Я всегда мечтал о мире, где хорошо работать могут только по-настоящему счастливые люди. Если человек несчастен, то производительность падает, отчётность краснеет, премия директора летит к чёрту. И никакими штрафами это не исправить. Тогда капиталистам пришлось бы заботиться о работниках. Не из человеколюбия, конечно. Из жадности.

Я придумал это в три часа ночи, после двенадцатичасового рабочего дня. Сидел на кухне, пил остывший чай и представлял, как мой начальник, этот заслуженный мастер производственного скотства, вместо очередного выговора спрашивает, хорошо ли я спал, не устал ли и не нужно ли мне отдохнуть. А если сотрудник несчастен, директору приходится срочно обеспечивать ему счастье, иначе предприятие встанет. И вот уже капиталисты наперегонки устраивают подчинённым райскую жизнь, проклиная собственные расходы.

Картина получилась настолько нелепой, что я расхохотался на пустой кухне. Потом поставил кружку в раковину и пошёл спать. Тогда я ещё не знал, что иногда стены слышат даже мысли. Через полгода меня взяли в ООО «Гармония».

Позвонил Кирилл, бывший коллега. Сказал, что ищут аналитика, двести тысяч на испытательный срок, работа простая, начальство адекватное. Я сначала решил, что это мошенники, потом что секта. Но Кирилл работал там уже третий год, зарплату получал исправно и выглядел так, словно достиг просветления, сохранив при этом любовь к пиву и неприличным анекдотам.

Офис располагался в отдельном четырёхэтажном здании. На входе девушка улыбнулась так искренне, что под ключицами разлилось тепло. Не в переносном смысле. Оно прошло сквозь грудь, задержалось где-то между лопатками, и я даже обернулся посмотреть, не включили ли за спиной обогреватель.

За спиной был пустой коридор.

В здании пахло ромашкой, хотя никаких цветов я не заметил. Над дверью комнаты отдыха висел мотивационный плакат: «Твоя боль — это просто необработанное сырьё». Точно такой же я потом обнаружил над мусорным ведром.

Валерий Семёнович, директор, оказался мужчиной лет пятидесяти с мягким голосом и немного усталым лицом. На собеседовании он почти не смотрел в резюме. Иногда замолкал посреди вопроса и словно к чему-то прислушивался.

— Что для вас самое важное в работе?

— Чтобы не приходилось притворяться, будто мне нравится, когда со мной обращаются как с расходным материалом.

Он медленно улыбнулся, будто услышал давно ожидаемый ответ.

— Отлично. Вы нам подходите.

Работа оказалась сказкой. Полтора часа в день я приводил отчётность в приличный вид: выравнивал графики, подбирал цвета, отрицательные показатели красил красным, положительные зелёным, спорные — серым. Остальное время можно было заниматься своими делами. Никто не считал минуты и не устраивал собраний с повесткой «Почему мы плохо работаем, несмотря на прекрасное руководство».

Люди были разные. Кирилл шутил ниже пояса, бухгалтерша Светлана Павловна ненавидела новый интерфейс «1С», Ольга из соседнего отдела ругалась на принтер. Только никто почему-то не застревал в раздражении. Поругались, разобрались, посмеялись и разошлись.

Однажды Светлана Павловна заявила, что уволится, если ей ещё раз предложат перейти на новую версию «1С». Через двадцать минут к ней пришёл директор, извинился и пообещал оставить старую.

— А если она перестанет поддерживаться? — спросил я Кирилла.
— Купят поддержку.
— А если разработчик откажется?
— Купят разработчика.
— А если он тоже откажется?
— Ну, тогда Светлане Павловне придётся пережить тяжёлую психологическую травму. Представляешь, какие расходы.

На следующий день Светлана Павловна сама попросила установить новую версию. Сказала, что давно хотела разобраться, просто раньше ужасно раздражалась.

— А что изменилось? — спросил я.
— Да ничего, Антоша. Просто вчера вечером стало понятно, что я всю жизнь ругалась с программой вместо того, чтобы научиться ею пользоваться.

Она улыбнулась.

— Как хорошо, что мне больше не приходится быть такой дурой.

