Представь: самый маленький стандартный водолазный костюм — 40-го размера — тебе велик. Ты настолько миниатюрна, что снаряжение приходится шить для тебя по специальному заказу.

Но именно тебе предстоит спускаться на дно Ладожского озера под бомбежками, неся на себе свинцовые галоши весом по 10 килограммов каждая, пудовые грузы на груди и спине и тяжелый медный шлем.

Весна — осень 1942 года.

Ладожское озеро.

В учебниках истории блокада Ленинграда описана подробно, но имя Нины Васильевны Соколовой — первой в СССР женщины-водолаза — часто остается в тени. Коллеги уважительно называли ее «Ладожской русалкой».

Весной 1942 года Ленинград остро нуждался в топливе, а лед на Ладоге уже таял. Дорога жизни закрывалась. Именно военинженер Нина Соколова предложила смелую идею — проложить по дну озера подводный бензопровод. Многие специалисты сомневались в успехе, но Соколова лично спускалась под воду, чтобы провести разведку трассы.

Уникальный трубопровод длиной около 30 километров (из них 21 километр проходил под водой) был построен в рекордные сроки — всего за 43 дня. В город потекло горючее.

А уже осенью того же года Нина Соколова участвовала в прокладке по дну Ладоги тяжелого электрического кабеля — «кабеля жизни», который нес в Ленинград энергию Волховской ГЭС.

Работать приходилось в ледяной воде, среди плывущих льдин, под постоянным обстрелом немецкой артиллерии. В общей сложности под водой она провела 644 часа — почти 27 суток. Нина была ранена во время очередной бомбежки, получила контузию, но после госпиталя снова вернулась к своей работе.

После прорыва блокады она продолжала спасать город — поднимала затонувшие машины с продуктами, оружием и разминировала русла ленинградских рек, чтобы по ним снова могли ходить корабли.

В школьных учебниках не пишут о деталях водолазного дела. Но именно на таких незаметных, титанических усилиях людей, работавших на пределе возможностей, держалась оборона страны.

Источник

Запрещённая скорость: почему 35 км/ч убивали на Ладоге.

Сегодня предлагаю посмотреть на знаменитую Дорогу жизни с точки зрения физики. И физиков - ведь именно советские ученые быстро отреагировали и грамотно просчитали оптимальные параметры, иначе для Ленинграда это окончилось бы катастрофой.

Ноябрь 1941 года. Грузовик с мукой ползёт по льду Ладожского озера. Под колёсами, казалось бы, прочный лёд, от 30 сантиметров до метра и более (что более чем соответствует современным нормам от МЧС для грузовиков).

И вдруг кабина проваливается вниз, вода захлёстывает дверцы, машина уходит на дно вместе с грузом.

Почему это происходило поначалу не понимал никто. Это был на тот момент главный парадокс Дороги жизни и именно его разгадали физики в осаждённом Ленинграде.

Сто машин за две недели.

В ночь с 22 на 23 ноября 1941 года на восточный берег Ладоги вышла первая автоколонна из 60 грузовиков. Машины грузили вполовину меньше нормы именно из-за опасений за ледовый покров.

Но по мере нарастания льда движение становилось интенсивнее, и тут начался кошмар.

За первые две недели под лёд ушло более ста (!) автомобилей. Лёд кое-где был уже достаточно толстым и казалось, никаких оснований для провалов нет. Но машины продолжали тонуть, причём иной раз тяжёлый грузовик проходил, а рядом уходила под воду машина гораздо легче.

Сперва подозревали диверсии, потом сетовали на небрежность водителей. Ни то ни другое не подтвердилось.

Тогда командование Ленинграда обратилось к учёным Физико-технического института имени Иоффе.

Задача звучала вполне конкретно: объяснить происходящее и предложить решение. Катастрофа приближалась. Голодающий город ждать больше уже не мог.

Физики, которые объяснили лёд.

Группу возглавил Павел Павлович Кобеко — один из ключевых советских физиков того времени, специалист по механике аморфных тел и диэлектрикам. В мирное время он занимался полимерами и стёклами, а теперь его лаборатория стала военным штабом.

Гипотеза, которую Кобеко выдвинул, звучала неожиданно: машины тонут не потому, что лёд слишком тонкий. Они тонут потому, что едут с опасной скоростью.

Перед тем, как перейти к объяснению и изящному решению наших физиков напомню историю, которую вы наверняка помните из школьной физики.

Резонанс! И как солдаты на марше могут разрушить мост если совпадут в ритме.

