Добрый день, мои дорогие читатели! Сегодня у меня было такое игривое настроение, что захотелось немного поэкспериментировать с внешностью наших любимых советских актрис. A что, если сделать им совершенно непривычные причёски — длинные, красивые, нежные, но подобрать их так, чтобы они действительно подходили каждой? Я не стала просто примерять одну и ту же причёску всем подряд: для каждой актрисы я постаралась выбрать свой оттенок, длину, объём, волны и даже решить, нужна ли ей чёлка. Получилось почти как работа настоящего стилиста — теперь давайте вместе посмотрим, кому такие перемены действительно пошли!

1. Алиса Фрейндлих

Алиса Фрейндлих сама рассказывала, что её волосы никогда не отрастали ниже плеч: они были тонкими, ломались, и ещё в юности она решила избавиться от длинных косичек. Позже актриса экспериментировала и с цветом, а для «Служебного романа» на время стала тёмноволосой.

Поэтому здесь я решила сделать то, чего в реальной жизни ей было добиться непросто: сохранить её естественный тёплый оттенок, но добавить длинные, крупные мягкие волны. Чёлку оставила слегка уложенной набок — так лицо остаётся открытым, а причёска не выглядит слишком тяжёлой. И вот здесь мне кажется, что длинные волосы Фрейндлих действительно идут больше: они добавляют мягкости и женственности, хотя короткая стрижка гораздо сильнее подчёркивает её индивидуальность. А какой вариант вам нравится больше?

2. Наталья Варлей

Наталья Варлей сама рассказывала, что вообще-то всегда носила длинные волосы и в цирке собирала их в хвост, а знаменитое каре появилось именно перед съёмками «Кавказской пленницы»: волосы постепенно укорачивали, пока не получили знакомую всем причёску

Поэтому здесь мне захотелось сделать обратный эксперимент — вернуть Варлей длинные волосы, сохранив её естественный тёмный оттенок и мягкие волны. Чёлку я оставила, потому что без неё лицо сразу стало бы слишком непохожим на привычный образ актрисы. Но, как ни странно, я всё-таки считаю, что короткое каре Варлей идёт больше: оно подчёркивает её хрупкость, глаза и ту особенную лёгкость, за которую мы её запомнили. А вы бы оставили каре или выбрали длинные волосы?

3. Людмила Гурченко

После выхода «Карнавальной ночи» образ молодой Людмилы Гурченко стал настоящим ориентиром для советских женщин — зрительницы копировали не только её платья, но даже завивку и укладку волос.

Поэтому на этой фотографии я решила сохранить её тёплый каштановый цвет, но вместо коротких завитков сделать длинные, крупные и очень объёмные волны. Чёлку оставила мягкой, чтобы новая длина не уничтожила знакомые черты её образа и сочеталась с романтичным платьем в горошек. Но здесь я, пожалуй, проголосую за короткие волосы: длинные локоны получились эффектными, однако именно короткая пышная причёска делает Гурченко такой узнаваемой и подчёркивает её яркий характер. А вы согласны или выбрали бы длинные?

4. Ирина Муравьёва

Ирину Муравьёву зрители особенно запомнили по ярким образам Людмилы в «Москве слезам не верит» и Нины в «Карнавале» — именно эти роли сделали её одной из самых узнаваемых актрис своего поколения. На этой фотографии её причёска довольно строгая и аккуратная, поэтому я решила полностью изменить впечатление, сохранив при этом естественный русый оттенок волос.

Я выбрала длинные, густые волны с заметным объёмом у корней — такая укладка подчёркивает большие глаза и делает черты лица мягче. Специально не стала добавлять чёлку: открытый лоб и свободно лежащие пряди визуально вытягивают лицо и делают образ более женственным. Получилась совсем другая Муравьёва — более романтичная и эффектная, но её выразительный взгляд и узнаваемые черты остались на месте. И вот здесь я неожиданно для себя решила, что длинные волосы Муравьёвой идут больше: они делают её внешность выразительнее и одновременно сохраняют ту самую живую, немного озорную женственность. А вам какой образ ближе?