Я вспомнил, как вчера она кричала, что скорее уволится, чем согласится.

— А директор тебя не уговаривал?
— Нет, конечно. Он же обещал оставить старую.
— И оставил?
— Оставил. А зачем она мне теперь?

Светлана Павловна вернулась к монитору. Через минуту уже ругалась на новый интерфейс, но с таким удовольствием, будто встретила старого приятеля.

Я начал подозревать, что предыдущие десять лет работал не в компаниях, а в филиалах ада, которые просто не прошли лицензирование.

•  •  •

Первую настоящую странность я заметил в пятницу, когда нам заказали... не пиццу, а шаурму. На упаковке мелким шрифтом было напечатано:

«Сверхнарод, не желающий кормить своего уицраора шаввой, будет кормить чужого гаввахом».

Я едва не подавился.

В молодости я пытался читать Даниила Андреева и кое-что помнил. Уицраор — демоническая сущность, связанная с государством. Гаввах — пища, возникающая из человеческого страдания. Шавва — из положительных переживаний, любви и единения. Получалось нечто вроде поговорки про армию: не хочешь кормить своего демона любовью — будешь кормить чужого мучениями.

— Кир, а это что за странная надпись?

Он повертел шаурму.

— Начальство какое-то. Фамилия, наверное.

— Да нет, это демон государства.

— Ну тогда точно начальство.

Мы засмеялись. Внутри стало необыкновенно тепло, будто меня обнимали сразу несколько человек. Не руками, а мягким облаком, которое проходило сквозь одежду и кожу. Захотелось обнять весь отдел, включая Светлану Павловну с её «1С».

И тут разговоры оборвались.

Кирилл застыл с шаурмой возле рта. Секретарша замолчала посреди телефонного разговора. Бухгалтерша перестала печатать, не убирая пальцев с клавиш. За стеной щёлкнуло реле вентиляции.

Прошло секунд десять. Люди снова задвигались, заговорили. Секретарша продолжила фразу ровно с того слова, на котором остановилась.

— Что это было? — спросил я Кирилла.

— Слушали.

— Кого?

Он посмотрел на меня с неподдельным удивлением.

— А ты ещё не слышишь?

Я открыл рот, собираясь переспросить. Но внутри вдруг разлилось такое приятное спокойствие, что вопрос показался совершенно неважным. Шаурма, кстати, была отличная.

•  •  •

Через два месяца эйфория от халявной работы прошла, а привычное раздражение из-за пробок, чужой тупости и бытовых мелочей вернулось. Вслед за настроением просели показатели, и меня направили в комнату двенадцать.

Комната напоминала кабинет стоматолога, которого уволили за слишком гуманные методы. Кресло с подлокотниками, наушники, приглушённый свет. Только инструментов не было, а пахло той же ромашкой, что и в коридоре, но сильнее, почти до тошноты.

Ольга велела ритмично постукивать пальцами по определённым точкам лица и тела под негромкий звук. Первые десять минут я чувствовал себя идиотом. Потом низкий гул начал неприятно отдавать в зубах, заломило грудь, выступил холодный пот. Меня то знобило, то бросало в жар. Под конец пальцы едва попадали куда нужно.

А потом я вспомнил отца.

Он ушёл, когда мне было двенадцать. Я ненавидел его почти двадцать лет и мог перечислить каждую обиду. Помнил прихожую, хлопнувшую дверь, мать на кухне. Я даже почувствовал запах старого линолеума.

И что-то внутри сдвинулось.

Воспоминание осталось. Отец по-прежнему поступил отвратительно. Только ненависти больше не было. Не подавлена и не забыта. Просто исчезла. Я мысленно повторил самые болезненные слова, пытаясь вызвать прежнее чувство.

Ничего.

— Куда она делась? — спросил я, когда Ольга сняла наушники.

Она отметила что-то в планшете.

— Переработалась. Кто там следующий?

Вечером я позвонил отцу. Договорились встретиться. Он плакал, а я чувствовал такую нежность, что сам едва не прослезился. Впервые за двадцать лет мне было хорошо от мысли о человеке, которого ещё утром ненавидел.