В 1850 году во Франции через подвесной мост Анже маршировала колонна солдат. Мост был новый, крепкий, рассчитанный на куда большую нагрузку. Но солдаты шли в ногу, и ритм их шагов совпал с собственной частотой колебаний моста. Конструкция начала раскачиваться, сначала едва заметно, потом всё сильнее. Мост рухнул, погибли люди.

После этой катастрофы во всех армиях мира появился один и тот же приказ: при переходе через мост ломать строй.

Именно в этом нашли причину катастроф на льду Ладоги советские физики.

Движущийся грузовик прогибает ледяную плиту и возбуждает в системе «лёд — вода» изгибно-гравитационную волну. Лёд при этом чуть прогибается и пружинит, ведь он упругий, не монолитный.

Если скорость машины совпадает со скоростью распространения этой волны, возникает резонанс. Тот же эффект, что с качелями: если толкаешь в такт — амплитуда раскачивается всё сильнее. Только здесь раскачивается не ребёнок, а ледяная плита. В конечном счёте она ломается.

Физики, установив причину, тут же взялись за расчеты, чтобы понять безопасный диапазон.

Для условий Ладоги в 1941–1942 годах опасной зоной оказался диапазон примерно от 20 до 40 км/ч, а наиболее критичной скоростью — около 35 км/ч.

Это не универсальная константа: значение менялось в зависимости от толщины и качества льда, глубины воды, нагрузки. По мере нарастания льда физики корректировали свои расчеты и выдавали обновлённые инструкции.

Кобеко пережил блокаду, продолжил работу в Физтехе и умер 6 января 1954 года. Правительство его вклад оценило - в 1944-м он был награждён орденом Ленина за самоотверженную работу в условиях осаждённого города.

Прибор из деталей телеграфа.

Чтобы доказать гипотезу, нужны были измерения. Никаких специальных приборов в блокированном городе не было. Инженер Физтеха Наум Рейнов сделал их сам.

Для этого придумали новый прибор, который назвали прогибографом. В конструкции использовали детали старых телеграфных аппаратов, основание ножной швейной машины и элементы парковой ограды. Собранный из металлолома прибор оказался достаточно точным для фронтовых измерений.

Прогибограф работал так: стальной трос уходил через прорубь. На поверхности трос соединялся с рычагом, на конце которого был закреплён карандаш, касавшийся медленно вращающегося бумажного барабана.

Когда проходил грузовик трос чуть колыхался, рычаг двигался, карандаш оставлял на бумаге волнистую линию. По форме этой линии физики видели частоту колебаний, амплитуду и момент резонанса. Дальнейшие расчеты по полученным данным были, как говорится, дело техники.

Таких приборов изготовили десятки. Их расставили вдоль трассы, и учёные дежурили у лунок в любую погоду. Одну из технических проблем решила Софья Кобеко, жена Павла Павловича: она предложила конструкцию незамерзающих прорубей, без которых работа приборов была бы невозможна.

Правила, которые изменили трассу.

Результаты исследований позволили ввести регламент.

Скорость около 35 км/ч — запрещена. Весь диапазон от 20 до 40 км/ч считался опасной зоной.

Водителям дали простую инструкцию: ехать медленно или быстро, но не в критическом коридоре. Обгонять категорически нельзя: два грузовика рядом создавали взаимно усиливающиеся волны.

У берега нужна была особая осторожность: отражённые от суши волны складывались с новыми, и амплитуда резко возрастала.

Дистанцию между машинами тоже прописали строго: от 100 до 150 метров в зависимости от скорости и состояния льда. После введения провалы прекратились, а единичные случаи были связаны с перегрузом на тонком льду.

Дорога жизни заработала! И спасла Ленинград, оставшись единственным путем доставки и эвакуации сквозь блокаду.

С ноября 1941 по апрель 1942 года в Ленинград было доставлено более 350 000 тонн грузов. Из города эвакуировали около 550 000 человек, включая моих прабабушку с маленькой бабушкой (прадед остался на защите блокадного Ленинграда и, к счастью, выжил, пройдя всю войну).

По льду переправляли даже тяжёлую технику — танки КВ (Клим Ворошилов), правда, с башнями, снятыми и буксируемыми на санях отдельно, чтобы снизить нагрузку на лёд.

Правила движения по ледовым переправам, которые применяют сегодня, учитывают те же физические принципы: скорость, нагрузку, дистанцию, волновые эффекты.

Наука не исчезает вместе с кризисом, который её породил. Она остаётся — в нормативах, в инструкциях, в живых людях, которые однажды доехали туда, куда должны были доехать.

