Правило номер один: никогда не смотри в зеркало просто так. Правило номер два: бойся черных поверхностей. Выключенная плазма. Витрина ЦУМа. Окно в такси. Случайное отражение убивает мгновенно. Ты мельком ловишь свой силуэт и вздрагиваешь — на тебя смотрит лоснящаяся, раздутая секс-кукла, которую покусал рой синтетических пчел. Алиса стала вампиром эстетической медицины. Ей противопоказан реальный мир. Узнать себя можно только дома, проведя ритуал. Включить кольцевую лампу на максимум. Стереть светом все тени намертво. Втянуть щеки так, чтобы они сомкнулись во рту. Замереть. Только прямой угол.

В полдень она выходит на улицу. Солнце стоит в зените, и ее верхняя губа — накачанная, вывернутая наизнанку, стремящаяся к носу — отбрасывает плотную, совершенно реальную тень на подбородок.

Она заходит в модный ресторан на Патриарших. Среда обитания.

Здесь пасётся целое стадо Ботоксодонтов. Конвейер иллюзий работает бесперебойно. У всех одинаковые скулы-наросты, способные резать стекло. У всех вытянутые к вискам «лисьи глаза», придающие лицам выражение вечного, немого удивления перед ценами на матча-латте. Они узнают друг друга не по словам. Они общаются телепатией парализованных мышц. Ни одна бровь не дрогнет. Ни один лоб не сморщится. Ботокс отрезал их лица от нервной системы, от мира живых. Они кивают друг другу идеальными, тяжелыми головами, как пластиковые болванчики в салоне такси.

Официант приносит коктейль. Трубочка. Враг номер один.

Алиса пытается обхватить ее губами, но губы больше не складываются в трубочку. Они живут своей жизнью, как два перекачанных спасательных круга. Она втягивает воздух, коктейль булькает и льется мимо. Яблоки она тоже давно не ест — укусить твердое означает рискнуть винирами, которые могут отлететь, как бильярдные шары, или сдвинуть тот самый блуждающий подбородок. Она питается пюреобразным пафосом и жидким снобизмом.

На ее Макбуке есть скрытая папка. Пароль. Еще пароль. Внутри — старые фотографии. Там улыбается девочка с мягким овалом лица, с неидеальным, чуть вздернутым носом, с живыми, искрящимися глазами. Алиса смотрит на нее и не чувствует ничего. Никакой связи. Это мертвая младшая сестра. Ее сбила фура эстетической медицины. Земля ей пухом.

Алиса закрывает ноутбук. Звонит мать. Алиса вспоминает лицо матери — покрытое сеткой морщин, живое, стареющее естественно. От одной мысли об этих морщинах Алису накрывает паническая атака. Ей кажется, что старение — это проказа. Грязная, заразная болезнь нищуков, которые не могут позволить себе SMAS-лифтинг.

По пути на свидание она останавливается на светофоре. Красный свет. В детской коляске сидит кусок еще не откалиброванной, живой плоти — младенец. Алиса решает бросить кость человечеству. Она пытается улыбнуться.

Нервный импульс ныряет под кожу и тут же тонет в парализующем море ботокса. Он отчаянно барахтается в синтетическом геле, натягивает полимолочные векторы и в итоге выдавливает на лицо жуткую гримасу ксеноморфа, у которого свело челюсть перед укусом. Это не улыбка. Это физическое воплощение скрежета пенопласта по стеклу.

Младенец замолкает. Его зрачки расширяются. Он набирает в легкие воздух и начинает орать так, будто увидел, как разверзлись врата ада. Мать в ужасе оттаскивает коляску. Алиса поправляет сумку Биркин и идет дальше. Фьють-свист.

Вечер. Свидание с Мужчиной Мечты.

Он идеален, как банковский счет. Они сидят за столиком, горят свечи, играет лаунж. Он говорит ей что-то невероятно смешное, искрометное. Это кульминация. Это момент, когда нужно выдать максимальную реакцию, показать, что она очарована.

Алиса смеется. Она заставляет себя рассмеяться в голос, широко, забыв про инструкции косметолога не напрягать среднюю треть лица.

Она открывает рот, мышцы натягиваются до предела. Натяжение. Сопротивление.

ХРУСТЬ.

Звук напоминает лопнувшую гитарную струну.

Внутри правой щеки с оглушительным внутренним треском рвется хирургическая нить Коги, державшая ее лицо на орбите идеальной симметрии.

Мужчина Мечты замирает с бокалом бароло в руке. Его глаза стекленеют.