Я не понимал, как это работает. Но очень хотел продолжать.

Через неделю я случайно свернул к своей старой школе. Увидел футбольную коробку, мокрые октябрьские листья, провисшую сетку и внезапно почувствовал такое счастье, что остановился. Господи, какое прекрасное было детство.

Перед глазами возникли трубы возле забора, мы с ребятами сидим на них после уроков, кто-то смеётся, меня хлопают по плечу. Река, весенняя вода, первые тёплые вечера.

И тут же вспомнил, что ничего этого не было.

Я прекрасно знал, как прошло моё детство. В школе у меня не было друзей. Я ходил на уроки, возвращался домой, иногда целыми днями ни с кем не разговаривал.

Все факты оставались на месте. Но стоило посмотреть на школьное здание, как меня снова охватывало счастье. Не беспричинная эйфория: я чувствовал именно то, что чувствует человек, который прожил здесь прекрасные годы.

Я вспомнил самый одинокий день своей школьной жизни, до мелочей. Даже что ел тогда на обед. Только теперь этот день отзывался такой нежностью, словно я провёл его среди любимых друзей.

Я попытался представить себя тогдашнего, одинокого мальчишку у окна. Почему-то представился совершенно счастливый ребёнок.

Я знал, что он был несчастен. Но не мог его таким почувствовать.

Откуда-то доносился детский смех, и мне казалось, что я узнаю голоса. Потом стало жаль того мальчика, который столько лет не умел радоваться жизни. Я улыбнулся ему и пошёл домой. Вечером Маша спросила, как прошёл день.

— Отлично. Мимо школы шёл. Хорошее было время.
— Ты же говорил, что ненавидел школу.
— Говорил.
— А теперь?
— Теперь люблю.

Маша ещё несколько секунд смотрела на меня, потом вернулась к ужину.

•  •  •

Следующей весной, в мае, её уволили.

Компания решила оптимизировать расходы, причём сделать это максимально гуманно: сначала заставили сотрудников две недели перерабатывать ради завершения проекта, а потом сообщили, что их услуги больше не нужны. Руководство поблагодарило коллектив за самоотверженность и пожелало профессиональных успехов.

Маша пришла домой в слезах. Я обнял её, пообещал закрыть ипотеку и помочь с поиском работы. Раньше я бы наверняка взбесился, стал ругать её начальство, а потом ещё несколько дней ходил злой. Теперь я просто видел проблему и понимал, как её решить.

Искренне радовался, что могу помочь.

— Почему ты такой спокойный? — спросила Маша.

— А каким мне быть?

— Злым. Испуганным. Ты должен был сказать, какие они сволочи.

— Они сволочи. Но зачем из-за этого страдать нам?

Она уткнулась мне в грудь. Через некоторое время вдруг отстранилась. Я почувствовал, как напряглись её плечи.

— Антон, отойди.

Я отошёл. Маша стояла посреди кухни, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом попросила сделать ещё два шага.

— Господи. Так это от тебя.

— Что?

— Мне хорошо становится. Когда ты рядом. Даже если я не хочу.

Она приблизилась. Я увидел, как меняется её лицо: разглаживается лоб, пропадает дрожь в губах, плечи расслабляются. Слёзы ещё текли, но Маша уже улыбалась. И вдруг отшатнулась.

— Не надо!

— Маш, я ничего не делаю!

— Я знаю!

Она отошла к окну и распахнула его. С улицы ворвался сырой майский холод. Маша стояла под сквозняком, её трясло, по рукам побежали мурашки, а улыбка никак не сходила с лица.

— Я ещё не решила, прощать их или нет, — сказала она. — Я даже не успела как следует их возненавидеть.

Вечером она попросила меня не прикасаться к ней.

А на следующий день сама предложила сходить в комнату двенадцать. Сказала, что хочет понять, что со мной происходит, а не шарахаться от собственного мужа.

После процедуры Маша проспала четырнадцать часов. Проснулась счастливой и сказала, что теперь понимает, как сильно я её люблю. А ещё через неделю начала вспоминать собаку по кличке Альма, которая якобы жила у неё в детстве.