Источник.

Вернувшись с дежурства, старший милиционер Геннадий Муравьёв некоторое время со счастливой улыбкой разглядывал спящую на диванчике дочь. Женечка за последний год вытянулась, повзрослела, и, хоть всё ещё была худой, как и все ребятишки блокадного Ленинграда, болезненная бледность и синяки под глазами исчезли без следа.

Ночью дочка дежурила с одноклассниками на крышах, тушила немецкие зажигалки. Вымоталась, спала без задних ног, негромко посапывая покрытым веснушками носиком. Возле Женечки на полу валялись валенки с галошами, шубейка из пыжика, шапка и… широкий шерстяной вязаный голубой шарф. Присев, Муравьёв пальцами коснулся незнакомого ему предмета. Толстый, тёплый - добротная вещь.

Будто услышав что-то, Женечка открыла глаза, улыбнулась папе, потянулась и сказала:

- Пап, это не мой. Я торопилась на дежурство, свой забыла. Серёжкина мама, тётя Галя, меня отругала и этот дала. Надо бы вернуть…

На последних словах дочка снова заснула.

«Эх, торопыга ты, торопыга», - подумал Муравьёв, поправляя одеялко на дочери, и пошёл переодеваться в гражданское. Спать всё равно не хотелось, а хорошую вещь надо было вернуть.

* * *

Надвинув на лоб шапку и запахнув поплотнее полушубок, Муравьёв отправился к Сидоровым. Галина вместе с тремя детьми жила на Арсенальной и работала на Обуховском оборонном заводе наладчиком. Серёжка был хорошим, воспитанным пареньком, всего на полгода старше его Женьки, и часто бывал у них в гостях. А вот муж Галины вроде как пропал без вести. Уже два года она не получала от него никаких вестей.

Похрустывая снежком, старший милиционер вспоминал свои дежурные сутки. С ног сбились, ловили немецких диверсантов, что зелёными ракетами подавали сигнал с земли немецким бомбардировщикам. На Адмиралтейской верфи эти гады успели запустить в небо три зелёные ракеты, прежде чем их кто-то вспугнул. Майор Тетеревский лично в облаве участвовал, только найти, кроме двух гильз от ракетницы, ничего не удалось.

Поднявшись на третий этаж, Муравьёв стряхнул снег со старого, но ещё крепкого полушубка и покрутил ручку звонка. Звонок не работал, и тогда он постучал в коричневую деревянную дверь кулаком.

Какое-то время было тихо, потом дверь резко распахнул крепкий мужчина в военной форме с гладко выбритым лицом и с двумя кубарями на воротнике.

- Добрый день, - произнёс Муравьёв, приветливо улыбнувшись.

- Добрый, - ответил тот, однако не стремясь запускать гостя внутрь. - Вы кто?

- Я Геннадий, папа Жени Муравьёвой, одноклассницы Серёжки, - начал было старший милиционер… - а вы кто?

- Я Валерий, Галин муж и отец Сергея, - произнёс мужчина и распахнул пошире дверь, давая возможность Муравьёву оказаться внутри квартиры.

- Нашёлся! - искренне обрадовался Муравьёв и по-товарищески обнял лейтенанта (от того пахло чем-то горьким и терпким). - А Галина-то убивалась! Ждала тебя!

Валерий, кажется, немного смутился и развёл руками в стороны:

- Что сказать… я жив. Повезло. В госпитале был, после тяжёлого ранения.

Жёлтая полоска справа на груди подтверждала его слова. Краем глаза Муравьёв заметил в соседней комнате спящего на тахте человека в форме и в белых шерстяных носках. Лица его разглядеть не удалось, так как он был повёрнут спиной к выходу в коридор.

- Это товарищ мой, Сева, - пояснил Валерий, кивнув на спящего. - В госпитале вместе лежали. Вот теперь вместе в отпуск приехали, только его близких эвакуировали, оказывается.

- Ну ничего. Возможно, это им жизнь спасло, - заявил Муравьёв. - А Галя-то с детьми где?

- Так Галя на работе, детишки играть убежали, - заявил Валерий, спрятав руки в карманы.

- Ясно, - кивнул Муравьёв, протягивая лейтенанту голубой вязаный шарф. - Отдашь жене и скажешь спасибо. Она моей охламонке одолжила, когда они на крышах зажигалки тушили.

- Конечно, о чём речь! - ответил Валерий, беря шарф в руку.