Алиса чувствует, как гравитация, эта безжалостная сука, берет свое.

Идеальная архитектура рушится. Архитрав падает на колонны. Правая щека, лишенная арматуры, тяжело, как мокрый мешок с песком, сползает вниз. Угол губы ухает в бездну, опускаясь к подбородку. Глаз, который секунду назад был натянут к виску хищной лисицей, внезапно округляется и падает вниз, превращаясь в грустного бассет-хаунда.

Половина ее лица остается глянцевой маской высокомерия. Вторая половина стекает в сторону тарелки с карпаччо, как подтаявшее мороженое в вафельном рожке. Воспаленный филлер пульсирует, наливаясь красным под кожей.

Она сидит перед ним — Пикассо во плоти, кубизм в 3D, жертва конвейера, у которой сорвало болты. Мужчина Мечты медленно, не отрывая от нее полного первобытного ужаса взгляда, кладет салфетку на стол, встает и пятится к выходу, врезаясь в официантов.

Алиса остается одна. Она не может закрыть рот из-за сползшей губы. Она делает глубокий вдох.

Фьють.

Профессор кафедры хирургических болезней детского возраста им. Г.А. Баирова СПбГПМУ Диана Красавина – один из самых желанных докладчиков на международных научных конференциях, включая даже Европу, где россиянам далеко не всегда рады. В чем интерес организаторов, а в чем – наших ученых, как нас воспринимают на Западе, а как – на Востоке, что мы можем предложить стране и миру нового в лечении тяжелых детских патологий – обо всем этом мы успели поговорить с Дианой Александровной в перерыве между ее лекциями для ординаторов-неврологов второго курса СПбГПМУ.

- Вы недавно летали в Рим на научную конференцию. В качестве кого вы там выступали?

- Это был Всемирный конгресс неврологов, психиатров и смежных специалистов, а я там была председателем одной из секций по неврологии. Организаторов заинтересовали наши исследования в области терапии сиалореи у детей. Сиалорея – это патологическое неконтролируемое слюнотечение, вызванное избыточной продукцией слюны или нарушением глотания. Часто сопровождает неврологические болезни, такие как ДЦП, например. А вторая тема, которая также интересовала организаторов – терапия детей с тяжелой формой болезни Вильсона-Коновалова, в ходе которой развивается тяжелая мышечная ригидность по пирамидному и экстрапирамидному типу, даже язык в буквальном смысле слова скручивается.

- А откуда у вас такие пациенты появились?

- Ребенка с тяжелой формой болезни Вильсона-Коновалова в наш университет доставили санитарной авиацией из Кирова на отделение неврологии. В регионе были проблемы с диагностикой, наши специалисты-неврологи диагноз установили и оперативно приступили к лечению, потому что пациент был крайне тяжелый. У него буквально трещали кости от мышечной спастики (тяжелые дистонические атаки), ребенок очень страдал от болевого синдрома. И врачи отделения обратились ко мне.

- Как же вы лечили этих детей?

- Применяли ботулотоксин типа А, БТА, в качестве локального миорелаксанта. Я с 1998 года активно занимаюсь применением препаратов ботулотоксина у детей с неврологической и ортопедической патологией. Мы были первыми в России, кто применил препарат ботулотоксина в детской практике.

- Но разве ботулинотерапия не используется сейчас массово в мире?

- Конечно, но смотря для чего. Если вы используете ботулотоксин off-label, то есть как лекарственное средство по показаниям и иным параметрам, не упомянутым в инструкции по применению, то ваша клиническая статистика уникальна и востребована. Конечно, сам ботулотоксин известен с момента его выделения в 1895 году, но применять его начали только с 1972 года, причем в узкой области – для терапии спастичности мышц при косоглазии. Потом нашли еще применение, потом еще, потом стали широко применять в неврологии, урологии, ортопедии и конечно в косметологии. Сейчас ботулинический токсин называют «молекулой века» за результативность в терапии. Но каждое применение в конкретной области требует серьезных клинических исследований. Мы были одними из первых в России, кто применил многоуровневые инъекции ботулотоксина, БТА. Таких инжекторов, как мы, на всю страну было человек пять. Сейчас сертифицированных специалистов в России более тысячи, но мы-то были первыми, у нас опыт, клиническая статистика. Поэтому и приглашают на научные конгрессы и с интересом перенимают опыт.

- Для вас конгрессы тоже важны?