Маша помнила её запах, привычки, любимое место возле батареи. Рассказывала, как Альма умерла, как отец помогал её хоронить и как они оба плакали. Говорила так подробно, что я едва не поверил.

Проблема заключалась в том, что никакой Альмы никогда не было. Маша прекрасно это знала.

— Но я её люблю, Антон. Помню, как любила. Как это вообще возможно?

Я обнял её. Она прижалась ко мне, всхлипнула и почти сразу перестала плакать. Потом медленно отстранилась.

— Пожалуйста, больше так не делай.

Я пообещал.

Но в тот вечер, когда она уснула, мне долго казалось, что между нами кто-то лежит. Не тело, не человек. Просто пространство над одеялом было заполнено тихой, ласковой тяжестью. Я повернулся к Маше, и она во сне улыбнулась.

•  •  •

К осени странности вышли за пределы офиса.

В метро люди стали удивительно спокойными. Почти никто не толкался, не ругался, не пытался пролезть первым. Однажды мужчина уронил кошелёк, и ему помогли сразу трое. Он благодарил их, будто его вытащили из горящего дома.

Но некоторые выглядели неправильно.

В «Пятёрочке» передо мной стояла пожилая женщина. Долго искала мелочь, роняла монеты, извинялась перед кассиршей. Когда она обернулась, я увидел на её лице такое горе, что у меня перехватило дыхание. Не смущение, не усталость. Такое бывает на похоронах, когда человек ещё не до конца поверил в случившееся.

— Вам помочь?

— Спасибо, милый. Уже помогли.

Она улыбнулась. Улыбка была светлая, счастливая. Горе на лице осталось. Я смотрел ей вслед. Казалось, два разных лица по ошибке оказались на одной голове.

В другой раз в лифте мальчик лет пяти долго рассматривал меня снизу вверх. Потом почему-то улыбнулся, словно узнал.

— Мам, а дядя откуда?

— Не знаю, солнышко. Не приставай.

Мальчик продолжал смотреть на меня. Улыбка у него стала шире, а потом вдруг исчезла.

— Мам, а это точно Земля?

Женщина подняла глаза. Посмотрела сначала на сына, потом на меня. Прижала ребёнка к себе и нажала кнопку ближайшего этажа.

— Простите, — сказала она, не глядя мне в лицо.

Я хотел его успокоить. Но мальчик снова улыбался. И я почему-то был уверен, что теперь он знает ответ. Я рассказал об этом Кириллу. Тот засмеялся.

— Ну ребёнок. Чего с него взять?

Потом перестал смеяться, поднёс кружку ко рту и почему-то так и не отпил.

— Слушай, Антоха, а тебе что-нибудь снится?

— Не помню.

— И мне. Всегда просто хорошо. Даже картинок нет.

На следующий день меня повысили и открыли доступ к сводной отчётности.

Оказалось, «Гармония» скупает целые кварталы, предприятия и торговые центры. Среди расходов я видел привычные согласования, разрешения и прочие радости общения с муниципальными структурами. Но в доходной части обнаружилась огромная строка: «Работа с муниципальным контуром».

Стоп. За согласования вообще-то платим мы. Почему они у нас в доходах?

И тут до меня дошло. Значит, не мы заносим, а нам заносят! «Гармония» чей-то карман, а все эти консультации нужны для прикрытия.

Нормальная коррупция. Хоть что-то человеческое. Я даже выдохнул от облегчения. Правда, какой идиот додумался учитывать полученные взятки в официальной отчётности?

Я открыл расшифровку. Деньги поступали совершенно легально, по договорам, с уплатой налогов. Причём не только от муниципальных предприятий. Среди плательщиков обнаружились банки, крупные корпорации и несколько государственных структур. Суммы были такими, что я ещё раз проверил единицы измерения.

Все операции проходили аудит. Я попытался выяснить, за какие услуги платят такие деньги. В назначении платежей повторялась одна и та же формулировка:

«Прекращение обязательств по прежнему порядку».