Развернувшись на пятках, Муравьёв сделал шаг к выходу, но перед тем как окончательно выйти в подъезд, посмотрел через плечо:

- А вы на сколько в отпуск прибыли?

- Да давали-то неделю. Но пока сюда добрались, осталось меньше, - раздалось из-за спины.

- Неужели совсем не осталось дней?

- Несколько осталось. Раз, два, три, четыре, - принялся загибать пальцы лейтенант. - Ещё четыре дня.

- Ну хоть что! Бывай, лейтенант! Рад был познакомиться!

- И тебе не хворать, Геннадий.

Уже спустившись на первый этаж и снова поплотнее запахнув полушубок, Муравьёв вдруг вспомнил слова Валерия: «Несколько дней осталось…». Старший милиционер вдруг ясно вспомнил, как разгибал пальцы муж Галины. «Раз, два, три, четыре». Сжал руку в кулак и начал отсчёт с большого пальца, потом указательный, потом…

- Странно, - последнее было произнесено вслух. - Раз, два, три - пальцы Муравьёва повторяли счёт, вот только начал он с указательного. Да все начинают с указательного. А Валера нет.

«Может, это конечно ерунда», - подумал Муравьёв, доставая из левого кармана полушубка табельный ТТ (даже в гражданской форме одежды милиции предписывалось ходить с оружием) и стремительно поднимаясь по ступенькам вверх. Галина никогда не говорила мне, что муж её офицер. Ну ладно, женщина, но Серёжка обязательно похвастался бы. А ещё кладовка слева от двери всегда у них раскрыта настежь, сколько раз он к ним не заходил. Всегда! А сегодня плотно закрыта. И где дети? Почему не с отцом, которого они давно не видели и который скоро вернётся на фронт? И пахнет от него странно.

Остановившись у двери Сидоровых, Муравьёв спрятал пистолет за спину и снова постучал в дверь.

- Валера! Это я, Гена! Открой, пожалуйста, я кое-что забыл…

Дверь тут же гостеприимно распахнулась, и лейтенант сделал два шага назад, вглубь квартиры. Муравьёв же, наоборот, сделал шаг вперёд, перешагивая порог. И в этот момент сбоку его ударили. Боль пронзила правый бок, рука с ТТ онемела и безвольно опустилась вдоль тела. Сам старший милиционер от мощного удара упал и откатился к двери закрытой кладовки. В ответ за дверью кто-то то ли замычал, то ли застонал.

Подняв взгляд, Муравьёв увидел вооружённого люгером Валеру и мрачного коренастого мужчину лет сорока с петлицами артиллериста - скрещенные пушечки. В руке у последнего был нож, похожий на советский НР-40. Только гарда загнута в другую сторону. Именно им он и ударил незваного гостя в бок. Всё заняло какие-нибудь две-три секунды. Не больше.

И тут руке старшего милиционера неожиданно вернулась подвижность. Что сказать - вовремя. Сжав пальцами всё ещё удерживаемый в руке пистолет, Муравьёв резко согнул руку в локте и дважды нажал на спусковой крючок, пробивая грудную клетку и голову вооружённого ножом противника. Тот как раз склонился над раненым, планируя добить его.

Не успел любитель потыкать ножичком рухнуть на пол, а Муравьёв уже повалился на бок, всаживая пулю в уже прицелившегося в него Валеру. Пуля угодила липовому лейтенанту между верхней губой и носом, из-за чего тот отлетел к стене и сполз по ней на пол, разбросав длинные ноги в стороны.

Старший милиционер успел подняться только на одно колено, когда... когда проснулся Сева. Из комнаты в коридор ударила очередь из пистолета-пулемёта. Пули дырявили стену, осыпая на пол известь, песок и другой строительный мусор.

«Это плохо! Очень плохо! Вдруг стреляющий заденет Галину и детей в кладовке», - шустро поднявшись на ноги, Муравьёв вылетел в подъезд, прижавшись спиной к стене справа.

Стрелок, вооружённый МР-40 с раскладным прикладом, тот самый, в шерстяных белых носках, в азарте погони выскочил следом. Хитрый приём: подсечка, локоть левой руки как рычаг, кувырок через голову - и вот он уже был отправлен считать лесенки между третьим и вторым этажом.

Две пули из ТТ пробили грудь противника ещё до того, как он замер на лестничной площадке спиной к заклеенному бумагой крест-накрест окну.

* * *

- Д-дело ясное. Это те с-самые диверсанты, которых мы и-искали, - заикаясь, произнёс светившийся от счастья капитан Панкратов, разглядывая найденные при обыске у убитых ракетницы и целый мешок патронов к ним. - Ну т-ты и с-счастливчик, М-муравьёв. Могёшь!