5. Светлана Немоляева

Светлана Немоляева рассказывала, что в юности её сын даже считал одну из придуманных для неё театральных причёсок «страшной», тогда как Эльдар Рязанов, наоборот, был от неё в восторге — именно после этой работы он пригласил актрису в «Служебный роман».

На этой фотографии я решила не повторять знаменитый образ Ольги Рыжовой, а сохранить светлый золотистый оттенок и сделать длинные мягкие волны с умеренным объёмом. Чёлку я не добавляла: открытое лицо лучше сочетается с её мягкими чертами и цветочным воротничком. Мне кажется, длинные волосы Немоляевой идут немного больше: они делают её образ нежнее и романтичнее, хотя привычные короткие локоны тоже очень ей подходят. А вам какой вариант нравится больше?

6. Наталья Гундарева

У Натальи Гундаревой от природы были рыжеватые волосы и веснушки, которые особенно запомнились ещё по её первым появлениям на экране. Есть даже забавная история о поступлении в Щукинское училище: перед экзаменом она тщательно уложила волосы, но сильный дождь буквально превратил причёску в беспорядочные пряди — и в итоге Гундарева покорила комиссию уже почти без всякого внешнего «парадного» образа.

Поэтому здесь я решила сохранить её тёплый русо-каштановый цвет, но сделать длинные, объёмные волны без чёлки — открытый лоб и свободные пряди красиво вытягивают лицо. Мне нравится этот вариант, но всё-таки короткие и средние причёски, на мой взгляд, больше соответствуют сильной, характерной внешности Гундаревой. А какой вариант выбрали бы вы?

7. Лия Ахеджакова

Лия Ахеджакова от природы имеет русые, мягкие, вьющиеся волосы, а её миниатюрность — рост около 150 см — во многом объясняет, почему короткие причёски так органично смотрелись на ней. На этой фотографии я решила рискнуть и представить её с более длинными волосами, сохранив естественный русый оттенок и сделав мягкие волны средней величины.

Чёлку я оставила: она подчёркивает большие глаза и не позволяет длинным волосам слишком сильно изменить привычный образ актрисы. Но, если честно, мне кажется, короткая стрижка Ахеджаковой всё-таки идёт больше — она лучше подчёркивает её хрупкость, шею и очень характерное лицо. А вам как кажется — длинные волосы ей идут?

8. Марина Неёлова

Марина Неёлова всегда обладала очень необычной, хрупкой внешностью. Сама актриса рассказывала, что в юности сильно комплексовала из-за своей худобы и считала себя неприметной рядом с эффектными девушками в театральном институте. При этом со временем именно её нестандартная внешность стала частью индивидуального стиля — костюмы для нескольких её спектаклей, например, создавал Вячеслав Зайцев.

На этой фотографии я решила оставить короткую тёмную стрижку в прошлом и попробовать для Неёловой длинные волосы естественного каштанового оттенка, уложенные мягкими волнами. Мне нравится, как они обрамляют лицо и делают образ мягче, но, если честно, я бы всё-таки оставила Неёловой короткую стрижку: она лучше подчёркивает её тонкие черты, шею и ту особенную хрупкость, которая всегда была частью её обаяния. Длинные волосы получились красиво, но короткая стрижка, на мой взгляд, всё-таки её вариант.

9. Елена Проклова

Елена Проклова и в жизни не раз носила роскошные длинные волосы — длинные локоны ей всегда были очень к лицу. Но здесь мне захотелось поэкспериментировать именно с её знаменитым образом из фильма «Мимино»: в нём Проклова запомнилась зрителям со светлым аккуратным бобом, который прекрасно подчёркивал её юность и нежные черты лица. Её внешность вообще позволяла ей довольно смело менять причёски.

А вот для нашей фотографии я решила вернуть ей длинные волосы, сохранив тот же светлый оттенок, но сделав мягкие, объёмные локоны. Мне кажется, длинные волосы здесь действительно идут Прокловой даже больше: они подчёркивают её голубые глаза, смягчают линию лица и делают образ более романтичным. Но при этом короткий боб из «Мимино» обладает своим особым очарованием — он очень точно передаёт лёгкость и свежесть молодой Прокловой. А вам какой вариант нравится больше — короткий боб из фильма или длинные локоны?

