Здравствуйте!

Я знаю, как этот человек популярен в сети у защитников "тонких миров" и фанатов книг по типу "подсознание может всё". Сколько она сделала для науки и какие книги написала. Как часто её цитируют люди, которые пытаются «оправдать чудо», мол, если выдающийся ученый говорит, то кто ТЫ такой. Тем интереснее для вас будет сегодняшний материал, ибо это классический пример, когда большая трагедия переламывает в человеке все достижения прошлого.

Наталья Петровна Бехтерева — одна из самых выдающихся нейрофизиологов в истории России. Академик, автор около 400 научных работ, создательница методов долгосрочного вживления электродов в мозг человека, первооткрывательница «детектора ошибок» — механизма, которым мозг отслеживает и исправляет ошибки в собственной работе. Человек, который полвека посвятил изучению самого сложного объекта во Вселенной.

И тот же человек в последние годы жизни говорил о «тонком мире», о том, что сознание может существовать отдельно от мозга, и давал интервью на темы, которые с точки зрения её же собственной науки выглядели откровенной мистикой.

Что произошло? Как великий учёный скатывается в псевдонауку?

Эта история не об обвинениях. Она о том, как устроен человек — даже самый умный. О том, что перед некоторыми травмами критическое мышление отступает. И о том, что научная степень не защищает от желания поверить в невозможное.

Все мы люди и мы слабы перед линией судьбы, которая может переломиться в любой момент. Или свернуть в другое русло.

Сирота, которая выжила

Начнём с того, о чём редко говорят, когда пишут о Бехтеревой.

Она родилась в 1924 году. Её дед — знаменитый психиатр и невропатолог Владимир Михайлович Бехтерев, чьё имя до сих пор носят институты и улицы. Её отец, Пётр Владимирович, был инженером и изобретателем. Мать, Зинаида Васильевна, — врачом. Наталья росла в интеллигентной семье, в окружении книг и учёных разговоров.

В 1938 году её отца расстреляли. Мать отправили в лагерь — восемь лет Мордовских лагерей. Наталье было 14 лет. Она осталась сиротой.

Это не просто биографический факт. Это травма, которая не проходит никогда. Потеря родителей в подростковом возрасте, когда ты не понимаешь, за что их забрали, когда ты ничего не можешь сделать — это рана, которая остаётся на всю жизнь.

Бехтерева выжила. Выучилась. Стала учёным. Но та девочка, которая потеряла родителей, — она никуда не делась. Она просто ждала.

Что она открыла

Давайте поясним раз и навсегда. Для человека, который хочет заниматься наукой, самое важное не «ощущения» или «видения» — здесь главную роль играет проверяемость и повторяемость опыта и доказательная база. На протяжении всего своего существования наука борется с шарлатанами, которые своими громкими заявлениями не раз волновали мысли людей. Играя на желаниях, чувствах и страхах, псевдонаука то заявляет, что открыла тонкий мир, то способ связаться с умершими.

В науке Бехтерева была безупречна.

Она разработала метод долгосрочного вживления электродов в глубинные структуры мозга — это позволяло изучать работу нейронов в режиме реального времени, не только во время операции, но и недели спустя. Она открыла «детектор ошибок» — зону мозга, которая активируется, когда мы делаем что-то не так, и подаёт сигнал на исправление. Она создала Институт мозга человека РАН в Санкт-Петербурге — один из ведущих центров нейрофизиологии в мире.

Её работы цитировали коллеги по всему миру. Её уважали. Она заслужила это уважение делом.

И вот несколько её цитат — чтобы понять, кем она была в лучшие свои годы:

«Судьба — это в основном человек».

«Мозг требует творческой деятельности. Сравните город, в котором живут люди, действует инфраструктура, горят огни, — и заброшенную деревню, где осталось несколько стариков. Мозг работает так же».

«Человеку свойственно искать радость — это неназванный биологический инстинкт выживания».

Это слова учёного, который видит мир ясно. Материалистично. Без иллюзий. Позже эта картина напрочь изменится.

Когда начался поворот

В последние годы жизни — Бехтерева умерла в 2008-м, в возрасте 83 лет — она стала давать интервью, в которых говорила вещи, несовместимые с её же собственной наукой.

О «тонком мире», который существует параллельно физическому. О том, что сознание — это не функция мозга, а нечто, что может существовать без него. О том, что душа переживает смерть тела.

Ни одного доказательства или проверяемого опыта она не предоставила. Она просто говорила то, что ощущала, а это в науке не допускается.

Это не было религиозной верой в обычном смысле — она не говорила о Боге церквей. Это была вера в метафизическую реальность, которая якобы подтверждается её исследованиями мозга. Важно отметить, что она не скатилась в религиозную мишуру и не пыталась связать науку с библейскими чудесами. Всё это она по-прежнему отвергала, называя сказками кочевых народов востока.

Но это только на начальном этапе.

Критики указывали: ни одна из её научных работ не содержала доказательств существования «тонкого мира». Всё, что она публиковала в рецензируемых журналах, оставалось в рамках материалистической науки. Мистика была только в интервью.

Это интересно.

Что произошло? Почему человек, посвятивший жизнь изучению физического субстрата сознания, вдруг заговорил о его независимости от этого субстрата?

Точного ответа нет. Но есть гипотеза.

Травма, которая не проходит

Когда ты потерял родителей в 14 лет — не от болезни, не от несчастного случая, а от государственного насилия, которое ты не можешь осмыслить — ты всю жизнь живёшь с этим вопросом: почему?

Наука даёт ответы на вопросы «как». Но она не даёт ответов на вопросы «зачем». Она не даёт утешения. Она не обещает встречи с теми, кого ты потерял.

Религия обещает. Мистика — тоже. И Бехтерева решила, что найдёт ответы там.

Бехтерева делилась, что встречала явления, которые не укладывались в научные рамки. Например, ей снились вещие сны. Один из них предсказал арест отца в 1937 году, другой — смерть матери. Особенно её поразил сон, в котором умерший муж просил помочь с изданием книги, о которой она даже не знала. Об этом она рассказала в книге «Магия мозга и лабиринты жизни».

Всё это, конечно, происходило задним числом.

В поисках облегчения она обратилась к священнику — отцу Геннадию, настоятелю Софийского собора в Царском Селе. Бехтерева рассказывала, что после беседы с ним и посещения храма, где она поставила свечку перед распятием, внутри неё наступило умиротворение — это было «восстановление внутреннего мира». С тех пор молитва стала неотъемлемой частью её жизни: она молилась каждое утро и вечер, сравнивая это с базовыми гигиеническими привычками. Для неё молитва была не только религиозным ритуалом, но и практикой, очищающей ум и укрепляющей душу.