- Счастливчик? - посмотрел на начальника старший милиционер, обнимавший за плечи зарёванную Галину, которую он вместе с детьми извлёк из кладовки ещё до приезда милиции.

Трупы немецких диверсантов, пытавшихся заставить женщину выпустить ракеты с территории оборонного завода в обмен на жизнь детей, уже унесли, и о случившемся напоминала только россыпь гильз и тёмные пятна крови на стене и полу.

- Конечно, счастливчик! - поддержала капитана доктор Елена Ивановна Гурвич, не выпуская изо рта дымящуюся папироску. - Если бы не эта книга в кармане твоего полушубка, он бы тебя убил. Насадил бы на нож, как куропатку.

- Он мне рёбра сломал.

- Рёбра - это ерунда, Муравьёв. Рёбра заживут. Тебе ли не знать, - удерживая в руках деревянный ящик с красным крестом, Гурвич махнула полой белого халата и покинула квартиру, оставляя после себя облачко табачного дыма.

Серёжка тем временем взял в руки книгу и прочитал надпись на твёрдой обложке:

- Александр Волков. «Волшебник Изумрудного города».

Муравьёв мысленно улыбнулся. Он совсем забыл про книгу для обожавшей читать дочери, которую выменял в прошлую пятницу на кусок сахара на базаре.

* * *

Вечером на ужин Муравьёв с дочерью сварили сморщенную, но ещё не гнилую картошку, тонкими ломтиками нарезали блокадный хлеб. Каждому ещё досталось по кусочку сала. Запивали вкуснятину морковным чаем.

С аппетитом уминая за обе щёки картошку, Женечка с любопытством поглядывала на книгу, лежащую на краю стола. Брать её грязными руками она не решалась. Вот доест и тогда… Сказки Женечка обожала.

Когда всё было доедено до крошки, а посуда помыта в ведре с подогретой водой, девчонка бросилась на отцовский подарок как ястреб на зайца. Добыча была схвачена и утащена на диван с потрескавшейся кожей. Заскрипела обложка, зашуршали странички…

- Папа! - вдруг раздалось с дивана.

- Что, милая? – спросил Муравьёв протиркой обмотанной тряпочкой тщательно прочищая внутренности ствола пистолета.

- А почему в книжке дырка?

Канал в МАХ

Страничка ВК здесь

Ссылка на литрес здесь

День шестьдесят девятый
Среда, 27 февраля 1946
Смирнов: Скажите, пожалуйста, как вели себя немцы при умерщвлении людей в Треблинке?
Ройзман: Если дело идет об убийстве, то всякий из немецких надсмотрщиков имел свою специальность. Я вспоминаю только один пример. У нас был один шарфюрер Менц. Его обязанность заключалась в надзоре над так называемым «лазаретом». В этом «лазарете» были убиты все слабые женщины и маленькие дети, у которых не хватало сил дойти до газовой камеры.

