нужное и ценное.

— Понимаю, — Гриф кивнул. — И именно поэтому я любезно сам пришел договориться.

Старшой приподнял бровь:

— Это ты мне сейчас условия собрался ставить?

— А почему нет? — Гриф развел руками. — Ты же только что сам сказал, что мы — стратегический ресурс.

Он откинулся в кресле, поймал баланс на задних ножках и секунду просто смотрел на Старшого, прикидывая, прокатит ли.

— Давай по-честному, — сказал он. — Сейчас моя команда нужна тебе больше, чем ты моей команде.

Тишина стала плотной.

— Ты вконец охренел? — Взвился Полкан, — Совсем сученок уже меры не знаешь?

— Немного, — согласился Гриф. — Но, как показала практика, легкая степень охуения мне очень к лицу.

— Ты куда ведешь, — медленно спросил Старшой.

— К тому, что у нас есть несколько условий, — спокойно ответил Гриф. — И, если они не будут выполняться, стратегический ресурс уедет в закат. Начнем с простого. Команда — моя. Включая Олесю. Я ей должен. Лично. За каждый раз, когда вы ее в фарш ухайдохали. Сейчас она не в отделе. И очень хорошо знает, куда не возвращаться, если что. Место, где она, знаю я. И работать она будет только со мной.

Старшой смотрел на него очень внимательно.

Полкан тихо выдохнул мат. Квока чуть наклонила голову, оценивая.

Старшой помолчал, потом спросил:

— Это все?

— Нет, — честно сказал Гриф. — Второе.

Он помял край стола пальцами, подбирая слова.

— Если вы так переживаете за безопасность, — сказал наконец, — пусть будет группа сопровождения. Отдел все видит, все докладывает. А мы не отвлекаемся не мелкие проблемы в пути. Командира я уже выбрал, — деловито добавил Гриф. — Людей он сам себе подберет, не маленький.

Старшой прищурился:

— Кого ты хочешь?

— Андрея Лебедева — без лишней паузы ответил Гриф.

— О, — Квока едва слышно хмыкнула. — Еще один без вести пропавший внезапно вернулся в мир живых.

Полкан тоже скривился:

— И ты думаешь, он пойдет на это?

— Я думаю, — сказал Гриф, — что ему, как и нам, не очень нравятся ваши методы обращения с людьми, которых вы называете объектами. А еще у него есть неуемное желание делать мир лучше.

Он развел руками.

— В итоге все счастливы: у нас своя машина, своя группа, своя единица. У вас — группа невиданных талантов под конвоем военных.

— Какая еще своя машина? — насторожился Старшой.

Гриф невинно улыбнулся:

— А я квартирку наследственную продал, — сообщил он. — И участок. Ну и кое-что еще. Купил большую, удобную машину. На всех. На долгие поездки.

— Ты… серьезно? — Квока с трудом подобрала приличные слова.

— Абсолютно, — кивнул он. — Вот прямо сейчас моя команда сидит в неизвестном вам месте и наглаживает новенькие сиденья. Так что, если не договоримся полюбовно, они отчалят вместе с ценным объектом туда, где их только господь боженька найдет и оценит их по достоинству.

Старшой откинулся на спинку, посмотрел в потолок. Там, кроме желтого пятна от старой протечки, ничего умного не было.

— Ты понимаешь, — медленно произнес он, — что, если я сейчас скажу «нет», ты отсюда не выйдешь?

— Понимаю, — так же спокойно ответил Гриф. — Но тогда ты останешься без команды, без Олеси и без залатанных Узлов. Зато, конечно, тебе достанется самый сладкий подарочек в моем лице. Ты подумай, не спеши. Выбор не простой.

Они смотрели друг на друга долго, протяжно.

В конце концов Старшой коротко хмыкнул — так, будто проглотил что-то горькое и горячее.

— Ладно, гнида, — сказал он. — Живи пока.

Он повернулся к Полкану и Квоке:

— Группу сопровождения сформировать сегодня. По людям — согласовывать со спецгруппой. Министерство обороны — успокоить, рапорты переписать так, чтобы их не трясло.

Полкан открыл рот, закрыл.

— Ты серьезно…

— Серьезнее, чем тебе кажется, — отрезал Старшой.

Квока записала несколько слов в блокнот, не поднимая глаз.