Интересно, что Бехтерева не противопоставляла веру науке. Она считала: настоящий учёный не должен отвергать явления только потому, что пока не нашёл им объяснения.

Когда человек стареет, когда смерть перестаёт быть абстракцией и становится близкой реальностью, желание поверить в продолжение становится почти непреодолимым. Особенно если ты всю жизнь изучал сознание — и знаешь, что наука пока не объяснила его до конца. Здесь любая интерпритация "продолжения" будет как бальзам на душу, включая религию.

Именно поэтому под старость люди становятся чрезмерно религиозными или начинают верить во всякую чепуху с экстрасенсами или магией. В науке даже есть определение этого термина магифренический синдром.

Этот термин используют, когда в мышлении человека доминируют идеи магического содержания, которые противоречат научным представлениям. Речь не просто о суевериях (они в той или иной форме есть у многих и в норме), а о том, что магические идеи становятся сверхценными или даже бредоподобными: человек полностью отказывается от рациональной проверки, эмоционально «зацикливается» на них, может строить всю жизнь вокруг эзотерических учений, вступать в секты, слепо доверять колдунам или целителям.

Иногда резкие сдвиги в убеждениях у пожилых связаны не с «новой верой как таковой», а с когнитивными нарушениями. При деменции могут страдать функции мозга, отвечающие за критическое мышление, анализ информации, различение реальности и вымысла. В результате человек может начать безоговорочно принимать странные идеи, которые в более здоровом состоянии отверг бы. Важно: это не «приобретение» новых взглядов в обычном смысле, а следствие того, что мозг хуже обрабатывает и оценивает информацию.

Бехтерева не была исключением. Она была человеком. С травмой. С надеждой. И с желанием встретить тех, кого потеряла в 14 лет. Родители, муж, сын...

Она не одна

Важно понять: это не позор и не обвинение. Это не признак слабости ума. Это признак того, что все мы с возрастом теряем ту самую нить скептицизма и здравого смысла, которая превосходно работала в молодые годы. Она слабеет у всех, разве кроме тех, кто посвятил себя этому всю жизнь. Простой же человек, живший обычной жизнью, чаще всего уходит в веру, потому что ему так удобнее пережить кризис возраста или потерь, которых к этому времени накопилось немало.

Примеров множество.

Лайнус Полинг — дважды лауреат Нобелевской премии, один из величайших химиков XX века. В последние десятилетия жизни он утверждал, что мегадозы витамина C лечат рак. Крупные клинические исследования показали: не лечат. Полинг отказывался признавать ошибку до самой смерти. Умер от рака в 93 года.

Люк Монтанье — Нобелевская премия за открытие ВИЧ. В старости стал утверждать, что ДНК излучает электромагнитные волны, которые можно записать на воду, и что гомеопатия работает. Коллеги называли это «научной трагедией». Никто не смог переубедить его на старости лет. Он был непреклонен.

Исаак Ньютон — создатель классической механики. Бóльшую часть жизни посвятил не физике, а алхимии и оккультизму. Искал философский камень, расшифровывал библейские пророчества, верил, что тайные знания древних превосходят современную науку.

Уильям Шокли — Нобелевская премия за изобретение транзистора. В старости ушёл в расовую псевдонауку, утверждал, что интеллект определяется генетически и что чернокожие уступают белым. Коллеги отвернулись от него.

Все они были гениями. И все они в какой-то момент свернули с пути науки лишь для того, чтобы доказать свои сумасшедшие теории, которые никак и ничем не могли подтвердить.

Что это значит

Это значит, что звание «учёный» не равно «всезнающий».

Человек может быть великим нейрофизиологом — и при этом ошибаться в вопросах, которые находятся за пределами его экспертизы. Он может открыть механизмы работы мозга — и при этом не понять природу сознания. Он может быть рациональным в лаборатории — и иррациональным перед лицом собственной смерти.

Да, так бывает. Помните присказку про «атеистов, которых в окопе нет», которую так часто любят цитировать верующие? В критические моменты жизни или опасности, которая грозит вашему существованию, мы готовы поверить во всё, что угодно, лишь бы ещё дольше задержаться на этой Земле.

И это нормально. Это и значит быть человеком, который не робот и не механизм, который работает безотказно, потому что у него нет чувств.

Бехтерева оставила после себя огромное научное наследие. Институт, который носит её имя, продолжает работу. Её методы используются до сих пор. Её открытия — часть фундамента современной нейрофизиологии.

Но её поздние высказывания о «тонком мире» — это не наука. Это желание. Желание найти смысл. Желание встретить тех, кого она потеряла в 14 лет и после. Желание поверить, что смерть — не конец.

Мы все это желание понимаем. И верующий, и атеист.

Но понимание не делает его правдой.

«Судьба — это в основном человек».

Наталья Бехтерева прожила жизнь, доказывая эту фразу. Она выжила после репрессий. Она стала учёным мирового уровня. Она создала школу. Она изменила нашу науку о мозге.

И в конце она оказалась человеком, который хотел верить в невозможное. Это никому не возбраняется, но не надо делать из этого человека эксперта, который якобы знает как оно ТАМ всё на самом деле, потому что он ученый.

На самом деле не знает никто.

Это не отменяет её величия. Это только показывает, что даже величие — человеческое.

Всем спасибо за внимание! Здоровья и здравомыслия!

(Отдельное спасибо за донаты и помощь проекту. Это помогает развитию канала и мотивирует на создание интересных материалов)

Источники: Википедия — биография Бехтеревой, репрессии родителей, научные достижения; Forbes Woman, РАС — вклад в нейрофизиологию, открытие «детектора ошибок»; Коммерсантъ, biomolecula.ru — критика поздних высказываний о мистике, примеры Полинга, Монтанье, Шокли; Wikipedia (English) — Isaac Newton’s occult studies, Linus Pauling vitamin C controversy.

Привет, мозгоисследователи! 📖 Представляете: у вас в черепе прямо сейчас кипит война. Не метафора — реальная схватка между отделами мозга. Об этом — взрывная книга «Мозг против мозга» от нейрофизиолога академика Святослава Медведева.

Кто автор? Легенда! Сын академика Натальи Бехтеревой, внук Владимира Бехтерева (да, того самого). Вырос среди пробирок и ЭЭГ-аппаратов — его детские игрушки были мозговыми имплантами. Пишет не как сухой учёный, а как сторителлинг-гуру, который видел всё своими глазами.