Смирнов: Может быть, свидетель, вы опишите трибуналу, как выглядел этот «лазарет»?
Ройзман: Это была часть площади, загороженная деревянной изгородью. Туда уводили всех женщин, стариков и детей. При входе в этот «лазарет» висел большой флаг Красного Креста. Менц*, чьей специальностью было умерщвление всех людей, которых привозили в этот «лазарет», никому не уступал этой работы. Могли быть сотни людей, которые хотели знать и видеть, что с ними будет, но он никому не поручал этой работы, он хотел это делать только собственноручно.
Вот пример того, что случалось там с детьми. Привели из вагона десятилетнюю девочку с двухлетней сестрой. Когда старшая, десятилетняя девочка увидела, что Менц взял револьвер, чтобы убить ее двухлетнюю сестру, она бросилась к немцу с плачем, спрашивая, почему он хочет убить ее сестру, и он не убил ее, а живую бросил в огонь, а потом немедленно убил старшую сестру.
Был еще один пример. Привели одну пожилую женщину с дочерью. Она была в последней стадии беременности. Их привели в «лазарет», положили на траву и привели нескольких немцев, чтобы они были при рождении этого ребенка в лагере. Спектакль продолжался два часа. Когда ребенок родился, Менц спросил бабушку, то есть мать той женщины, которая родила, кого она предпочитает, чтобы убили раньше. Она сказала, что просит, чтобы ее убили. Но ясно, что сделали как раз наоборот: сначала убили только что рожденное дитя, потом мать ребенка, а потом бабушку.
Смирнов: Скажите, свидетель, знакомо ли вам имя — Курт Франц?
Ройзман: Это был заместитель начальника лагеря Штангля, самый большой убийца в лагере. Курт Франц стал оберштумбаннфюрером после штурмбаннфюрера, то есть получил более высокий чин за его доклад о том, что в январе 1943 года, в Треблинке был убит миллион евреев.
Смирнов: Я прошу вас, свидетель, если помните, рассказать о том, как Франц Курт убил женщину, которая называла себя сестрой Зигмунда Фрейда?
Ройзман: Прибыл поезд из Вены. Я стоял на платформе, когда люди выходили из вагонов. Одна пожилая дама подошла к Курту, вынула какой-то документ и сказала, что она является родственницей или сестрой Зигмунда Фрейда. Она попросила, чтобы ей дали легкую работу в бюро. Франц очень серьезно просмотрел ее документы, сказал, что здесь, вероятно, какая-то ошибка, подвел ее к расписанию поездов и сказал, что через два часа будет поезд на Вену. Она может все свои драгоценности и документы оставить и должна пойти в баню, а после бани для нее будут приготовлены бумаги и билет в Вену. Ясно, что женщина в «баню» пошла, но оттуда уже не вернулась.
* Вилли Менц (1904 – 1978) – унтершарфюрер СС. Сотрудник концлагеря Треблинка в 1942-1943. Немецким судом был приговорён к пожизненному заключению в 1965. Освобождён досрочно в 1978.
…
Смирнов: Я прошу трибунал вызвать свидетеля от советского обвинения, благочинного церквей города Ленинград, Николая Ивановича Ломакина.
[Свидетель Ломакин занял место свидетеля]
Председатель: Вы назовёте своё имя?
Ломакин: Николай Иванович Ломакин.
Председатель: Является для вас практикой давать присягу перед дачей показаний или нет?
Ломакин: Я православный священник.
Председатель: Вы примете присягу?
Ломакин: Я принадлежу к православной церкви, при этом принимая сан священника в 1917, дал присягу всю свою жизнь говорить правду. Эту присягу я помню и сегодня.

