Или:

"Атеисты это самые злые люди на Земле, потому что в них не живёт Господь"

Каждый раз, читая подобное, я искренне умиляюсь. То есть, получается, единственный тормоз, который мешает добропорядочному гражданину пойти крушить витрины, грабить соседей и отбирать у школьников карманные деньги — это страх перед гееной огненной и котлами? Серьезно?

То есть какие-то установленные 2000 лет назад (на самом деле больше) правила и ориентиры поведения могут поменять человека? Вряд ли, потому что человек всегда учится на своих ошибках и совершает их, сидит внутри него вера или нет значения не имеет.

Тут важно нечто другое. Никак не связанное со сверхъестественным свойство.

Веками нам внушали простую, как угол дома, конструкцию: вера равно мораль. Нет веры — жди беды. Но история, литература и банальный жизненный опыт показывают, что эта формула не работает. И вера не всегда спасает нас от величайших трагедий человечества, а вот наука или литература, где было немало атеистов порой творила чудеса.

Давайте обратимся к классике. Старина Вольтер — великий насмешник, философ и, между прочим, человек, веривший в Высший разум, но терпеть не могший церковную бюрократию, — очень метко сказал:

«Тот, кто говорит мне: "Верь так же, как я, или Бог тебя накажет", на самом деле говорит мне: "Верь так же, как я, или я тебя убью"».

И в этой ироничной фразе кроется вся суть. Истина до банального проста и оттого прекрасна: дело вообще не в том, носите ли вы крестик, полумесяц или значок с Дарвином на лацкане. Дело в самом сосуде.

Религия (или ее отсутствие) — это просто инструмент, линза, через которую человек смотрит на мир. А вот что именно он через нее увидит, зависит от того, что у него внутри.

Если в сердце человека живет желчь, обида на мир и желание самоутвердиться, он найдет этому оправдание где угодно.

Злой верующий будет использовать священные тексты как дубину. Он вырвет из контекста пару цитат и пойдет с упоением осуждать соседей, грозить всем карами небесными и делить людей на «чистых» и «нечистых». Он всегда найдет невидимых врагов только потому что они неверные.

Злой атеист вооружится научпопом, наденет маску интеллектуального превосходства и пойдет в интернет унижать «дремучих мракобесов», самоутверждаясь за счет чужой искренней веры. Но по сути так и будет толочь воду в ступе.

Они оба одинаково токсичны. Просто у одного в руках томик Докинза, а у другого — Писание. И часто оба бывают не правы.

Но ведь наш мир держится не на них! К счастью, хороших людей гораздо больше. Не на злых на язык комментаторах, у которых если что не по их, значит априори ошибка или глупость.

Я знаю потрясающих, светлых верующих. Их вера — это не агрессивные проповеди. Это тихое милосердие, это готовность налить чаю и выслушать, не осуждая. Для них Бог — это любовь, а не надзиратель с кнутом.

И я знаю потрясающих атеистов и агностиков. Людей кристальной честности, которые делают добро просто потому, что эмпатия — это часть нашей человеческой природы. Они переводят старушек через дорогу или спасают бездомных животных не ради плюсика в карму на Страшном суде, а просто потому, что животному больно, а бабушке тяжело. Они творят добро без надежды на райскую награду, и, согласитесь, в этом есть какое-то высшее, чистое благородство.

Если завтра всем научно докажут, что небеса пусты, нормальный человек не пойдет грабить банк. Он пойдет на работу, вечером купит хлеба, обнимет детей и покормит кота. Потому что мораль, сострадание и любовь существуют автономно от религии, как свет звезд существует автономно от того, молимся мы на них или изучаем через телескоп.

Думаю, что вы и сами это видите.

Человечность — это наш встроенный компас. Главное — не забывать его протирать от пыли собственных предрассудков, чтобы потом не отдуваться за ошибки, которые совершаешь в порыве эмоций.

А вы сталкивались ли вы с агрессией от «духовно просветленных» или, наоборот, с невероятным благородством от убежденных материалистов?

Тот коллега кстати как то пропал на неделю, а когда пришлось выломать его дверь, они нашли его в медитирующей позе.