— А с ним что? — кивнул Полкан на Грифа.

— А он, — Старшой посмотрел опять на Грифа, — пойдет к своим.

Он чуть сощурился.

— И будет помнить, что у него есть не только зубы, кожанка и новая машинка, но и голова на плечах. Пока.

Гриф поднялся, надел темные очки.

— С вами очень приятно иметь дело. Надеюсь на дальнейшее плодотворное сотрудничество, товарищ начальник.

Он уже дошел до двери и взялся за ручку, когда Старшой добавил:

— И, Гриф.

Он остановился, обернулся на пол-оборота.

— Сними этот ужас. Не позорься.

Гриф фыркнул, поправил плащ и поймал себя на том, что снова слегка улыбается. Конечно, ровно настолько, чтобы не растерять крутость.

***

Дома у него было тихо.

Не глухой, мертвой тишиной, которая стоит в пустых квартирах, а живой, когда шуршит где-то стиралка, в коридоре вздыхает старый шкаф, а на кухне булькает чайник, уже второй раз доведенный до кипения и забытый.

Кухня обнимала его теплым светом и запахом сгущенки. На столе — клеенка в мелкий цветочек, тарелка с «Юбилейным», покрытым толстым слоем сливочного масла. Что-то безоговорочно домашнее в кастрюле на плите. Борщ, или щи было абсолютно неважно — у Ларисочки все выходило лучше, чем в ресторанах.

Старшой сидел в майке и тренировочных штанах с вытянутыми коленями. В руке — граненый стакан с кофе, в котором сгущенки было больше, чем самого кофе. Ложка лениво брякала о стекло.

Из комнаты выглянула жена. Халат, собранные на макушке волосы, очки, съехавшие на кончик носа.

— Дошел, — констатировала она, оценив его взглядом. — Цел?

— Цел, — согласился он. — Почти.

Она подошла ближе, машинально поправила ему на плече лямку майки и поцеловала в макушку. Он слегка наклонил голову, чтобы ей было удобнее. Это движение давно стало таким же привычным, как вдох.

— Стасик как? — спросила она. — Не загрызли его там еще?

Старшой фыркнул, но уголки глаз мягко смягчились.

— Стасик растет, — сказал он. — Мужает.

— В чьих он у тебя руках-то? — прищурилась она. — Все тот же… как ты про него говоришь… «обнаглевший недоумок»?

Он усмехнулся, глотнул кофе.

— Он самый, — Старшой криво улыбнулся. — Зато своих не бросает. Пока.

Жена кивнула.

— Значит, в хороших руках, — подвела итог она.

Она потянулась через стол, убрала пальцем крошку у него со щеки.

— Ты только о себе не забывай, — сказала она тихо. — До пенсии еще дожить надо, старый. Я тебе еще «Юбилейных» купила про запас — надо кому-то доесть.

— Я, между прочим, уже давно на пенсии должен быть. Да оставить не на кого было.

Он посмотрел в окно. За стеклом чернел знакомый контур здания, в котором еще горели редкие окна. Где-то там сейчас, возможно, обнаглевший недоумок в кожанке хорохорился тем, как он уделал начальника.

— Может быть, скоро вместо меня другие будут родину охранять.

— И правильно! Лучше пусть кто-нибудь другой, а ты уж дома, — взбодрилась Лариса.

Он улыбнулся по-мальчишески настолько, насколько позволяли морщины.

— Пытаюсь, — сказал он. — Честно.

Она вздохнула, но потянулась к его руке, сжала ее.

Дом. Здесь у него не было звания. Здесь он был просто мужчиной, который немного задержался на работе и теперь отрабатывает это лишним поцелуем.

Он доел печенье, доскреб ложкой остатки сгущенки со дна стакана и только тогда позволил себе снова подумать про Отдел, про министерство и то, как один хитрый щенок сегодня выдвинул ему ультиматум.

Мысль его не особо расстроила.

— В хороших руках, — еще раз повторил он себе вполголоса.

***
С Новым годом, дорогие!
Обнимаю крепко и желаю, чтобы чудеса были чудесатыми, а человеки — человечными!
Спасибо, что вы продолжаете читать и верить в успехи Грифа и команды!

Показать полностью 1

111

279

Отдел №0 - Жильцы⁠⁠