О чём книга? Это детектив про самый загадочный орган. Например:

Детектор ошибок — ваш внутренний «стоп-сигнал». Он шепчет: «Не трогай чайник!» или «Ты забыл ключи!», пока вы витаете в облаках. Именно он спас Черчилля от снаряда в WWII. Ломается — и вот вы уже 20 раз моете руки (спойлер: это лечится операцией на мозге).

Скрытые звенья — сенсационное открытие! Оказывается, 90% работы мозга невидимы для сканеров. Как метро под городом: вы его не видите, но без него всё встанет. Вот почему миф «мы используем 10% мозга» — полный бред.

Наркотики vs Мозг — жёсткий разбор, как вещества взламывают детектор ошибок. И да, некоторых пациентов лечили... уколом в мозг. Результат? 70% бывших наркоманов не возвращаются к зависимости.

Фишки:

ФМРТ-форель — мёртвая рыба, у которой «активировался» мозг на сканере. Учёные ржали, но это повод критиковать методы науки.

Почему гении тупеют после 40? Детектор ошибок с возрастом душит креативность. Хотите Нобелевку — торопитесь!

Как монахи Тибета силой мысли меняют температуру тела. И это задокументировано.

Книга — как диалог с безумным профессором: тут и истории про трепанацию черепа в каменном веке, и аналогии с танцорами (мозг не «коррелирует», а «ведёт» как партнёра), и жёсткая критика нейромодов.

Итог: Если хотите понять, почему вы принимаете иррациональные решения, как обмануть внутреннего цензора и при чём тут грецкий орех — это ваш must-read. Мозг никогда не был таким дерзким и... человечным.

- И сколько у тебя там этих булочек? - спросила Ю. наблюдая за тем как я увлеченно поедаю упитанного вида булочку с ветчиной и сыром.

- Много! - с блаженной улыбкой ответила я. Как тут не порадоваться, наконец - то несколько дней подряд я могла позволить себе начать день с чего-то вкусного. Да я понимаю, каша запускает желудок и все такое но уж извините, с меня хватило этой каши. Я честно пробовала запихивать ее в себя каждое утро, и каждый раз боролась с приступами рвоты. Я могу есть кашу, на самом деле, но она должна быть приготовлена прям идеально, потому что в детстве мне настолько осточертела бабушкина каша что на все что по оценке вкусовых качеств можно было оценить ниже пятерочки у меня выработался стойкий рвотный рефлекс.

Хотя мне нравилось ходить на завтрак, тем не менее. Мне нравилось в этом то что я чувствовала себя частью вот этого всего общества. Типа как походы в столовую в школе.

Обеды и ужины в принципе, всегда были съедобными. Правда я никогда не могла осилить на обед и суп и второе, поэтому либо ела суп либо сразу просила второе. Гороховый у них там был вполне ничего, поэтому когда был он, я ела суп. В один из дней, не помню какой, на ужин подавали очень странную фигню. Ну то есть, по отдельности блюда были вполне себе ничего, но когда я видела как на тарелку с бигусом плюхают сладкую творожную запеканку...мне кажется, так с едой нельзя)) Хотя в больнице ты понимаешь что либо ты сейчас поешь, либо еще 5 часов будешь сидеть голодным и поэтому ешь как миленький. Я правда все таки разделяла и запеканку клала на кусок хлеба и забирала с собой, чтобы съесть хотя бы не в прикуску) Не знаю, может повара у них закусывают бигус десертами но я так не могу, уж извините)

Но в целом, меня это все скорее забавляло чем прям, раздражало. Другие условия, непривычная обстановка, это всегда интересно. Правда в один из дней в компоте который пользовался большой популярностью, обнаружили дохлых гусениц...это было не очень приятно. С того дня я его больше не пила)

Был где-то третий день как раз с того момента как мне сделали укольчик. Мое состояние было стабильно депрессивным, я могла взять и расплакаться без причины..ну хотя как без причины, причина то была в принципе. Я уже совершенно не верила в то что здесь люди смогут мне помочь. Не говоря уже о том что я как - то особенно остро в стенах Бехтерева стала ощущать себя, как бы это сказать по-мягче...не такой как все) Вокруг меня были люди с вполне вменяемые, которых лечили от всяких там неврозов, психогенных болей ( как раз мою соседку по палате от них лечили). Никто из них не страдал такими  симптомами как я. Я чувствовала отношение ко мне людей. Да, на меня не тыкали пальцем и не кричали в след "о, местная поехавшая" но тем не менее я довольно часто ловила на себе тревожные взгляды, чуть что у меня тут же спрашивали все ли нормально, с тем самым выражением которое я уже насмотрелась. Жалость, смешанная с испугом и что-то еще...не знаю как описать.

Действия врачей так же не внушали мне доверия. Уже несколько дней прошло с момента как мне сделали ЭЭГ, но никто никаких комментариев мне не давал, хотя уже можно было начать делать выводы и проводить хоть какое-то лечение. Да, мне еще не сделали Эхо-сердца, но они ведь не думали что есть вероятность того что мои приступы вызваны проблемами с сердцем?

Возможно они просто боялись назначать мне лекарства пока не проверят что сердце у меня нормальное и я смогу перенести лечение без вреда для себя. Скорее всего, так и было, потому что иных причин медлить у них не было.

Учитывая мое состояние, день ничем примечательным не запомнился. Я была сонной, в отрыве от реальности, очень подавлена и в целом чувствовала себя одинокой и несчастной) В больнице я стала писать в тетрадь свои мысли и переживания, чтобы хоть как - то облегчить тот груз который порой давил на меня, но в эти дни описать свои чувства словами у меня не выходило.

Наступил вечер, было где то, наверное, часов восемь. Чувствуя усталость, я решила пойти умыться и лечь спать, хоть до отбоя и было еще два часа. Я помню как зашла в туалет, подошла к раковине, а дальше опять все как в тумане. Помню что украдкой бросила взгляд на окно.

Следующее мое воспоминание - я стою на подоконнике, окно распахнуто, я смотрю вниз на заснеженный асфальт. Какое то время я просто переваривала картину которая предстала перед глазами. Мозг будто бы медленно включался, и пока он включался, до меня медленно стало доходить что я делаю. У меня нет цензурных слов чтобы описать свои мысли в тот момент. Представьте что вы проснулись и видите что стоите на подоконнике у раскрытого окна. Если вы хотя бы немного знакомы с русским матом, в такой момент скорее всего реакция у вас будет несколько отличаться от банального "Надо же, какая неожиданность!"