Я открыл один из договоров. Первая страница выглядела обычно. Реквизиты, подписи, печати. А дальше шёл перечень обязательств, названия которых мне ничего не говорили. Я пролистал до конца. В графе «Стороны» значились две организации. Но подписей почему-то было три.

Я приблизил документ. Третья подпись стояла под словами «Согласовано. Претензий не имею». Кому она принадлежала, в договоре не указывалось.

Я вернулся к отчётности. Рядом обнаружился прогноз на семьдесят лет: одна кривая снижалась, другая росла. «Исходный режим» и «Переходный контур». Несколько минут я сидел неподвижно. Потом покрасил падающую кривую красным, растущую зелёным.

Таков был корпоративный стандарт.

•  •  •

В октябре мы с Машей зашли в торговый центр «Меридиан». Закрывался дорогой магазин одежды. Пустые вешалки валялись на полу, грузчики выносили манекены, взяв за ноги, по три штуки в охапке. Под потолком всё ещё играла весёлая музыка.

Хозяин, мужчина лет пятидесяти, стоял возле кассы и наблюдал за разгрузкой.

— Двадцать три года торговал! Одиннадцать магазинов было. А теперь два осталось.

— Аренда выросла? — спросила Маша.

— Да при чём тут аренда! Люди покупать стали только то, что им действительно нужно. Одежда изнашивается, конечно, её покупают. Но у меня-то дорогие коллекции, обновления каждый сезон! Раньше придёт женщина после развода — купит себе полмагазина. Мужик перед важной встречей костюм в кредит возьмёт. А теперь приходят, меряют, хвалят и говорят: спасибо, у меня уже хороший есть. Мы ведь чем торговали? Недовольством собой. А оно кончилось!

Он поднял с пола пустую вешалку и аккуратно повесил обратно.

— Самое поганое, мне тоже хорошо. Двадцать три года бизнес строил, а теперь закрываю и радуюсь. Думаю, может, в садоводы податься. Всегда хотел.

За его спиной висел плакат «Спасибо за покупку!». Маша смотрела на него так, словно он только что признался в убийстве собственной семьи.

— Антон, он же всё потерял.

— Не всё. Он сам сказал, что счастлив.

— Ты вообще слышишь себя?

У выхода висел новый баннер: «Вам больше не обязательно справляться со всем в одиночку». Ниже — логотип ООО «Гармония», объявление о наборе сотрудников и знакомая фраза про уицраора.

Внизу мелким шрифтом:

«Мы никого не уговариваем».

Через месяц в городе начались протесты.

•  •  •

Сначала люди требовали расследования, потом запрета процедур, затем полного прекращения эмоционального воздействия. Выходили с плакатами «Верните нам право на одиночество» и «Мои чувства — моя собственность».

Валерий Семёнович счёл требования разумными. Через неделю компания предложила противникам автономные территории.

И не какую-нибудь заброшенную деревню с перспективой выращивать картошку на минных полях, а благоустроенные поселения с домами, школами, больницами, независимым энергоснабжением и серьёзным финансовым резервом. Землю передавали в собственность, управление полностью отдавали жителям. Можно было въезжать, выезжать, работать, торговать, самостоятельно устанавливать правила.

Единственное отличие: территория защищалась от общей эмоциональной среды. В интернете тут же написали, что «Гармония» загоняет несогласных в гетто. Компания предложила дополнительные средства на улучшение жилищных условий.

Протестующие потребовали полной независимости. Компания согласилась. Потребовали, чтобы сотрудники «Гармонии» никогда не появлялись на территории без разрешения. Компания согласилась.

Кирилл сказал, что впервые видит капиталистов, настолько уважающих чужую свободу, что они готовы оплатить людям собственную тюрьму, лишь бы те сами назначили себе администрацию. Посёлки довольно быстро прозвали подаренными застенками.

Маша решила переехать в один из них.

Я не препятствовал. Она имела право на собственную жизнь. Помог собрать вещи, оплатил перевозку, проводил до машины. Перед отъездом она долго смотрела на меня, будто чего-то ждала.

— Антон, ты можешь хотя бы расстроиться?

Я попытался. Вспомнил наши вечера, поездки, первую встречу. Почувствовал любовь, благодарность и искреннюю радость за неё. Расстроиться не получилось. Она закрыла дверь очень тихо.