Я втайне изучал его книгу целых три года, там было эдак 800 страниц. Могу сказать название, но только в ЛС, дабы не форсить это здесь. И то, что я понял, это пздц сломало мои мозги. Я понимал что отец не способен её понять, что усиливало моё самодовольство перед ним. Все его сказки это правда, на он даже сам в них не верит.

Например биография Тагмата Нигматулина, актёра фильма «Пираты 21 века». Его друзья хором и под запись утверждали что он «фокусник», и может двигать пачку сигарет «незаметно» для них. Его убили позже, за эти фокусы.

Смотрели фильм «Матрица»? Так что, кто нибудь после него пытался ёбаные ложки гнуть своей волей?

Самое ироничное... отец мне пьяным рассказывал сказки из этой книги, не зная что я её читал. И когда я ему впервые решился показать то, что выше его понимания, и предложил всё объяснить, он ответил: «я стар для этого и не смогу понять», а затем просто ушёл бухать, и всем рассказал что его сын «Особенный».

Если вы до сих пор считаете оккультизм «хуйнёй на вате», то я вас огорчу. Многие оккультные теории я проверял на практике, соблюдая хладнокровие и рациональность. Причина тому, что обычные люди этого не могут делать в том, что они не знают КАК. Я годами собирал этот пазл, чтобы научиться.

А кому то это даётся просто так, и я знал таких женщин, которые именуют себя «ведьмами». Они могут внушать настоящий страх своими способностями. Моя мать имеет такой «дар», но она наивная и не знает об этом. Вы бы смогли например из обиды заставить человека, с которым не контактируете облысеть за 2 дня, как в хорроре? ) А я с детства много чего видел, что сложно объяснить.

В нашем мире ведьмы считаются фантастикой, но они были всегда, те же Фессалийки в Греции, которых боялись, и которые раньше всех изучили циклы Луны. Ковены существуют во многих городах и по сей день, но там в основном остались очень старые и очень богатые дамы, жаждущие передать своё наследие. Я это знаю. И знаю что они умеют.

Тот же самый основатель современной медицины Теофраст Парацельс впервые подверг сомнению теории Гиппократа, отдал себя всего поиску смысла и делал невероятные вещи. Этого я и хотел для себя, если бы не этот примитивный капиталистический мирок, где есть одна лишь жажда денег, наживы и унижение тех, кто не похож на всех.

Мои знания никому не нужны, т.к люди ограничены только «официальной наукой», тем, что скажут умные дяди с репутацией. И вы часто друг перед другом занимаетесь пустой фаллометрией, никак не двигая сам процесс изучения. Хвалиться знаниями того же Сократа может каждый, но мыслить как он, это другое.

Загадка тут не в красоте образа, она довольно очевидна сама по себе. Загадка в избыточной технической точности. Зачем откровению так подробно описывать конструкцию обычного бытового светильника, вплоть до сорта оливы и стороны склона? Именно эта избыточность, а не сам факт сравнения Бога со светом, породила тысячелетнюю историю толкований, потому что каждая деталь требовала объяснения, а объяснить одну деталь означало вытащить за собой целое богословское или философское построение.

Прежде чем переходить к толкователям, стоит отметить одну вещь, которая показывает, насколько прямо этот образ был понят буквально, причём ремесленниками, а не богословами. На протяжении всего мамлюкского периода, с тринадцатого по шестнадцатый век, в Каире и Дамаске изготавливались стеклянные мечетные лампы, расписанные эмалью и позолотой, и подавляющее большинство из них украшалось именно этим стихом, выведенным синей или золотой вязью вокруг горлышка сосуда. Внутрь такой лампы наливали воду и масло, поверх плавал фитиль, и когда лампу подвешивали под потолком мечети на цепях, текст стиха буквально светился изнутри от огня, который он же и описывал. Сотни таких ламп дошли до наших дней и сегодня стоят в музеях Каира, Нью-Йорка, Дохи и Кембриджа, и в этом есть что-то почти головокружительное: метафора о светильнике стала надписью на настоящем светильнике, который освещал помещение, где эту метафору произносили вслух во время молитвы.