В общем, сложив про себя весь трехэтажный, я поспешно спустилась с подоконника, закрыла окно и пару минут просто пялилась на себя в висящее рядом зеркало. Какая часть меня так сильно хочет причинить себе вред? Пусть мне уже и объясняли как это все работает, но когда это происходит с тобой, порой так сложно перестать удивляться происходящему. Каждый раз одни и те же мысли. Одни и те же вопросы. Как такое может происходить, если я люблю жизнь? Я получала удовольствие от нее даже когда работала на вонючем складе, весь день выполняя механическую работу. У меня столько стремлений и желаний, мне так все интересно. У меня есть любимый человек, в конце концов. Так почему же?

И тем не менее, психика человека - очень сложна. Я давно запретила себе винить себя за все это,потому что тогда можно окончательно рехнуться. Что-то во мне заставляет меня делать все это, но это не значит что я этого на самом деле хочу. И это самое страшное. Потому что лишаешься возможности доверять самому себе. И не денешься никуда от этого.

Более менее успокоившись, я направилась в палату. Я не стала никому ничего говорить. А смысл? Я все врачам рассказывала уже. И про неконтролируемые суицидальные наклонности, и про мои эти стремления погулять пойти незнамо куда. И что? Даже когда я заблаговременно предупредила мед-сестру, это никак не помогло, она все равно куда-то ушла и никто меня не остановил от того чтобы выйти таки на улицу. У меня это все в голове просто не укладывалось. При том что мне говорили что в Бехтерева очень сильно трясутся над своей репутацией они уже дважды допустили опасную для пациента ситуацию обладая полной информацией о том что может быть.

А самое обидное, кто был бы виноват в итоге? Если бы я таки выпрыгнула из окна? Конечно же я! Сразу бы налетели особо одаренные и (останься я в живых) стали бы мне рассказывать какая я дура, проблем не знаю, не о ком не думаю и вообще, в аду гореть буду. Суицид это же не православно. А то что я как раз таки и пришла за помощью к специалистам которые по идее с таким должны уметь работать, это херня. А самое страшное - такие речи могут задвигать и сами врачи. И вот тогда понимаешь что ты в полной жопе, если даже врачи не понимают что влиять на свое поведение когда у тебя психическое расстройство так же невозможно как и перестать истекать кровью усилием воли при ранении.

Короче, я промолчала про данный инцидент и решила надеяться исключительно на себя. Впрочем, как и всегда. Определенная часть самоконтроля была мне доступна, просто не на всех этапах развития приступа. На самых начальных я вполне могла понять что будет дальше и принять какие-нибудь меры. Предупредить кого-нибудь или попытаться самой справиться. Проблема была только в том что после транквилизаторов отслеживать свое состояние было очень сложно. Но благо, на следующий день мне уже стало лучше и я выдохнула. И решила что если ко мне еще хоть кто-нибудь подойдет с Феназепамом, Атараксом и прочей дрянью, я соберу вещи и просто свалю отсюда.

Лежа в кровати я думала о том как пока все складывается. Выводы напрашивались неутешительные. НИИ Бехтерева про которое мне столько всего говорили. Одно из лучших мед.учреждений не только в Питере, о котором слышали и в других городах. И что в итоге? Дважды уже возникла опасная для меня ситуация. И сказать спасибо за то что я все еще цела и невредима я могла только себе. Врачи же в упор не слышали меня,выводов будто бы не делали,при жалобах на полную оторванность от реальности колют транквилизаторы, чтобы видимо, вывести мою деперсонализацию на новый уровень. Задаешь вопросы - врач смущенно улыбается, мнется, однозначного ответа дать не может. Все это не вызывало никакого доверия. Я уж молчу о том что не было никакой попытки со мной поговорить чтобы понять что у меня в голове вообще делается. Я то думала что смогу с психологом там проработать некоторые мои психологические замарочки. В итоге я ее так и не увидела больше ни разу.

В общем, и рада была бы сказать что-то хорошее, думала выйду из Бехтерева другим человеком. Но какой там. Впрочем, не все так однозначно, но о дальнейшем расскажу в следующих постах.

На следующий день, после ЭЭГ, утром я встретила в коридоре лечащего врача. Она как обычно с улыбкой поприветствовала меня и стала расспрашивать как все прошло и удалось ли мне не заснуть. Я похвасталась тем что я не только не заснула, я еще и играла всю ночь! Получив заслуженную долю похвалы за такой подвиг, я пошла с врачем к заведующей, узнать что там с Холтером. В итоге что с Холтером было не ясно, либо сделают сегодня либо в четверг. Наказали мне шастать по отделению и никуда далеко не уходить, чтобы потом не искать меня. Да я и не собиралась собственно. Мне выходить куда - либо одной опасно и я уже твердо себе это уяснила.

В тот день я дочитала книгу. Это была самая странная книга что я читала. Одна моя подруга говорит что порой жизнь, или можно сказать, Вселенная, подает нам знаки. И вот в такие моменты как с этой книгой, мне сложно с этим поспорить. Из всего изобилия что там было, мне на глаза попалась именно эта - "Мех Форели". Не знаю что в ней такого было, но у меня сразу возникло ощущение будто бы эта книга прям для меня. Она была короткой и я подумала, почему бы и не почитать?

И вот надо же было взять именно ту книгу в которой описывалось, от лица главного героя, то как он медленно терял рассудок. Мне было неприятно это читать, порой я резко захлопывала книгу, но что-то заставляло меня продолжать. Думаю это то самое гипнотическое чувство, которое побуждает нас порой пялится на опасные вещи. Глаз не оторвать. Мне не нравилось и пугало то что чем дальше погружался главный герой в безумие, тем его внутренние рассуждения были схожи с моими порой. И так плавно происходили в нем эти метаморфозы..со стороны и не скажешь что человек сходит с ума. Закончилась книга на том что главный герой символически "воспарил над землей" под чем, разумеется, подразумевалось что от лишился разума окончательно. Вот значит как, подумала я. Вот так оно происходит? Теряешь связь с реальностью окончательно и все? Ни боли, не страданий больше? Нет, я так не думаю.

Мне не кажется что человек который рехнулся, не страдает и не испытывает ничего. Он же не умирает, сознание как было его так и осталось. Просто оно воспалено, человека мучают разные эмоции, чувства, ему больно и плохо. Я делаю эти выводы из того что я испытываю когда мне "сносит крышу". Пусть я и нахожусь в каком-то трансе и плохо реагирую на внешние раздражители, но внутри мне совсем не сладко. Это не описать так просто словами. Так что не буду и пытаться.