10. Вера Алентова

Вера Алентова оставила после себя немало разных экранных образов, но особенно прочно её внешность связана с Катериной Тихомировой из «Москва слезам не верит». Интересно, что сама Алентова всегда относилась к перевоплощениям довольно свободно и считала преимуществом советской школы возможность менять внешность, причёски и одежду от роли к роли.

На этой фотографии я решила сохранить её естественный каштановый оттенок, но вместо аккуратной короткой стрижки сделала длинные, объёмные волны, спускающиеся ниже плеч. Мне кажется, именно такая мягкая укладка особенно хорошо подчёркивает её светлые глаза, правильные черты и очень женственный образ — я бы даже сказала, что длинные волосы Алентовой здесь идут больше. Короткая стрижка делает её лицо строже, а длинные волны добавляют мягкости и романтичности, не меняя саму Алентову.

Вот такой эксперимент у меня получился — и мне самой интересно, насколько по-разному одна и та же идея может изменить знакомые образы. Понравился ли вам такой формат «было → стало»? И какую актрису, на ваш взгляд, длинные волосы преобразили в лучшую сторону, а кого только испортили?

На Сумской улице немцы открыли кинотеатр. В театре имени Шевченко заработала оперетта. Дворец пионеров на площади Тевелева отремонтировали. Теперь это здание было «только для немцев». Значит, немцы в Харькове устраивались надолго.

Пришла весна. Мы открыли окна и балкон. Я «открыла», что наш балкон выходит во двор того здания, которое потом стало моей школой.

Сейчас в этом здании расположилась немецкая ремонтная часть. Во двор въезжали машины, выгружали ящики, металлические детали, гусеницы.

Всем женщинам нашего и соседних домов было приказано утром собраться, для чего - не сообщалось. Но за неподчинение приказу - расстрел. А вдруг новая волна вербовки в Германию? Мы не спали всю ночь.

Утром я вместе с другими детьми бежала за строем наших мам. Они скрылись внутри этого здания. А мы спрятались за ящиками и смотрели на окна этого очень широкого двухэтажного здания. Там были и мама, и тетя Валя, и тетя Фрося, и мать Зои Мартыненко... Других помню только в лицо.

Окно на первом этаже распахнулось. Из него высунулась улыбающаяся тетя Валя: «Доця! Ты где? Скорее сюда!» «Люся! Не бойся!» - это уже мамин голос. Я подбежала к окну и схватила на лету серый узел: «Доця! Все половые тряпки из дома неси... скоро! Одна нога здесь, другая там!»

В узле было два новых байковых халата. В таких ходили раненые в немецких госпиталях. Женщин собрали для того, чтобы они вымыли полы, вычистили здание. А тетя Валя сообразила, что халаты могут пригодиться. Полы можно помыть тряпками.

Свой халат она выгодно продала на базаре. А мне из халата пошили курточку на молнии и шаровары с большим запасом внизу - «на вырост».

Я мигом слетала на четвертый этаж, собрала все тряпки - и обратно. Окно было открыто. И, подбегая, я услышала немецкую песню. Ее пели «не живьем», а по радио.

Как давно я не слышала радио! Да и было ли это когда?

Тихо влезла на ящик, всунулась в окно и наткнулась прямо на немца, который подпевал и дирижировал себе:

- О, киндер! Вас ист лёус? Во ист мутер?

Мама произнесла сдавленным голосом:

- Пан, ист майн киндер... - В школе мама учила немецкий язык. Он посмотрел на ворох тряпок у меня в руках, что-то понял. Взял тряпки у меня из рук и бросил их маме, погрозив ей пальцем. Все время он улыбался.

Комната на первом этаже была самой большой в здании. Когда я уже училась, здесь был спортивный зал, потом столовая.

Тогда в этой комнате стояли спинки и сетки кроватей, ящики, чемоданы. Одна кровать была покрыта серым одеялом. Я подумала, что она принадлежит тому немцу, а музыка раздавалась из большого приемника, который стоял на ящике рядом с кроватью.

Немца звали Карл. Он был денщиком у командира этой части. Наше знакомство состоялось в тот день, когда он не наказал маму. Первый раз я видела тогда «другого» немца. Немец ведь - и хороший...

