На каждом доме немцы вывешивали приказы-объявления. В них говорилось, что в такое-то время всем здоровым и больным, с детьми - независимо от возраста - собраться там-то. За невыполнение приказа - расстрел.

Главным местом всех событий в городе был наш Благовещенский базар. Здесь немцы вешали, здесь устраивали «показательные» казни, расстрелы.

Жители города сотнями шли со всех концов на базар. Образовывался плотный круг. Впереди - обязательно дети, чтобы маленьким все было видно. Внутри круга - деревянная виселица со спущенными веревками. На земле несколько простых домашних скамеек или деревянных ящиков. Дети должны видеть и запоминать с детства, что воровать нельзя, что поджогом заниматься нельзя. А если ты помогаешь партизанам, то смотри, что за это будет...

Из темных машин выводили в нижнем белье мужчин с дощечками на груди «Вор», «Поджигатель», «Партизан».

Тех, кто «Вор» и «Поджигатель», подводили к виселицам, вталкивали на скамейку и, не дав опомниться, оглянуться, покаяться, тут же выбивали скамейку из-под ног.

Операция «Партизан» была самая длинная, изуверская и... «торжественная». Самого слова «партизан» немцы боялись патологически. Мужчин в городе было очень мало. Но и те немногие прятались по домам. Выходили только ночью. Носили в дом воду, выполняли тяжелые работы для семьи. К январю-февралю 1942 года в каждом мужчине немцам чудился партизан. К казни «партизан» немцы готовились, тщательно режиссировали это «зрелище».

Опять же из машины, очень медленно, выводили несколько человек босиком, в нижнем белье, со связанными руками. Они стояли на трескучем морозе так долго, что это казалось вечностью...

Сначала длинный приговор читали по-немецки. Потом так же длинно переводчик читал этот приговор по-русски с украинскими словами вперемешку. Пар вырывался у него изо рта, замерзал и превращался в сосульки. Они висели на бровях, на усах, в носу. Клубы пара поднимались над толпой и застывали. А люди в нижнем белье и босиком стояли и стояли...

И один раз приговоренный к казни через повешение не выдержал и крикнул: «Давай, сука! Чего тянешь!»

Толпа загудела. Защелкали автоматы... И вдруг над толпой раздался высокий голос: «Сыночки ж мои риднэньки! Быйтэ их, гадив! Мий сыночок на хронти...»

Она еще что-то кричала, но ее уже отталкивали в сторону. Раздалась автоматнаяочередь. Все смолкло. Стояла тишина.

Как только казнь бывала совершена, немцы быстро, прикладами в спину, разгоняли людей. Они боялись всяких бунтов, выступлений массы.

Я не могла смотреть, как выбивают скамейку и человек беспомощно бьется. Первый раз я еще ничего не знала. Я не знала, что такое «казнь через повешение». И смотрела на все с интересом. Тогда мне стало нехорошо. Что-то снизу поднялось к горлу, поплыло перед глазами. Чуть не упала. Потом я уже все знала... Я боялась повторения того состояния. Я уткнулась лицом маме в живот. Но вдруг почувствовала, как что-то холодное и острое впилось мне в подбородок. Резким движением мое лицо было развернуто к виселице. Смотри! Запоминай! Эти красивые гибкие плетки, похожие на театральный стек, мне часто потом приходилось видеть. Их носили офицеры.

Тогда мне было шесть лет. Я все впитывала и ничего не забывала. Я даже разучилась плакать. На это не было сил. Тогда я росла и взрослела не по дням, а по часам.

«Мое взрослое детство», Людмила Марковна Гурченко, 1982г.

На днях решил пересмотреть старую добрую классику — «Мой добрый папа» 1970 года. Знаете, бывают такие фильмы, которые в детстве казались просто «картинкой про войну», а когда пересматриваешь их в сознательном возрасте, они прошибают до самого нутра. Это лента Игоря Усова, снятая по повести Виктора Голявкина, и если вы её пропустили — честное слово, вы многое потеряли.

Фильм идет всего чуть больше часа, но внутри умудряется уместиться целая жизнь. И это не преувеличение.

Почему фильм берем за душу?

Начну с самого главного — с Александра Демьяненко. Мы все привыкли видеть в нём вечного Шурика. Очки, нелепые ситуации, комедия... Но здесь он совершенно другой! Его папа — интеллигентный, добрый, местами даже комичный композитор, который живет в своем мире нот и гармоний. Но при этом он вызывает такое искреннее восхищение своей чистотой, что в какой-то момент ты перестаешь видеть в нем актера и начинаешь видеть родного человека. Это тончайшая драматическая работа, и мне, честно говоря, даже обидно, что его часто воспринимают как заложника одной роли. Хотелось бы, чтобы его персонажа в кадре было еще больше.

Второй важный момент — это атмосфера старого Баку. Тесные южные улочки, интернациональные дворы, где все живут одной большой (пусть и шумной) семьей, бесконечное гостеприимство... Смотришь и прямо чувствуешь этот запах моря, нагретого камня и свежего хлеба. Это тот самый «ламповый» мир, который мы безвозвратно потеряли.

Ну и, конечно, детский взгляд на мир. Вся история подана через восприятие маленького мальчика Пети. Это очень правильный ход. Здесь нет пафосных речей о подвигах, нет «плакатного» героизма. Есть жизнь, как она есть: сначала солнечная и беззаботная, а потом — суровая и тревожная, когда в город приходит война. Переход от счастья к беде показан настолько деликатно, что ты не замечаешь, как у тебя самого начинает стоять комок в горле.

И музыка... Ну, главный герой же композитор, так что мелодии тут пропитывают каждый кадр. Музыка здесь — не просто фон, а отдельный персонаж, который буквально ведет тебя за руку по эмоциям.

Давайте будем объективны, фильм не идеален для всех. Современному зрителю, привыкшему к динамичному экшену, сюжет может показаться фрагментарным. Это скорее набор эпизодов-воспоминаний, ярких вспышек из прошлого. Кому-то может не хватить четкого «стержня», но, если подумать, разве наша память работает иначе? Мы ведь тоже помним детство кусками.

Ещё один нюанс — специфика кино 70-х. Ритм неспешный, а игра детей порой кажется немного театральной. К этому нужно привыкнуть, настроиться на волну.

«Мой добрый папа» — это фильм-воспоминание. Он дарит то редкое чувство светлой печали, которое очищает. Я смотрел его и думал: как же мало сейчас таких искренних историй. Если у вас есть свободный вечер и хочется чего-то настоящего, а не «пластикового» — посмотрите. Согласитесь, иногда полезно вспомнить, что такое истинная доброта, пусть даже она и заканчивается грустно.