Я дремала после обеда когда в палату вошла заведующая с врачем. Я аж подскочила. Почему-то я очень стесняюсь спать при посторонних. К соседям по палате я уже привыкла, а перед врачами было как-то неудобно. Уж и не знаю, почему)

Пришли ставить мне аппарат Холтера. Довольно забавная штука, ходишь такой весь в электродах и проводах, с сумкой через плечо в которой болтается весомый такой каробас который регистрирует работу сердца. Мне дали задание поделать провоцирующие пробы - то бишь, побегать по лестнице пооджиматься там, все такое. Я стала морально готовить себя к этому. Во всех моментах в которых от меня что - то требовалось, я старалась выкладываться по полной и не халтурить, потому что от этого зависела чистота эксперимента.

Первая пробежечка далась мне на удивление легко. Через час я ее повторила. И все вроде было нормально и можно было бы резюмировать что вот, еще один тихий денек в стенах Бехтерева подошел к концу, но не тут то было...

Еще во время последней пробежки, когда я спустилась на второй этаж, я заметила знакомые "звоночки". Я уставилась на выход из НИИ и в голову вязким туманом начали просачиваться странные мысли. Я сделала пару неуверенных шагов в сторону выхода, потом резко мотнула головой, пытаясь избавиться от наваждения. Мне удалось вернуть контроль себе, и я поспешила обратно на отделение.

Поднявшись на третий этаж, я почувствовала себя хуже, сердце билось как бешеное, мысли путались. Я знала к чему все идет и дождавшись мед - сестру, предупредила ее что порой у меня бывают приступы "неконтролируемого чего - то" и что я могу взять и уйти куда-нибудь. Попросила приглядеть за выходом, и не давать мне никуда уходить. На лице мед-сестры отразилось легкое удивление, затем она улыбнулась и сказала мол, без проблем.

Тело плохо слушалось,все было как в тумане, но я приказала себе идти в палату и лечь. Если я отключусь или просто усну - все будет нормально. Когда проснусь, будет уже лучше.

Что было дальше - я не помню.

Помню урывками как спускалась по лестнице. Окончательно хорошо я могу вспомнить себя уже на улице. Было довольно холодно, но я не ощущала низкой температуры. Стояла в спортивном костюме и тапочках посреди дороги и пыталась вспомнить что мне тут понадобилось. Голову сдавливали тиски, в голове каша и какое - то животное ощущение..сложно описать. Чувствовала я себя не то ребенком не то запуганным зверьком. Из этой каши порой просачивалось мое "Я" которое в гневе вопрошало "да че за фигня то?!" и уходило куда-то обратно в недры подсознания. Мне не удавалось взять себя в руки и я просто стояла, обхватив голову руками и пытаясь прийти хоть к какому-то решению. Усилием воли я все таки заставила себе повернуться и тело нехотя повиновалось и побрело обратно в сторону выхода из Бехтерева. Там стояла одна из пациентов 9-го отделения и окликнула меня. Спросила, что я тут делаю одна и в одних тапочках. Я честно сказала что не знаю и что мне надо бы обратно на отделение.

С этой девушкой мы с последствии стали часто пересекаться и каждый раз когда мне становилось плохо на людях, она была в числе первых кто мне помогал. За что ей спасибо.

Она помогла мне вернуться обратно, рассказала мед-сестре что обнаружила меня на улице. Мне посоветовали присесть. Я послушно села и дальше начался какой-то совсем уже пиздец. Я помню что меня стал быть сильной озноб, я ничего не соображала, утратила возможность говорить, порывалась обратно к выходу, забивалась в угол, всяческий шарахалась от людей и врачей в частности...ну то есть, я не была агрессивной или буйной и меня можно было призвать к порядку, но поведение мое уже было очень далеко от адекватного. Все это время я пыталась вернуть контроль себе, всеми силами слушала то что мне говорят. Это было...тяжело. Как проще было бы просто отпустить поводья и позволить моего воспаленному сознанию творить что ему хочется. Но я не хотела себе этого позволять. Сдаться - это всегда проще всего сделать, но вот лучше ли?

Все это время девушка что привела меня, Н. сидела со мной и вместе с мед-сестрой всячески меня увещевала и успокаивала. В какой-то момент на меня накатила дикая усталость и я начала засыпать сидя на кушетке. К этому моменту подошел дежурный врач. Я помню что он мне говорил.

- Ну и что тут у нас? Успокойтесь. Вы меня слышите? Возьмите себя в руки. Ну вот вы же читаете тут целыми днями, все же у вас в порядке.

В его словах мне слышалось недоверие, укор. "Нет - нет - нет, я не прикидываюсь, помогите мне пожалуйста, я не понимаю что со мной" хотелось мне сказать ему. Но я не могла ничего сказать а лишь сжалась еще сильнее, пытаясь инстинктивно защититься от него.

Забавно что мне неплохо удается разбирать собственные реакции. В момент когда это все происходит, я разумеется, не могу проводить такой глубокий психо-анализ. Но потом уже, выуживая отдельные детали, вспоминая свои ощущения, это порой удается сделать.

В итоге врач, поняв что ничего от меня не удастся добиться, сказал что-то там про укол Феназепама. Я безропотно поплелась за мед-сестрой в процедурную. Что-то мне в этом не нравилось, хотелось их остановить, но почему я не могла вспомнить. Это потом уже, когда рассудок ко мне вернулся окончательно, я вспомнила слова Р.Д о том что мне не в коем случае нельзя транквилизаторы, потому что от них мои эти состояния будут усугубляться. Так же хочу заметить, что о том что у меня деперсонализация и что от транквализаторов она усиливается я говорила сотни раз специалистам из Бехтерева. Но после даже банальных обмороков они продолжали мне давать всякие Атараксы. Зачем после обморока человека, который и так еле ходит, успокаивать еще больше, я не знаю..в той ситуации я более менее могу понять почему они решили вколоть мне Феназепам. Чтоб срубить меня и предотвратить мои дальнейшие походы хотя бы на сутки. В итоге это вышло боком, но об этом позже.

Феназепам, ничего не могу сказать, штука классная. Мне как-то таблетки выписывали, так меня сваливала напрочь четвертинка. А тут укол...чтоб вы понимали, колят его буйным пациентам. А тут сонная, уставшая и ничего не соображающая я. В общем, отходила я от него дня три в общей сложности. Зато выспалась, это да. Однако в этот период я выпала из реальности окончательно. Я не могла уже даже читать, концентрации было ноль, я либо спала либо слонялась по коридору с отсутствующим видом. Суицидальные мысли внезапно подскочили, опасные идеи стали посещать мою голову с удвоенной силой.