Я осмелела. Решила: мама и тетя Валя моют полы, немец слушает концерт и следит за их работой. А я пройдусь по двору - может, что-нибудь найду такое, что пригодится в доме...

Папа все нес в дом. И железки, и дощечки, и гвоздики - «усе у доми хай будить про всякий случай». У него было огромное количество пилок, молотков, напильников, рашпилей. Скорее можно сосчитать, чего не было.

Папа меня учил: «Як идешь по улице, смотри униз на землю. Можа, якая провылка или гвоздок попадеть - усе неси у дом, моя птичка. У хазяйстви усе згодится, усе нада иметь про всякий случай...»

В доме папа постоянно что-то пилил, строгал, тесал. И непременно в комнате или в том месте, где его заставала идея что-то смастерить. И желание сделать квартиру уютной у мамы постепенно пропадало. Придет папа с новой идеей - и все сначала...

А я так и ходила по улицам, глядя вниз. Мои карманы вечно были набиты ржавыми гвоздями, винтиками, проволокой. Не было ни одной свалки, мимо которой я равнодушно могла бы пройти. Все развалины вокруг были мною тщательно исследованы.

В этом дворе не нашлось ничего такого, что могло бы пригодиться в хозяйстве.

Немецкая музыка уже кончилась. По радио говорил мужской голос - наверное, немецкие известия. Сижу под окном на ящике и жду своих. Потом «затрыкал» приемник - музыка, речь, хор, марш: немец что-то искал.

- Тсс... Ком, ком, рус панинка, Москау. Тсс, Москау...

«Говорит Москва. От Советского информбюро...» - И на весь двор полилась из окон русская речь!!!

Я поднялась и заглянула в окно. Женщины стояли в углу, сбившись в кучу. «Левитан, Левитан! Фрося, держись, не плачь, а то он поймет...» - доносилось из-за угла. Левитан говорил что-то очень важное. Лица у женщин были просветлевшиие, торжественные, в глазах стояли слезы.

«На фронтах... оставили город... несут потери...»

Немец улыбался. Он был искренне рад, что преподнес «сюрприз» русским «панинкам». Он улыбался даже тогда, когда красивый голос произнес: «Победа будет за нами. Смерть фашистским захватчикам!»

После «Левитана» начался концерт Краснознаменного ансамбля. Немецкие офицеры шли по школьному коридору. А когда услышали нашу песню, засмеялись:, «О, рус Катюша... Катюша!» И пошли, чеканя шаг... А хор пел:

Бей, винтовка,
Метко, ловко
Без пощады по врагу!

«Мое взрослое детство», Людмила Марковна Гурченко, 1982г.

Однако, в отличие от своих предшественников, эта картина получилась куда более драматичной, глубокой и временами по-настоящему жесткой, обнажившей неприглядные социальные и бытовые реалии позднего «застойного» СССР. Рязанов сознательно ушел от привычной камерности и мягкого юмора, решив показать зрителю столкновение двух абсолютно разных миров — утонченной, но глубоко несчастной столичной интеллигенции в лице пианиста Платона Рябинина и грубоватой, измотанной тяжелым трудом провинциальной реальности в лице вокзальной официантки Веры Нефедовой. В основу этого пронзительного сюжета, созданного Эльдаром Рязановым в соавторстве с его неизменным соавтором, драматургом Эмилем Брагинским, легли сразу две реальные, глубоко трагические человеческие судьбы, которые авторы кропотливо переработали для экрана.

Первую историю сценаристы практически без изменений позаимствовали из личной жизни знаменитого советского композитора Микаэла Таривердиева. В начале 1960-х годов Таривердиев переживал бурный и страстный роман с известной актрисой Людмилой Максаковой. В один из вечеров, когда они возвращались со свидания на автомобиле композитора, за рулем находилась Максакова, которая в темноте не заметила перебегавшего дорогу человека и насмерть сбила пешехода. Потрясенный случившимся Таривердиев, проявив подлинное мужское благородство, в присутствии сотрудников милиции безоговорочно взял всю вину на себя. Тяжелейший судебный процесс длился долгие два года, в течение которых композитор находился под колоссальным психологическим давлением. В итоге его приговорили к двум годам заключения, но освободили от отбывания наказания по амнистии прямо в зале суда. Эльдара Рязанова до глубины души потряс этот рыцарский поступок, который и стал главным смысловым стержнем образа Платона Рябинина. Авторам было важно показать человека, готового пожертвовать собственной свободой ради любимой женщины, которая, как окажется позже, этой жертвы совершенно не стоила.