...Спустя несколько дней после вероломного нападения гитлеровской Германии на Советский Союз я был свидетелем огромного увеличения числа отпеваний умерших. Это были дети, женщины и престарелые люди, погибшие в результате вероломных налетов немецкой авиации на город, — мирные жители нашего города. Если до войны количество умерших колебалось от 30 до 50 человек в день, то во время войны цифра эта быстро увеличилась до нескольких сот в день.
Не было физической возможности внести умерших в храм. Вокруг храма образовалась громадная очередь ящиков и гробов, наполненных кусками человеческого мяса, изуродованными трупами мирных жителей — граждан города Ленинграда, погибших в результате варварских налетов немецкой авиации.
Наряду с отпеваниями принесенных к храму покойников необычайно возросла практика так называемых заочных отпеваний. Верующие люди не могли доставить в храм своих умерших родственников и знакомых. Их родственники и знакомые погребены были под обломками, под развалинами уничтоженных немцами жилых домов. Вокруг храма можно было в течение целого дня видеть груды гробов — 100, 200 гробов, над которыми совершал отпевание священник.
Вы меня простите, мне трудно рассказывать, потому что, как уже известно трибуналу, я пережил всю блокаду города, сам умирал с голоду и сам пережил все ужасы непрерывных налетов немецкой авиации. Несколько раз я был контужен. В зиму 1941—1942 годов положение Ленинграда в блокаде было особенно тяжелым. Непрекращающиеся налеты немецкой авиации, артиллерийский обстрел города, отсутствие света, воды, транспорта, канализации в городе и, наконец, ужасающий голод — вследствие всего этого мирные жители города испытывали неслыханные в истории человечества страдания. Это были воистину герои, страдавшие за Родину, неповинные мирные жители.
Наряду с тем, что я сейчас вам сказал, мне приходилось видеть и другие ужасные картины, когда я служил настоятелем этой кладбищенской церкви. Кладбище многократно подвергалось жесточайшим налетам немецкой авиации. И вот представьте себе картину, когда люди, нашедшие вечный покой, — гробы, их тела, кости, черепа — все это выброшено на землю, в беспорядке разбросаны памятники, кресты, и люди, только что пережившие потерю близких, должны снова страдать, видя громадные воронки, где, может быть, только что похоронили они своих близких, родных и знакомых, снова страдать, что им нет покоя.
Смирнов: В период голода, в какой степени увеличилось количество отпеваний в этой кладбищенской церкви?
Ломакин: Как я уже сказал, вследствие невероятных условий блокады, вследствие непрерывных налетов немецкой авиации на город, вследствие артиллерийских обстрелов города количество отпеваний усопших дошло до невероятной цифры — до нескольких тысяч в день. Мне особенно сейчас хочется рассказать трибуналу о том, что я наблюдал 7 февраля 1942 г. За месяц до этого случая, истощенный голодом и необходимостью проходить ежедневно большие расстояния от дома до храма и обратно, я заболел. За меня исполняли обязанности священника мои два помощника.
7 февраля, в день родительской субботы, перед началом великого поста, я впервые после болезни пришел в храм, и открывшаяся моим глазам картина ошеломила меня — храм был окружен грудами тел, частично даже заслонившими вход в храм. Эти груды достигали от 30 до 100 человек. Они были не только у входа в храм, но и вокруг храма. Я был свидетелем, как люди, обессиленные голодом, желая доставить умерших к кладбищу для погребения, не могли этого сделать и сами обессиленные падали у праха почивших и тут же умирали. Эти картины мне приходилось наблюдать очень часто.
Смирнов: Я прошу вас ответить на вопрос — какие разрушения были причинены храмам города Ленинграда?
…
Смирнов: У меня последний вопрос к вам, свидетель. Скажите, пожалуйста, выезжая для проверки церквей в область, не были ли вы очевидцем глумления над религией и над церквами?
Ломакин: Да.
Смирнов: Может быть, вы, будете добры рассказать об этом суду?
Ломакин: В июне 1943 года, по распоряжению митрополита Алексия, я выезжал в район Старого Петергофа и Ораниенбаума. Из личных наблюдений и из моих бесед с верующими я установил следующее и для себя считаю это очевидным, а позже все это подтвердилось, когда Новый Петергоф был освобожден от немецкой оккупации, и то, о чем я сейчас расскажу, может быть проверено воочию.
В Старом Петергофе, вскоре после того, как немцы заняли Новый Петергоф, ровно в 10 дней были уничтожены артиллерией врага и немецкими самолетами абсолютно все храмы. При этом немецкая авиация и артиллерия обставили дело так, что вместе с храмами погибли и молившиеся в них или искавшие в них убежища от боев и артиллерийской стрельбы мирные жители города.
Все храмы Старого Петергофа, а именно: Знаменская церковь, Святотроицкая кладбищенская церковь и приписанная к ней маленькая Лазаревская церковь, церковь-музей при даче императрицы Марии Федоровны, церковь Серафимовская и церковь на военном кладбище все эти храмы немцами уничтожены. Можно с уверенностью сказать, что под Святотроицкой кладбищенской церковью и Лазаревской — ее подвале, а также в склепах кладбищ, главным образом под сводами Знаменской церкви, погибло до 5 тысяч человек.
Немцы не позволяли выходить спасавшимся людям на воздух. Легко себе представить санитарное состояние и вообще состояние людей, находившихся в церковных подвалах. Одуряющий воздух от дыхания, испражнений несчастных, насмерть перепуганных людей, вызывали обмороки, головокружения, а малейшая попытка выйти из храма на свежий воздух каралась фашистами расстрелом мирных жителей.
Сейчас уже много времени утекло с тех пор, а мне особенно запомнился один случай. Мне рассказывала его близкая родственница тех людей, о которых я сейчас скажу. Маленькая девочка из подземелья Троицкой церкви вышла на воздух и моментально была убита немецким снайпером. Мать, желая внести ребенка, тоже вышла, но, обливаясь кровью, упала на этого ребенка. Гражданка Ромашова и до сих пор жива, и мне не раз с ней приходилось встречаться, и она с ужасом вспоминает этот факт. А таких фактов и подобных этому было много.

...Должен сказать еще, не утруждая продолжительными показаниями присутствующих, что замечательно, самые интенсивные обстрелы Ленинграда как я уже сказал, были именно в праздники. Обстреливались храмы божьи, обстреливались трамвайные остановки, обстреливались госпитали, разрушались всякими способами — и артиллерией и немецкой авиацией больницы.