На время пока я отходила от Феназепама, борьба за рассудок для меня стала уже постоянной. Борьба с подобными состояниями заключается в контроле, концентрации и силе воли. А все эти качества с концами вымываются из головы после транквилизаторов. Я говорила лечащему врачу что мне стало хуже после недавнего укола, но она никак не прокомментировала данную ситуацию. Видно было разве что, то что она стала немного по другому относится ко мне. Чаще в ее глазах мелькала неуверенность и растерянность. Она уже не делала попыток объяснить мои приступы желанием внимания.

После этого случая мед-сестер предупредили приглядывать за мной. Ко мне стал повышенный интерес, раз в три часа мне приходили мерить давление и стоило мне пройти мимо поста, меня всегда провожала пара настороженных глаз, зорко следящих куда собственно, я иду. Меня это совершенно не напрягало, напротив, так и должно было быть. Удивляло разве только то что они только сейчас все это будто бы внезапно поняли. Будто бы когда я говорила о своих этих приступах при поступлении и лечащему врачу, это воспринималось как шутка. И только после того как я реально чуть было не ушла непонятно куда, они стали бояться что я реально могу что-то вытворить.

Я надеялась что меня уже скоро отпустит и будет попроще себя контролировать, время действия Феназепама ограничивается примерно парой дней. Я надеялась что обойдется без приключений. Ага, как же.

После происшествия с обмороком в коридоре, утром меня позвали к заведующей отделения. Присутствовали там мой лечащий врач и собственно, заведующая. Они стали меня более подробно расспрашивать о об этих моих обмороках, что я ощущаю, как это происходит и все такое. Я говорила, они говорили, и в какой-то момент я вновь почувствовала знакомое ощущение жара в голове. Последнее что я помню - внимательный взгляд врача и фразу "может вам присесть?"

Пролежала я очевидно недолго, поскольку, придя в себя я была все еще в кабинете заведующей. Голова немного болела, все таки сложно совсем не удариться головой когда вот так падаешь. Меня усадили в кресло и о чем - то еще стали говорить, но я ничего не помню, если честно. Выйдя из кабинета, лечащий врач решила со мной еще пообщаться. И то что она сказала, оказалось для меня словно удар под дых. "Скорее всего, это истерические припадки...привлечь внимание...вы может и неосознанно.." Я слушала, кивала головой а сама думала "Ну нет..ну только не опять, почему вы все говорите одно и тоже? Меня уже лечили от этого..." Я постаралась обнадежить себя тем что это всего лишь первые предположения, до проведения всех обследований она все равно серьезно не хочет вдаваться в раздумья по поводу моего диагноза. И все же я спросила:

-Хорошо, если я хочу привлечь внимание,почему это происходит даже когда я одна дома?

Врач немного замялась и ответила что, вот поэтому - то мы и хотим проверить вас на эпилепсию, потому что неувязочка есть. Мысленно я понемногу начала хоронить свои надежды. Проще пройти все стадии осознания что тебе пиздец и выхода нет постепенно и заранее.

Ничего не хочу сказать про врача. Она явно старалась, просто..не ее это профиль был. Но тогда мы с ней об этом еще не знали.

После того как врач меня оставила, я начала мерно расхаживать по коридору, пытаясь взять себя в руки. Это не о чем еще не говорит. Ну сказала и сказала. Может она все таки поможет. Может, здесь все будет все таки по - другому. Но какая - то часть меня уже понимала - нет, не будет.

Прогрессия моего мрачного состояния пришлась как раз на субботу и воскресенье. Выходные дни в больнице, время весьма унылое. Ничего толком не происходит, врачей нет, даже уборщиц нет. Помнится, в самое первое свое утро в Бехтерева, я проснулась раньше всех и сидя в коридоре и читая книгу, с интересом слушала перепалку уборщицы с пациенткой из моей палаты, той самой которая показалась мне немного раздражительной. Она ругалась на уборщицу что та так рано пришла и вообще, хлоркой навоняли. Утро же выходного дня ничем никогда примечательным не выделялось.

Я вставала вместе со всеми к завтраку, делала вид что ем кашу, с виноватым видом отдавала ее обратно и шла бездельничать. Сконцентрироваться на чем-то полезном не получалось, я постоянно уходила в себя и свои мысли.

Я вспоминала все то хорошее что было. Вспоминала как жила у друзей. Потом как устроилась в тех-поддержку, как мы там катались на офисных стульях, когда отключили электричество и делать было нечего. Вспоминала работу в тире, улыбку той маленькой девочки и ее родных, когда мне удалось таки помочь ей сделать свой первый удачный выстрел...курсы гитары..свои проекты..и то что все это мне недоступно. Меня обуревала ярость, бессильная злость, желание прекратить все это. Я ведь не перестаю надеяться и от этого только больнее. Найти бы в себе силы просто сдаться, забыть, смириться что это все не для меня...принять тот факт что я ничего не смогу добиться. Но я не могу, упрямо на что - то надеюсь. Размышляя подобным образом, я испугалась когда поймала себя на мысли о том что очень ярко себе сейчас представила как открываю окно и выпрыгиваю из него. "Хватит размышлений на сегодня" подумала я и пошла обратно в палату. Да и тут всего лишь третий этаж, сводить счеты с жизнь она собралась, ага.

Я постепенно стала привыкать к моим соседям по палате. Первая, назовем ее М. Была женщиной лет 45-ти, довольно таки резкая порой и явно за словом в карман не лезла. Не особо стеснительная и запросто могла поделиться с желающими и не желающими своим мнением. С ней я решила вести себя осторожно и поменьше откровенничать.

Затем была И. С ней мне было попроще, хотя более активно мы стали общаться ближе к концу моего пребывания. У нее было довольно много замарочек и я ей искренне сочувствовала. С момента как меня отпустили из Бехтерева, лучше ей не стало.

Затем к нашей веселой гоп-компании присоединилась Н. Вот уж кого я могу выделить! Очень активная такая девушка, за словом в карман тоже не полезет, но в хорошем смысле. Как мне показалось, ее довольно сложно смутить и она единственная в нашей палате кто не боялся подкалывать М. Собственно, из бесед Н. и М. я поняла что не так страшна М. как я ее малюю.