На следующий день я нашёл в шкафу Машин свитер. Серый, с растянутым воротом. Она всегда ругалась, когда я надевал его дома, потому что потом приходилось стирать. Я сел на кровать, взял свитер и попытался по ней соскучиться.

Звучит глупо. Но я действительно хотел почувствовать, что потерял любимого человека. Вспомнил, как она закрыла дверь. Как смотрела на меня, ожидая хоть какой-то реакции. Мне стало так нежно и хорошо, что я невольно улыбнулся.

Тогда я разозлился. Не на Машу. На себя, на эту проклятую работу, на неизвестно кого, кто сделал со мной такое. И впервые за долгое время почувствовал настоящий страх. Я сразу понял, что он исчезнет. Побежал на кухню, схватил ручку и написал на листе:

«Я не хочу, чтобы мне было хорошо, когда мне должно быть плохо».

Подчеркнул два раза. Потом сел и стал ждать.

Страх медленно уходил. Я чувствовал, как расслабляется живот, перестаёт колотиться сердце, становится ровным дыхание. Злость растворилась первой. Затем исчезло желание что-либо доказывать.

Я смотрел на написанное и понимал, что ещё несколько минут назад эти слова были невероятно важны. Теперь они казались немного детскими. В конце концов, кто определяет, когда человеку должно быть плохо? Неужели я действительно хочу страдать только потому, что привык?

Я перечитал фразу и нашёл в ней логическую ошибку. Исправил:

«Я хочу иметь возможность самому решать, когда мне должно быть плохо».

Вот это уже было точнее. Я задумался: зачем выбирать страдание, если можно обойтись без него? Ответа не нашёл. Листок остался лежать на столе.

Утром я обнаружил, что написал под ним:

«Вопрос снят».

Почерк был мой. Когда я это написал, не помнил.

•  •  •

Первые две недели Маша звонила почти каждый вечер. Рассказывала про соседей, работу, бесконечные собрания. В посёлке всё было устроено отлично: хорошие дома, своя больница, магазины, даже небольшой парк. «Гармония» не обманула ни в одной мелочи.

Маша снова могла злиться, обижаться, плакать. Однажды три часа ругалась с соседкой из-за парковки и потом весь вечер радовалась, что никто не помог им помириться.

— Представляешь, Антон, я опять могу быть несчастной!

Я поздравил её. Искренне. А потом она позвонила ночью.

— Тут странное происходит. Люди иногда просыпаются и спрашивают, когда нас выпустят.

— Откуда выпустят?

— Отсюда.

— Так ворота открыты.

— Вот именно.

Она рассказала, что у них появился мужчина, который каждое утро подходил к воротам, смотрел на пустую будку охраны и спрашивал, можно ли ему выйти. Ему объясняли, что можно. Он благодарил и возвращался домой.

На третий день председатель лично проводил его за ворота. Мужчина постоял на дороге, огляделся и заплакал от облегчения. Потом попросился обратно.

— Почему? — спросил я.

— Не объяснил. Только всё повторял, что там уже ждут.

•  •  •

Через неделю Маша прислала видеозапись. Комната, кровать, кресло у стены. На экране мигало время: 03:17.

Мужчина лет шестидесяти спал на спине. Вдруг открыл глаза, повернул голову к пустому креслу и сел. Несколько секунд смотрел туда с такой нежностью, что я невольно улыбнулся.

— Ну наконец-то, — сказал он.

Протянул руку, словно приглашая кого-то подойти. Потом лёг и заснул.

— Утром ничего не помнил, — объяснила Маша. — Он сам попросил отдельную комнату. Хотел хоть одну ночь побыть один.

— Может, сон?

— Может. Только у нас ещё четверо в это же время проснулись.

Она прислала вторую запись.

Другая комната. Женщина лет сорока просыпается в 03:17, поворачивается на бок и немного отодвигается, освобождая место на кровати.

Третья запись: молодой парень сидит на полу, обхватив колени. Внезапно поднимает голову, улыбается и протягивает обе руки вперёд. Я остановил видео.