Самый ранний слой словесных толкований, тот, что восходит к ближайшим ученикам и сподвижникам, распадается на два направления почти сразу. Одно направление, связанное с именем Ибн Аббаса, читает стих космологически: свет Аллаха управляет небесами и землёй так же, как порядок звёзд управляет ночным небом, и вся ниша с светильником описывает устройство мироздания целиком. Второе направление переносит весь образ внутрь человека. По преданию, Ибн Аббас однажды спросил учёного Каба аль-Ахбара, как тот понимает этот стих, и Каб ответил, что речь идёт о сердце Пророка: ниша соответствует его груди, стекло соответствует его сердцу, а светильник соответствует пророчеству, вложенному в него ещё до рождения. Убайй ибн Кааб предложил третий вариант, более общий: ниша соответствует груди любого верующего, светильник внутри неё означает врождённую склонность к истине, а масло означает Коран и закон, питающие эту склонность, как масло питает огонь.

Деталь про оливу, которая "ни восточная, ни западная", толкователи почти единогласно прочитали как символ срединности. Дерево, получающее солнце целый день, даёт самое чистое масло именно потому, что не привязано ни к одной крайности освещения. По этой логике вера, о которой говорит стих, занимает такое же срединное положение между крайностями, которые приписывались соседним общинам, не уходя ни в одну сторону до конца. Здесь ботанический факт и богословская идея срослись настолько плотно, что спустя века уже невозможно сказать, какая из них появилась первой.

Сразу же за этим прочтением классические комментаторы делают характерную оговорку, которая показывает, насколько осторожно средневековое богословие обходилось со словом "свет" применительно к Богу. Сказать, что Аллах есть свет, было рискованно, потому что слушатель мог решить, будто сущность Бога исчерпывается физическим явлением, тем самым, которое можно отразить зеркалом или погасить ветром. Поэтому уже у ранних комментаторов появляется пояснение: Бог назван Светом не потому, что Его природа сводится к свечению, а потому, что Он совершенен как источник света для всего остального, примерно так же, как щедрого человека можно назвать "сама щедрость", не утверждая, что от него больше ничего не осталось. Позже эту же осторожную линию продолжит Фахр ад-Дин ар-Рази, известный тем, что в своём огромном своде толкований методично перебирал все возможные философские возражения против буквального чтения, прежде чем остановиться на варианте, не угрожающем единственности и непознаваемости Бога. Авиценна тоже оставил собственный комментарий к этой суре, читая пророческие символы через категории своей философии, активный разум и ступени познания, хотя его текст значительно более сухой и техничный, чем всё, что появится следом у мистиков. Это тонкое равновесие между метафорой и буквальностью станет главным полем битвы следующих восьми столетий толкований, и сам аят ан-Нур здесь оказался лишь частным случаем гораздо более широкого спора, который сотрясал исламское богословие задолго до Газали. Коран не раз говорит о "лике" Бога, о Его "руке", о том, что Он "восседает" на престоле, и каждое такое выражение ставило толкователей перед одинаковым выбором. Богословы рационалистического толка настаивали, что подобные слова следует читать исключительно переносно, иначе Бог превращается в существо с телом и органами, подобное Своим творениям. Богословы более осторожного, традиционалистского толка предпочитали другой выход: признавать слово как оно сказано, не уточняя, что именно оно означает применительно к Богу, и отказываться домысливать модальность за пределами того, что сказано напрямую, формула "без уточнения как". Слово "свет" попадало в ту же ловушку, что и "рука" или "лик", и именно поэтому осторожная оговорка ранних комментаторов о метафоричности света была не их личной причудой, а применением общего богословского протокола, выработанного для всех подобных выражений Писания.

И тут на сцену выходит Абу Хамид аль-Газали, и равновесие срывается в совершенно неожиданную сторону. Газали написал отдельный трактат, посвящённый именно этому стиху, под названием "Мишкат аль-анвар", "Ниша светов". Трактат состоит из трёх частей: первая разбирает само понятие света во всех его смыслах, физическом и духовном, вторая разбирает принцип символического чтения священного текста вообще, третья применяет всё накопленное к самому стиху и к хадису о семидесяти тысячах завес света и тьмы, отделяющих творение от Бога, причём, по словам этого хадиса, если бы завесы вдруг исчезли, сияние лика Божьего сожгло бы зрение всякого, кто на это посмотрел. В первой части Газали выстраивает рассуждение, поразительно близкое к теории зрения у Плотина, хотя нет уверенности, читал ли он греческий первоисточник напрямую или через арабских посредников: глаз обладает светом, но этот свет несовершенен сразу в нескольких отношениях, он не видит сам себя, не видит того, что скрыто завесой, не различает далёкое от близкого и путает движущееся с неподвижным. У сердца человека есть собственное зрение, разум, и оно избавлено от перечисленных ошибок глаза, поэтому заслуживает имени "свет" с большим правом, чем обычное зрение.