Про Н. надо рассказать немного отдельно. Попала она к нам на 9-ое, психотерапевтическое отделение по одной очень интересной причине. У нее были боли в спине. После операции. Передвигалась исключительно с костылем. А теперь внимание - вопрос! Куда надо первым делом отправить человека с болями в спине после операции на этой самой спине? Правильно, надо бы ей голову проверить, боли по - любому просто "в голове"! Наблюдая за этим цирком в течении тех двух с половиной недель что я пробыла в Бехтерева, я очень сильно разочаровалась во всем) Ее лечащий врач откровенно не знал что с ней делать, назначал ей лошадиные по своей убойности препараты, от которых она только сутками спала, но боль как не проходила так и не проходила. Оно и понятно, с чего ей проходить??? Цензурных слов у меня как не было так и нет, чтобы описать свое отношение к данной ситуации. Приведу только лишь один пример отношения к ней врачей, который мне рассказала Н.

Собрали консилиум врачей по поводу ее болей. Все такие серьезные, заведующие, профессора, короче, светила медицины. И вот подается вперед заведующий отделением и говорит "трахать ее надо чаще чтоб спина не болела!" Понимаете да? Секса у девушки мало, вот спина то и болит! Н. поинтересовалась у врача не идиот ли он часом и на этом гениальных предположений больше не последовало.

Не поймите меня не правильно. Я уважаю врачей и их профессию. Но везде,в каждой области есть дебилы, врачи не все сплошь поголовно святые а их пациенты не все сплошь рассадник злобы и неуважения. Просто с врачей и спроса больше, потому что халатность врача = поломанная жизнь. Я как-то разговорилась на эту тему с мед-сестрой и она согласилась со мной. Сказала что сама в ужасе от того что некоторые ее одногруппники пойдут лечить людей, после того как на парах сидели в наушниках и плевать хотели на все. Но да хватит о грустном.

В ночь перед ЭЭГ мне надо было не просто не спать, надо было как можно больше играть в игры, чтобы мозг раздраконить окончательно. К данному условию я подошла максимально ответственно и с 12-ти до 5-ти утра играла в самое яркое что у меня было на планшете. В 5 я же просто физически не могла. Чтобы не уснуть, я начала ходить туда - сюда по коридору, потому что стоило мне сесть и я начинала засыпать. Выглядела я наверное ужасно, потому что когда мед-сестра проснулась и прошла на свой пост, она постоянно ко мне приглядывалась и спрашивала, все ли в порядке. Мне стали мерещиться то вспышки света то тени по углам. Обычное дело, если сутки не поспать. Кое как дотерпела до завтрака, и уже на пути к столовой, в надежде что еда немного меня взбодрит, я отключилась.

Когда я пришла в себя, мне помогли дойти таки до столовой чтобы хотя бы немного поесть. Потом стали готовиться к отправке меня на ЭЭГ.  Было видно что одну меня отпускать нет смысла, я не дойду, поэтому мне выделили сопровождение. Помотавшись по корпусам Бехтерева, выяснилось что ЭЭГ мне должны были делать в том что корпусе, этажом ниже.

Сама процедура была интересной. Сначала надо было час сидеть с закрытыми глазами но не засыпая. Это было тяжело, меня постоянно будто бы что-то било по затылку, я теряла равновесие, восстанавливала его и так до следующего раза. Но я все таки не уснула и смогла вытерпеть это испытание. Сидеть час и вообще не двигаться - не так то просто как может показаться. Мне помогло то что я одно время немного пробовала медитировать. Медитация, по сути своей, такое же балансирование между сном и бодорствованием (если говорить о самой простейшей) поэтому я просто сосредоточилась на своем дыхании и старалась не терять концентрацию.

После часа данной пытки, пришла врач чтобы с уложить меня спать на 4 часа, со всей этой мишурой на голове. Я была только за, сил уже не было никаких. Я довольно быстро погрузилась в сон, однако ровно через два с лишним часа проснулась от дикого недомогания. Дошло до того что я, впервые за всю жизнь, начала изо всех сил звать на помощь. Разумеется, с моим-то голосом, никто меня не услышал. Я пыталась уговорить себя потерпеть, но не смогла и после еще пары минут моих отчаянных, но слишком тихих призывов, сделала попытку встать. Тут уже ко мне зашли врачи, спросили че это я встаю, я им объяснила ситуацию. В надежде что мне станет лучше, я, в шапке с электродами, нетвердой походкой направилась в туалет. Там я немного пришла в себя, умыла лицо, и поразмыслив чуть чуть о том что это такое было, отправилась назад. Там меня снова подключили к аппарату мониторирования и я снова уснула. На этот раз проснулась я уже от прихода врача. Она сказала что надо теперь еще час посидеть с закрытыми глазами и не двигаясь. Ну думаю ладно, что ж делать.

Короче, когда это все кончилось я будто бы вышла в мир живых. Терпеть не могу ЭЭГ.

В этот день мы еще пообщались в лечащим врачем, я продолжила ей зудеть о том что не совсем понимаю как я могу привлекать внимание, "если я не хочу внимания и вообще" но мы с ней не пришли к консенсусу а остановились на том что нет смысла гадать пока не будут готовы все анализы.

Остаток дня прошел без каких либо приключений, чего нельзя сказать про следующий день.

Было около 12-ти часов дня. Я сидела на своей койке в палате, стараясь унять внутреннее волнение. Не выпадать из реальности, сконцентрироваться на том где я. Я чувствовала себя животинкой, которую внезапно вынесли из дома на улицу. Куда подевалось все мое упрямство, желание со всем справляться самой? Куда делось то чувство внутри меня, заставлявшее на любое испытание смотреть как на вызов, заставлявшее клясться себе снова и снова что ни одна неудача или трудность не имеют значения, я со всем справлюсь, меня не сломить? В ту минуту я чувствовала себя жалкой, слабой, боялась людей вокруг, мучительно хотелось домой.

Но это все было внутри, а снаружи можно было наблюдать девушку, спокойно сидевшую на кровати и смотрящую куда то в пространство, старательно избегавшую, тем не менее, встречаться с кем либо взглядом и при любом обращении прячущееся за неуверенной улыбкой, как бы говорящей "я вам зла не желаю, не трогайте и вы меня".

Да, за несколько недель у меня было время чтобы познакомится с собой поближе, пронаблюдать свои реакции. В больнице порой, мучаясь от побочных действий препаратов, делать больше нечего.

Ближе к 13-ти часам позвали к обеду. Я не особо хотела есть, меня все еще мутило, но я понимала что поесть надо, от голода мне лучше точно не станет.