— Маш, а что с защитой?

— Проверили. Всё исправно. Поставили дополнительную. Бесплатно.

— И?

Она долго не отвечала.

— Антон, ты когда-нибудь чувствовал, что тебя обнимают, хотя рядом никого нет?

Я посмотрел на пустой стул возле своего стола.

— Бывает.

— А я вчера почувствовала, что кто-то радуется, потому что я его наконец заметила.

•  •  •

Потом Маша перестала звонить.

Я подождал три дня. На четвёртый связался с администрацией посёлка. Мне вежливо объяснили, что Мария Сергеевна находится у себя дома, медицинская помощь ей не требуется, а общение с родственниками она временно ограничила сама.

Я поехал туда.

На въезде мне предложили переговорную с защитным стеклом. Сотрудник долго изучал мои документы, потом извинился и попросил не приближаться к перегородке без необходимости. Маша появилась через двадцать минут.

Она похудела, под глазами залегли тёмные круги. Села напротив меня, не снимая куртки. Вместо приветствия прижала к стеклу смятый лист бумаги.

«НЕ ПРИНИМАТЬ РЕШЕНИЙ, КОГДА СТАНОВИТСЯ ТЕПЛО».

— Это зачем?

— Чтобы не забыть.

— Что?

Она посмотрела на меня с усталым раздражением.

— Вот именно.

Потом рассказала, что последние три ночи провела одна. Отключила электричество, телефон, резервное питание. Даже часы сняла со стены, потому что их тиканье почему-то начало казаться ей чужим дыханием.

— И помогло?

— Сначала да. Стало тихо. Я впервые за месяц почувствовала, что действительно одна. Даже расплакалась от счастья.

Она помолчала.

— А потом кто-то обрадовался вместе со мной.

Я не сразу понял.

— Кто?

— Не знаю. Антон, я сидела в полной темноте. Дверь заперта, окна закрыты. И вдруг такое ощущение, будто меня очень долго искали и наконец нашли. Мне стало хорошо. Так хорошо, что захотелось открыть дверь и кого-нибудь впустить.

— Ты открыла?

— Нет.

Она посмотрела на смятый лист.

— Утром обнаружила, что замок всё-таки открыт. Я помню, как проверяла его перед сном. А вот как открыла...

Маша замолчала. Её взгляд медленно переместился за моё плечо.

— Нет, — сказала она.

Я обернулся. Позади была пустая стена.

— Маш, там никого нет.
— Я знаю.

Она попыталась отодвинуться от стекла.

— В том-то и дело.

Её пальцы побелели. Она зажмурилась и вдруг тихо заплакала.

— Пожалуйста. Я сама. Не надо мне помогать.

Несколько секунд она сидела, сжавшись, словно кто-то очень близкий пытался её обнять, а она не могла отстраниться. Я позвал сотрудника.

И тут она перестала дрожать. Плечи медленно опустились. Дыхание выровнялось. Маша открыла глаза и улыбнулась. Не натянуто, не механически. Словно только что получила прекрасную новость. Слёзы ещё блестели на щеках.

— Прости, Антон. Что-то меня сегодня совсем расклеило.

Она расправила смятый лист и долго читала.

— Маш, ты в порядке?
— Да. Теперь да.

Я почувствовал знакомое тепло в груди. И вдруг понял, что тоже радуюсь. Не потому, что Маше стало лучше. Я радовался так, словно только что удалось утешить кого-то, кто очень долго от меня прятался.

От этого ощущения хотелось плакать.

— А если я захочу вернуться, меня примут? — спросила Маша.
— Конечно.
— Даже после всего?
— Маш, никто на тебя не обижается.

Она кивнула, сложила лист и убрала в карман.

— Я ещё не решила.

Уже возле двери обернулась.

— Странно. Я ведь точно помню, что хотела остаться здесь навсегда. Только теперь не понимаю зачем.

Она вышла. Я посидел, глядя на пустое кресло за стеклом. Потом почувствовал, как кто-то рядом со мной радуется тому, что всё закончилось хорошо. Я хотел позвать сотрудника. Но вопрос вдруг показался глупым.