В третьей части трактата, там, где Газали наконец применяет всю выстроенную теорию к хадису о завесах, он выстраивает целую классификацию людей по тому, какая завеса отделяет их от чистого света истины. Одни закрыты исключительно тьмой, это те, кто вовсе не признаёт ничего стоящего за видимым миром. Другие закрыты смесью света и тьмы разной пропорции, в зависимости от того, какому ложному образу Бога они поклоняются, будь то небесные тела или собственные воображаемые представления. Третья группа, самая утончённая, закрыта уже не тьмой, а чистым светом, и парадокс этой группы в том, что её представители совершенно правы в признании единственности Бога, но останавливаются на промежуточной картине мира, например полагая, что движением небесных сфер заняты ангелы, которым Бог лишь отдаёт приказ, вместо того чтобы видеть прямое присутствие во всём без посредников. Эта тройная карта завес сама построена по логике стиха, свет внутри стекла внутри ниши, только теперь речь идёт не об устройстве лампы, а об устройстве человеческого неведения.

Дальше Газали делает шаг, который перевернул прежнюю осторожную оговорку с ног на голову. Прежние толкователи опасались, что слово "свет" слишком приземлит Бога. Газали утверждает прямо противоположное: реальным, неметафорическим светом является только Бог, а всё остальное, что люди называют светом, солнечный луч, зрение глаза, свет разума, заслуживает этого имени лишь по одолжению, в долг, в порядке убывающей подлинности. Чем дальше от поверхностного зрения и ближе к внутреннему сердцу человека, тем выше степень подлинности этого заимствованного света, но даже свет разума остаётся лишь образцом, слепком истинного Света, никогда не достигая равенства с ним. Иначе говоря, не Бога сравнили со светом ради удобства слушателя, а наоборот, всё, что обычно зовут светом, лишь притворяется этим именем, позаимствованным у единственного его истинного носителя.

Эта мысль не осталась кабинетным упражнением одного мистика. Через два поколения после Газали персидский философ Шихабуддин Сухраварди построил на похожем фундаменте целую философскую школу, ишракизм, философию озарения. Сухраварди соединил коранический образ с древнеиранскими представлениями о свете и с философией Авиценны и назвал Бога Нур аль-анвар, Светом светов. У него выстраивается иерархия светов убывающей интенсивности: каждый последующий уровень мироздания светится слабее предыдущего, как свет луны слабее света солнца, от которого луна заимствует своё сияние, и эта цепочка истечения продолжается без перерыва от первого, самого яркого Света до самых тусклых отражений в материальном мире. Через эту школу коранический образ светильника в нише перетёк в персидскую философскую традицию на века вперёд, вплоть до Мулла Садры в семнадцатом столетии, который соединит свет Сухраварди с собственной метафизикой бытия и сделает эту синтетическую конструкцию основой целой философской программы, дожившей до сегодняшних иранских семинарий.

Отдельной нитью через те же века прошла поэтическая линия. Джалаладдин Руми, сам не философ в строгом смысле, обращался к образу ниши и светильника в стихах достаточно часто, чтобы исследователи относили его к числу значимых толкователей этого аята, хотя у него образ работает не как философский аргумент, а как вспышка, мгновенно узнаваемая слушателем без всякого предварительного объяснения. Поэзия в этом смысле довершила то, что не могла сделать философия: образ ниши и светильника перестал быть аргументом, который нужно понять, и стал переживанием, которое можно почувствовать с первой строки.