- В Италии, будучи председателем секции, я изучала и представляла доклады ученых на самые разные неврологические темы из Израиля, Испании, ЮАР. Конечно, я их все изучила как следует, ведь это буквально передний край медицинской науки. Например, коллеги из ЮАР там представили интереснейший доклад по лечению рассеянного склероза, болезни Паркинсона с проявлениями сиалореи. Ученые из ЮАР предложили лечение при помощи БТА, воздействующих на нейромедиаторы, которые, в свою очередь, воздействуют на слюнную железу. Раньше считали, что слюнная железа - это как бы некий мешочек, в котором продуцируется слюна. На самом деле там есть специальные клетки и ацетилхолиновые связи, которые там болтаются, как в море водоросли. Там они вырабатывают специальный нейромедиатор, который усиливает выработку слюны, особенно при ЧМТ, инфарктах мозга, ишемических повреждениях мозга. И вот, когда мы блокируем эту выработку, улучшается глотание, уменьшаются всякие осложнения, в том числе самые грозные - аспирационная пневмония. Это дает шанс нашим больным, особенно, если применение БТА будет уже в реанимации. Ну и плюс лечение ботулотоксином от спастичности.

- Это все в итоге как-то потом отражается в практических результатах?

- Конечно. Когда первые доктора провели такие линейные исследования, они представили их на конгрессе. А там всегда сидят представители крупнейших фармацевтических фирм. И они не просто сидят, а слушают, смотрят, записывают – где, что и как делается. И это дает толчок для начала проведения многоцентровых исследований. Ах, значит, в России купируют спастичность, сиалорею и боль при помощи ботулотоксина? Значит, приглашаем этих специалистов для проведения исследований. Так Педиатрический университет не раз входил во всемирные международные протоколы исследований. И в почетном списке ведущих научных учреждений, их всего восемь в стране, проводящих исследования по БТА, мы занимаем значимое место. Нас приглашают в страну инициаторов исследования, и мы едем на специальный митинг, нас там обучают, как проводить протокол, какой протокол наиболее результативен и будет использован, как исследовать, сколько слюны было, сколько стало, и так далее. Потом они формализуют протоколы уже для последующей статистики и публикации окончательных результатов. Потом исследования становятся базой для регистрации новых показаний у препаратов ботулинического токсина.

- И мы здесь будем первыми?

- И были и будем в числе первых, да.

- А где еще применяется ботулотоксин?

- В очень большом спектре заболеваний, в широчайшем диапазоне патологий. Например, помните пожар в «Хромой лошади»? Тогда тяжелых пациентов доставляли в Москву и Санкт-Петербург, лечили от тяжелой интоксикации и поражения головного мозга. Но, поскольку пациенты очень долго пребывали в коме, у них развивались тяжелые вторичные деформации верхних и нижних конечностей. Спастичность, стойкое непроизвольное повышение мышечного тонуса и болезненные спазмы способствовали этому. И вот наш, питерский доктор, предложил использовать ботулотоксин в больших дозах для уменьшения контрактур конечностей. И действительно, после выхода из комы после такой терапии, врачи уже не наблюдали у этих пациентов таких тяжелых дефектов. В институте имени Поленова я так вела пять больных. И получили результат.

- После Рима вас еще куда-то приглашали?

- Конечно. На следующем международном конгрессе, в Мадриде, по нейротоксинам у России была самая представительная группа врачей ботулинотерапевтов, 25 человек, из них десять профессоров. И доклады, как письменные, так и устные были очень интересные. Например, после использования ботулотоксина мы придумали проводить терапию специальным препаратом, который улучшает скольжение мышечных волокон, а не только купировать спастичность; даже патент получили. Еще создали первый атлас по УЗИ навигации и мышечному тестированию, чтобы не наугад делать инъекции, а под строгим ультразвуковым контролем. У нас много есть прекрасных, востребованных исследований, поэтому сейчас нас приглашают даже в США. Уже был предварительный онлайн брифинг.

- Никаких проблем с визами или полетами? Несмотря на все геополитические проблемы?

- Я вас, наверное, удивлю, но скажу – сейчас приглашений на международные конгрессы у нас стало больше, чем было несколько лет назад. Они серьезно мониторят наши научные журналы. Российская медицинская наука востребована в мире и никакие геополитические проблемы этому не могут помешать.

Наша справка

Красавина Диана Александровна — доктор медицинских наук, профессор, известный петербургский травматолог-ортопед, вертебролог, мануальный терапевт и остеопат. Она работает профессором на кафедре хирургических болезней детского возраста им. Г.А. Баирова СПбГПМУ, ведет активную клиническую практику и специализируется на детской хирургии, лечении позвоночника и спастичности, купировании нейропатической боли с применением ботулинотерапии.