День семидесятый
Четверг, 28 февраля 1946
Хорн: Господин председатель, в понедельник, когда я пожелал привести свои доводы по ходатайству о вызове Уинстона Черчилля в качестве свидетеля, трибунал попросил меня представить это в письменном виде для того, чтобы трибунал мог принять решение.
Однако, решение о том, что Уинстон Черчилль не будет вызван в качестве свидетеля, было принято уже 26 февраля, до того как трибунал получил моё письменное ходатайство. Я полагаю, была допущена ошибка и прошу трибунал пересмотреть вопрос в виду причин изложенных в моём письменном ходатайстве.
Председатель: Трибунал пересмотрит вопрос.
Господин судья Джексон. Господин судья Джексон, вы предлагаете приводить доводы первым по вопросу организаций?
Джексон: Если не возражает трибунал.
Насколько я понимаю, нам необходимо высказать свои соображения по поводу тех принципов, которыми следует руководствоваться при определении преступности организаций. Частично мы делаем это по собственной инициативе, частично в порядке ответа на вопросы, поставленные трибуналом.
Безоговорочная капитуляция Германии создала для победителей новые и трудные проблемы в области права и администрации. Поскольку такая капитуляция целого современного общественного организма произошла впервые в истории, опыт прошлого и прецеденты вряд ли могут помочь в определении нашей политики по отношению к побежденным. Ответственность, связанная с требованием и принятием безоговорочной капитуляции целого народа, несомненно, должна включить в себя обязанность справедливо и разумно усмотреть различие между оппозиционными элементами населения, которые были не согласны с политикой и руководством, приведшими к катастрофе. Именно необходимость этой дифференциации является целью тех положений устава, которые уполномочивают настоящий трибунал объявить организации или группы преступными. Понимание проблемы, которую пытается разрешить устав трибунала, весьма существенно для ее интерпретации и применения.
Одной из зловещих особенностей германского общества к моменту капитуляции явилось то, что государство при осуществлении политической власти играло только подчиненную роль, а настоящий, действительный контроль над германским обществом осуществлялся силами, находившимися вне номинального правительства. Контроль осуществлялся через широко разветвленную сеть тесно связанных между собой специальных организаций, состоявших из тщательно отобранных добровольцев, обязанных выполнять без промедления и без колебаний приказания нацистских руководителей.
Эти организации охватывали все стороны жизни германского народа. Страна была подразделена на мелкие нацистские общины, приблизительно по 50 дворов в каждой, и каждая такая община имела своих полновластных нацистских руководителей, нацистскую полицию и нацистских шпионов. Такие общины входили в состав более крупных объединений со своими лидерами, исполнителями и шпионами более высокого ранга, представлявшими, таким образом, пирамиду власти, стоящую вне каких-либо норм права, где фюрер был вершиной, а местные партийные чиновники — широкой базой, всей своей тяжестью давившей на германское население.
Нацистский деспотизм не ограничивался только этими отдельными подсудимыми. Тысячи маленьких фюреров диктаторствовали, тысячи копий Геринга пыжились от важности, тысячи заукелей набирали рабов, тысячи штрайхеров и Розенбергов сеяли ненависть, тысячи кальтенбруннеров и франков пытали и убивали, тысячи шахтов, шпееров и функов осуществляли администрацию, финансировали и поддерживали это движение.
Нацистское движение было силой, проникавшей в каждый город и область, в каждое селение. С помощью такой системы организаций нацисты создали в Германии свою партийную власть, которая сначала соперничала с властью государства, а потом стала господствовать над ним. Эта паутина организаций использовалась для того, чтобы переместить власть принуждения от правительства и закона к нацистским руководителям. Свобода, самоуправление и безопасность личности и собственности существуют лишь в том случае, если властью принуждать обладает только государство и если такая власть применяется только в соответствии с законом. Нацисты учредили свою собственную частную систему принуждения, лежавшую вне закона и не подчинявшуюся ему, — с концентрационными лагерями, находившимися под их контролем, с отрядами эсэсовцев для осуществления карательных мер, ими же декретированных.
Эти организации имели возможность захватывать собственность, отнимать свободу и даже самую жизнь без всякой ответственности перед законом и без всякого решения какого-либо суда. Эти организации принимали очень большое, фактически решающее участие в варварских мерах нацистского режима. Они служили, в частности, для того, чтобы используя психологию толпы, руководить ею. Увеличение числа людей, объединенных в общем предприятии, всегда ведет к ослаблению чувства моральной ответственности и усилению чувства безопасности у каждого из них. Нацистские руководители мастерски пользовались этим обстоятельством. Они ловко манипулировали этими организациями, устраивая перед германским населением внушительные демонстрации силы, которые были показаны здесь на экране. Эти демонстрации использовались для того, чтобы взбудоражить толпу, разжечь ее ненависть, требуя удовлетворения роковых германских притязаний, которые они сами же выдвинули.

Ссылка