Параллельно с философской и поэтической линией существовала собственная шиитская линия чтения этого стиха, не менее древняя. В шиитской традиции свет из аята ан-Нур связывается с особой доктриной света Пророка и света имамов, унаследованной от ранних преданий о том, что свет Мухаммада существовал прежде сотворения Адама. Восьмой имам Али ар-Рида, согласно сохранившимся комментариям, поясняет смысл стиха через идею руководства: свет здесь означает того, кто направляет обитателей небес и земли, и в шиитской рамке эта направляющая роль передаётся по цепочке от Пророка к имамам как непрерывная линия унаследованного света. Позже исмаилитские философы развили эту мысль в подробную иерархию света имамата, параллельную иерархии Сухраварди, но укоренённую не в космологии философов, а в идее непрерывного, преемственного духовного руководства.

Ибн Араби, ещё одна вершина этой традиции, подошёл к стиху со стороны собственной метафизики единого бытия. Если для него всё существующее представляет собой проявление единственной реальности, то стих о свете читается как утверждение этой же мысли иным языком: множество вещей в мире, от ниши до масла, суть разные степени проявленности одного и того же бытийного света, и то, что глаз видит как разные предметы, на уровне реальности оказывается игрой интенсивности одного источника.

Двадцатый век добавил к этой галерее ещё один, заметно более скромный по глубине пласт. В рамках широкого течения, которое в исламской учёности называют научным толкованием Корана, появилась привычка читать "свет" аята через понятия современной физики, через скорость распространения света, через спектр или через волновую природу излучения, выискивая в древнем тексте предвосхищение позднейших открытий. Подобные попытки вызывают у серьёзных историков толкования ту же осторожную реакцию, что вызвало бы у физика чтение оптики через мистическую поэзию: интерес к совпадению есть, доказательной силы почти никакой, потому что стих явно говорит о свете как о духовном и нравственном явлении, а не как о потоке фотонов, и подгонка под современную терминологию рискует заслонить именно то богатство толкований, прежних, многослойных и внутренне спорящих друг с другом, которое и составляет настоящую историю этого аята.

Стоит остановиться и взглянуть на всё это нагромождение толкований с некоторого расстояния, потому что именно отсюда видна общая закономерность.

Удивительно не то, что за полтора тысячелетия стих обзавёлся десятками несовпадающих прочтений. Удивительно то, что почти все эти прочтения не отменяют друг друга, а вкладываются одно в другое, совсем как сама конструкция стиха, где светильник стоит внутри стекла, а стекло внутри ниши. Космологическое чтение Ибн Аббаса не противоречит психологическому чтению Каба аль-Ахбара, оно лишь описывает другой этаж той же постройки. Осторожная богословская оговорка о метафоричности света не противоречит дерзкому ходу Газали, она лишь меняет направление стрелки: либо свет служит снисходительной метафорой для Бога, либо весь видимый свет служит снисходительной метафорой, позаимствованной у Бога. Шиитская доктрина света имамов и философская иерархия Сухраварди вышли из разных корней, духовного предания и греческой философии, но обе говорят об одном и том же убывании яркости по мере отдаления от первого источника.

Настоящий нерешённый спор, который тянется через все века толкований и не закрыт по сей день, лежит глубже частных школ. Вопрос в том, можно ли вообще говорить о Боге собственным, неметафорическим языком, или человеческая речь способна лишь занимать слова напрокат у видимого мира и прилагать их к Богу с оговоркой, что сходство тут условно. Аят ан-Нур, по случайности или по замыслу, устроен так, что отвечает на этот вопрос обоими способами одновременно, и именно поэтому одна короткая фраза о светильнике в нише продолжает питать богословов, философов и мистиков спустя четырнадцать столетий после того, как была впервые произнесена, и продолжает гореть в буквальном смысле слова на стенках музейных витрин, куда попали те самые мамлюкские лампы.

В следующих очерках этого цикла будет интересно поставить аят ан-Нур рядом с другими великими образами света в религиозной истории: с солнцем из платоновского государства, с неоплатоническим истечением света из Единого у Плотина, на которого, как мы видели, опирался сам Газали, и с формулой апостола Иоанна о том, что Бог есть свет, чтобы увидеть, где эти традиции независимо пришли к похожим решениям, а где разошлись настолько далеко, что внешнее сходство образа скрывает совершенно разные представления о природе божественного.

Продолжение следует.