Вторая история, подарившая фильму его невероятно мощный и разрывающий душу финал, принадлежала известному советскому поэту Ярославу Смелякову, который в сталинские годы прошел через ужасы исправительно-трудовых лагерей. Находясь на поселении в суровом заполярном лагере, поэт в один из дней получил официальное разрешение от лагерного начальства навестить своих друзей, живших в близлежащем поселке. После долгожданной встречи и бурного дружеского застолья товарищи крепко заснули и проспали критическое время утреннего подъема. Когда они осознали, что до обязательной поверки заключенных осталось совсем мало времени, наступила паника: опоздание Смелякова автоматически расценивалось как побег, что в те жестокие времена грозило либо немедленным расстрелом, либо колоссальным увеличением тюремного срока. Чтобы спасти поэта, верные друзья буквально тащили обессилевшего Смелякова на себе, бегом преодолевая километры по заснеженной тундре навстречу ледяному ветру, успев добежать до лагерных ворот за считанные секунды до финального свистка надзирателя. Именно из этих разрозненных осколков чужих реальных драм Рязанов и Брагинский соткали цельное полотно истории Платона и Веры, превратив его в гимн человеческой верности и самопожертвованию.

Производственный процесс съемок картины напоминал настоящий изнурительный марафон, требовавший от всей команды предельного напряжения сил. Вымышленный провинциальный город Заступинск, где разворачивается большая часть экранных событий, съемочной группе пришлось собирать буквально по частям в разных уголках страны. Основной привокзальный ресторан, залы ожидания и перрон снимали на Рижском вокзале в Москве, который на несколько месяцев превратился в огромную съемочную павильонную площадку. Однако, поскольку Рижский вокзал исторически является тупиковым и через него невозможно пустить транзитные поезда, все масштабные сцены с проходящими мимо составами приходилось спешно доснимать на оживленной станции Лосиноостровская. В то же время романтические ночные прогулки героев, их долгие разговоры по душам и драматичное прощание снимались совершенно в другом месте — на Витебском вокзале в Ленинграде, чья старинная архитектура в стиле модерн идеально подчеркивала атмосферу зарождающегося чувства. Из-за плотного рабочего графика актеров и капризов погоды картину начали снимать с самого финала — с тяжелых тюремных сцен. В марте 1982 года в подмосковной исправительной колонии для несовершеннолетних в городе Икша ударили жуткие тридцатиградусные морозы. Именно в этих экстремальных условиях Олег Басилашвили и Людмила Гурченко, которые на тот момент едва знали друг друга и еще не успели притереться на площадке, должны были играть кульминацию любовного чувства, бегая по колено в ледяных сугробах. Несмотря на лютый холод, обмороженные лица и технические сложности, Рязанову удалось снять шедевр, ставший точным зеркалом предперестроечной эпохи. Советские зрители приняли картину с невероятным восторгом: по опросу журнала «Советский экран», «Вокзал для двоих» был безоговорочно признан лучшим фильмом 1983 года, а сама лента удостоилась чести представлять СССР в основном конкурсе престижного Каннского кинофестиваля.