- Первый день? - отрывисто и немного строго спросила меня женщина на раздаче еды.

Я кивнула головой, на что мне сказали что новичкам полагается только суп. Я молча взяла тарелку, размышляя над тем что именно могло привести к созданию подобной традиции. Хотя мне и было собственно, все равно.

Затолкав в себя где-то треть супа, я украдкой поставила ее на отведенное для грязной посуды место и поспешила ретироваться, боясь что меня начнут отчитывать за недоеденную еду. В последствии я узнала что в Бехтерева таким не страдали, но я этого тогда еще не знала.

Вернувшись в палату, я заняла свое место на койке и спряталась в телефон, как я это называла. Это когда делаешь вид что чем-то занят, лишь бы к тебе не обращались. Р.Д. советовала мне не бояться людей в больнице и наоборот, открыться, так как там все с такими же проблемами. Но я не могла себя заставить довериться кому-либо и старалась делать так чтобы людям было ясно - я не жажду разговоров по душам.

Чуть позже меня позвала к себе моя лечащий врач. Как я уже говорила, имен я называть не буду. К разговорам с врачами я уже привыкла, так что не особо боялась. Мне было любопытно. Мы с ней пообщались в итоге где - то минут 30. Она посчитала что прежде чем лечить мою психику, надо бы проверить, точно ли со мной все в порядке физически, при таких симптомах. Поэтому никакого лечения назначено не будет, пока я не пройду ряд исследований. Я спорить не стала. Пускай, им виднее.

Далее, ко мне в палату пришла местный психолог и пригласила на беседу. Тут я вконец обрадовалась, это ведь что-то новенькое! Мы прошли в комнату групповой терапии. Сели за стол, друг напротив друга. Я волновалась и выглядела наверное, немного забитой. Я старалась сосредоточить свое внимание на незамысловатых движениях пальцами, чтобы мое запуганное сознание не спешило уходить от реальности.

Психологом была молодая девушка, на вид очень приятная и постоянно улыбающееся. Мы начали с тестов на интеллект и он сходу не задался. Пришлось поведать что я не училась в школе, потому что многие примеры там были явно рассчитаны на людей которые учились. Услышав от меня данное откровение, бровь психолога украдкой дернулась вверх, улыбка стала чуть шире, глаза чуть расширились, но она взяла себя в руки и все с той же милой улыбкой стала аккуратно интересоваться как такое могло произойти. Я в общих чертах ей обрисовала ситуацию и мы продолжили.

Тесты были довольно интересные. В основном там были карточки. Порой надо было найти недостающий элемент, иногда собирать небольшую мозаику из вырезок, был тест где надо было логически продолжить историю и мой любимый - собирать из кубиков заданные узоры. Я запорола два последних.

На протяжении двух дальнейших дней она приносила мне в палату разные анкеты, чтобы я их заполнила. Было там про отношение к болезни, про то как я вела себя в трудных ситуациях и тд. Все это было очень интересно я исправно и максимально честно все заполняла, с нетерпением ожидая обещанной второй встречи с психологом. Ее так и не произошло. Почему? Я не знаю.

На ужин были довольно вкусные котлеты с пюре. к 17-ти часам я была уже дико голодной и сожрала всю тарелку, что со мной происходит крайне редко.

Прогуливаясь по отделению, мое внимание привлекло обилие разных книг. Все они были аккуратно расставлены в небольших шкафах и ассортимент был весьма богатый. Я нашла там нашего с Юрой любимого Пехова, потом рассказы Дафны Дю Морье и осталась крайне довольна находками. Собственно, первую неделю пребывания в клинике я в основном читала.

Подходило время сна, отбой там был в 22 часа. Я мысленно начала готовить себя к этой пытке. Засыпание стало даваться мне тяжело в последнее время. Тут ко мне подошла одна из моих со-палатниц.

- А ты что спать не ложишься?

-Эм..ну я вот скоро..

-А ты так и будешь всю ночь светить телефоном?

- Нет..

- А что ты не переодеваешься?

-...мне нехорошо и я хочу пока просто посидеть..

На этом диалог закончился. Про себя я сделала пометочку что с этой женщиной надо поосторожнее. Какая-то она раздражительная немного.

На удивление, я довольно легко уснула. Видимо сказалась усталость и общее напряжение. До этого я конечно попридавалась мыслям о том как здорово было бы сейчас быть дома. Но все, хватит ныть, одернула себя я. Все это на пользу, все это к лучшему.

В планах врачей было прежде всего проверить мое сердце и собственно, работу мозга. Поэтому было принято решение сделать мне видео-ЭЭГ с депривацией сна, эхо сердца и провести холтеровское мониторирование. Первым на очереди шло ЭЭГ. До него было еще несколько дней, и в ожидании процедуры я читала, осматривалась, пыталась рисовать в скетчбуке. С последним не особо задавалось.

В один из таких вечеров я впервые за некоторое время почувствовала знакомую дурноту и жар в голове. Сидя в коридоре и читая, я пыталась сделать вид что ничего не происходит. Иногда оно проходит само. Но довольно скоро стало понятно что само оно проходить не собирается, давящее чувство в голове лишь усиливалось, сердце начало колотится. Эмоционально я была спокойна, хотя меня и пугала мысль о том что я сейчас, наверное, отключусь и все это увидят. Я терпеть не могу когда это видят. Так, решила я, надо бы потихонечку пройти в палату и лечь. Если я отключусь лежа, все подумают что я просто сплю. Врачи и так знали про все мои жалобы, пугать персонал и пациентов лишний раз мне не хотелось. На пол - пути к заветной двери я почувствовала что все, я не дойду. Когда такое происходит, все еще есть шанс что мне удастся это перебороть. Это требует сильной концентрации и некоторых волевых усилий. Поэтому со стороны это выглядит так что я замираю и просто стою, уставившись в пол. Я приказывала себе снова и снова, соберись, нельзя, не здесь, ты не можешь мне диктовать где и когда мне падать, чертова болезнь. Однако,в какой - то момент я выдохлась. Момент падения я в принципе помню, а дальше все урывками.

Окончательно придя в себя, я увидела над собой лицо мед-сестры и какого-то дядечки. В этот момент он решил что я недостаточно в сознании и вылил на меня воду из бутылки. Мне помогли встать, мед-сестра измерила давление, которое в целом было нормальное и помогли мне дойти таки до палаты. Дальше я ничего не помню, по-моему я уснула как только моя голова коснулась подушки.

Оставалось совсем немного дней до ЭЭГ. Собственно, в следующем посте я расскажу про эту процедуру.