•  •  •

Ночью я проснулся на кухне. Часы показывали 03:17. За окном падал снег. Холодильник вздрогнул и загудел.

И вдруг я вспомнил тот вечер почти двухлетней давности, когда сидел здесь же и мечтал о мире, где хорошо работать могут только счастливые люди.

Как представлял перепуганных капиталистов, вынужденных заботиться о подчинённых. Как смеялся над собственной нелепой фантазией. Я ведь никому об этом не рассказывал.

Ни Кириллу, ни Маше.

Никому. Холодильник снова щёлкнул. Мне показалось, что кухня прислушивается. Не сосед за стеной. Не человек с подслушивающим устройством. Сами стены. Я сидел неподвижно, боясь даже мысленно произнести вопрос.

И тут на телефоне появилось уведомление из рабочего приложения. Старая заявка. Дата совпадала с той ночью. Время регистрации: 03:17. Я открыл.

Содержание обращения:

«Сделать подлинное счастье необходимым условием эффективной работы. Сделать заботу о людях экономически необходимой».

Ниже:

«По возможности устранить саму необходимость страдания».

Я узнал собственные мысли. Даже ту нелепую формулировку, над которой тогда смеялся. В графе исполнения стояло:

«Заявка исполнена. Новый режим введён. Получатель адаптирован».

Я посмотрел на дверь кухни. За ней было тихо. Потом на тёмное окно. В стекле отражались я сам, телефон и пустой стул напротив. Внизу карточки находилась кнопка «Оставить замечание».

Я нажал её. Пальцы дрожали. Я начал печатать:

«Я не этого хотел».

Успел написать только «Я не...» И в груди разлилось тепло.

Оно пришло постепенно. Сначала отпустило горло, затем исчезла тяжесть под рёбрами. Я вдруг вспомнил, сколько людей перестали мучиться, сколько семей помирились, сколько одиночества исчезло из мира.

Мне стало неловко за собственную неблагодарность. Ведь я получил именно то, о чём просил. Даже больше. Когда я снова посмотрел на экран, поле было пустым. Появилась отметка:

«Возражение заявителя урегулировано».

Я сидел на кухне и улыбался.

За окном падал снег. Холодильник гудел. Всё было совершенно нормально. И только свет я почему-то не выключал до утра.

•  •  •

На следующий день позвонили в дверь. На пороге стояла Маша с чемоданом. Зелёная куртка, покрасневший нос, мокрые волосы. Усталая, смущённая, совершенно обычная.

— Привет. Можно я у тебя немного поживу?

Я отступил. Она прошла на кухню, достала любимую чашку с отбитой ручкой.

— Ты же хотела остаться там, — сказал я.

— Хотела.

— А что изменилось?

Маша задумалась.

— Не знаю. Сначала всё время хотела вернуться в посёлок. Даже когда собирала вещи, думала, что передумаю. Потом как-то отпустило. Сижу дома, ничего особенного не происходит, а мне вдруг стало понятно, что я ужасно по тебе соскучилась.

Она улыбнулась.

— Только давай пока ничего не решать. Вдруг я снова передумаю.

Я обнял её. Маша сначала замерла. Потом тихо вздохнула и прижалась ко мне. И мне стало так хорошо, что я едва не заплакал. Вечером она разбирала вещи и нашла в кармане смятый листок. Тот самый, который показывала за стеклом.

Расправила, прочитала, нахмурилась.

— Антон, а ты помнишь, почему я это написала?

Я хотел объяснить.

Но она вдруг засмеялась.

— Да ладно. Завтра разберёмся.

Скомкала бумагу, бросила в мусорное ведро и пошла в спальню. Я остался на кухне. Лист лежал сверху, между упаковкой от печенья и пустым пакетом. Надпись ещё можно было разобрать. Я потянулся за ним.

Из спальни донёсся Машин смех. В груди стало тепло. Рука остановилась. Я выпрямился, закрыл ведро и взял телефон. На экране всё ещё была открыта карточка старого обращения.

«Возражение заявителя урегулировано».

Ниже появилась новая строка:

«Связанные обращения: 1. Статус: исполнено».