Курьезы и тайны за кулисами главной советской мелодрамы

Процесс создания «Вокзала для двоих» был переполнен не только изнурительным трудом, но и драматичными, а порой откровенно курьезными и анекдотичными ситуациями, которые долгие годы оставались скрытыми от глаз широкой публики. Эльдар Рязанов всегда отличался бескомпромиссным стремлением к абсолютной жизненной правде в кадре, поэтому, чтобы исполнитель главной роли Олег Басилашвили максимально достоверно и органично вжился в образ осужденного интеллигента, режиссер настоял на его временном «заключении». По специальному согласованию с руководством МВД СССР актера на целый месяц поселили на территории настоящей исправительной колонии в Икше. Басилашвили выделили скромную изолированную комнатку в административном корпусе, однако питался он наравне со всеми арестантами из общего котла, ежедневно выстаивая очередь в тюремной столовой. В один из первых дней непривыкший к лагерным порядкам актер умудрился случайно нарушить местную иерархию и задолжал порцию жидкой баланды одному из авторитетных заключенных. Ситуация стремительно накалялась и едва не переросла в жесткий физический конфликт, но интеллигентного артиста спасло его фантастическое актерское мастерство. Басилашвили вовремя сориентировался и начал часами напролет декламировать заключенным стихи запрещенных поэтов Серебряного века, пересказывать сюжеты зарубежных романов и делиться театральными байками. В итоге суровые арестанты прониклись к «политическому» артисту искренним уважением, взяли его под свою защиту и регулярно подкармливали дефицитным по лагерным меркам чаем и сахаром.

Еще один крупный курьез, едва не сорвавший съемочный график, возник в самом начале работы над романтическими сценами в купе поезда. Олег Басилашвили, отличавшийся редкой природной застенчивостью и строгим воспитанием, наотрез отказался целоваться с Людмилой Гурченко в кадре. Актеру казалось, что откровенное проявление страсти на экране выглядит вульгарно, пошло и совершенно не к месту. Он настолько сильно зажался, замкнулся в себе и занервничал, что в какой-то момент в ультимативной форме заявил Рязанову о своем решении немедленно покинуть проект и уехать в родной Ленинград. Ситуацию спасла сама Людмила Марковна, обладавшая колоссальным житейским опытом и железным характером. Поняв, что партнер находится на грани паники, она решительно заперлась с Басилашвили в купе поезда, разложила сценарий и прямо на коленке, вооружившись карандашом, переписала их совместные диалоги. Гурченко ювелирно убрала из текста весь лишний, смущавший актера физический контакт, сместив акцент на психологизм, тонкие полунамеки и игру глаз. Ей удалось полностью растопить лед, расположить к себе партнера и вернуть ему уверенность, благодаря чему сцена их близости в купе получилась невероятно целомудренной, чистой и пронзительной.

Однако настоящей физической мукой съемки стали для самой Людмилы Гурченко во время работы над тем самым финальным бегом по заснеженной дороге к воротам колонии. По сюжету ее героиня Вера должна была не просто бежать, а тащить на себе тяжеленный концертный аккордеон, помогая обессилевшему Платону. В те дни наст покрылся плотной ледяной коркой, и Гурченко, обутая в легкие сапожки на каблуках, постоянно поскальзывалась, падала с размаху на обледенелую землю и сильно разбивала ноги. Ситуация усугублялась тем, что у актрисы была старая, крайне тяжелая травма ноги со множественными переломами, полученная несколькими годами ранее на съемках музыкального детского фильма «Мама». Гурченко испытывала адскую, невыносимую боль при каждом шаге, но из-за своего феноменального профессионализма наотрез отказывалась от помощи профессиональных дублеров. Каждый раз, падая в очередной сугроб, она тихо кричала от боли, пока операторы перезаряжали камеру, но стоило режиссеру скомандовать «Мотор!» — актриса мгновенно преображалась и продолжала самоотверженно бежать вперед, выдавая в кадре улыбку сквозь слезы. Когда в конце тяжелейшего съемочного дня с нее снимали теплые ватные брюки, они были буквально насквозь пропитаны кровью из разбитых в кровь коленей.

Разряжать эту гнетущую, морозную и физически тяжелую атмосферу на съемочной площадке помогал блистательный Никита Михалков, которому досталась яркая эпизодическая роль хамоватого проводника Андрея — любовника главной героини. Его персонаж должен был выглядеть развязным, уверенным в себе советским спекулянтом новой формации. Михалков настолько глубоко и азартно вошел в этот образ, что не выходил из него даже в перерывах между дублями, устраивая для съемочной группы настоящие импровизированные шоу. Он приносил на площадку огромные настоящие дыни, виртуозно жонглировал ими прямо перед носом у растерянных осветителей, без умолку травил сочные неприличные анекдоты и постоянно разыгрывал коллег. Михалков так отчаянно и заразительно смешил всю команду, что операторам то и дело приходилось полностью останавливать рабочий процесс: съемочная группа покатывалась со смеху, а у Людмилы Гурченко от безудержного хохота буквально «плыл» сложный грим, который гримерам приходилось поправлять заново каждые полчаса. Эта удивительная смесь тяжелейшего драматического труда, подлинного страдания и искрометного юмора в итоге и позволила Эльдару Рязанову создать картину, ставшую абсолютным шедевром советского кинематографа, который зрители с неизменным интересом и замиранием сердца пересматривают до сих пор.

На каждом доме немцы вывешивали приказы-объявления. В них говорилось, что в такое-то время всем здоровым и больным, с детьми - независимо от возраста - собраться там-то. За невыполнение приказа - расстрел.

Главным местом всех событий в городе был наш Благовещенский базар. Здесь немцы вешали, здесь устраивали «показательные» казни, расстрелы.

Жители города сотнями шли со всех концов на базар. Образовывался плотный круг. Впереди - обязательно дети, чтобы маленьким все было видно. Внутри круга - деревянная виселица со спущенными веревками. На земле несколько простых домашних скамеек или деревянных ящиков. Дети должны видеть и запоминать с детства, что воровать нельзя, что поджогом заниматься нельзя. А если ты помогаешь партизанам, то смотри, что за это будет...

Из темных машин выводили в нижнем белье мужчин с дощечками на груди «Вор», «Поджигатель», «Партизан».

Тех, кто «Вор» и «Поджигатель», подводили к виселицам, вталкивали на скамейку и, не дав опомниться, оглянуться, покаяться, тут же выбивали скамейку из-под ног.

Операция «Партизан» была самая длинная, изуверская и... «торжественная». Самого слова «партизан» немцы боялись патологически. Мужчин в городе было очень мало. Но и те немногие прятались по домам. Выходили только ночью. Носили в дом воду, выполняли тяжелые работы для семьи. К январю-февралю 1942 года в каждом мужчине немцам чудился партизан. К казни «партизан» немцы готовились, тщательно режиссировали это «зрелище».

Опять же из машины, очень медленно, выводили несколько человек босиком, в нижнем белье, со связанными руками. Они стояли на трескучем морозе так долго, что это казалось вечностью...

Сначала длинный приговор читали по-немецки. Потом так же длинно переводчик читал этот приговор по-русски с украинскими словами вперемешку. Пар вырывался у него изо рта, замерзал и превращался в сосульки. Они висели на бровях, на усах, в носу. Клубы пара поднимались над толпой и застывали. А люди в нижнем белье и босиком стояли и стояли...

И один раз приговоренный к казни через повешение не выдержал и крикнул: «Давай, сука! Чего тянешь!»

Толпа загудела. Защелкали автоматы... И вдруг над толпой раздался высокий голос: «Сыночки ж мои риднэньки! Быйтэ их, гадив! Мий сыночок на хронти...»

Она еще что-то кричала, но ее уже отталкивали в сторону. Раздалась автоматнаяочередь. Все смолкло. Стояла тишина.

Как только казнь бывала совершена, немцы быстро, прикладами в спину, разгоняли людей. Они боялись всяких бунтов, выступлений массы.

Я не могла смотреть, как выбивают скамейку и человек беспомощно бьется. Первый раз я еще ничего не знала. Я не знала, что такое «казнь через повешение». И смотрела на все с интересом. Тогда мне стало нехорошо. Что-то снизу поднялось к горлу, поплыло перед глазами. Чуть не упала. Потом я уже все знала... Я боялась повторения того состояния. Я уткнулась лицом маме в живот. Но вдруг почувствовала, как что-то холодное и острое впилось мне в подбородок. Резким движением мое лицо было развернуто к виселице. Смотри! Запоминай! Эти красивые гибкие плетки, похожие на театральный стек, мне часто потом приходилось видеть. Их носили офицеры.

Тогда мне было шесть лет. Я все впитывала и ничего не забывала. Я даже разучилась плакать. На это не было сил. Тогда я росла и взрослела не по дням, а по часам.

«Мое взрослое детство», Людмила Марковна Гурченко, 1982г.