Самое весёлое во всей этой ситуации: Священники РПЦ говорят откровенную хероту (не все, ни в коем случае не оскорбляю чувства верующих - увидите это дальше) на аудиторию хотя бы относительно образованных людей и их гнобят. И мамы некой религии(ну просто некие мамы религии, мы же за феминизм, почему сразу отцы?) рассказывают откровенную хероту необразованному населению. Итог: одни расколоты и срутся и друг с другом, и с другими, а вторые(допустим готы), объединяются. Историю кто-то учил? Знает конец? А потом посты на Пикабу: беспредел бородачей(у бороды есть национальность? Тов. Майор, честное слово не разжигаю). Так одни срутся: и с властью, и друг с другом, а вторые объединяются. Разделяй и властвуй. Тысячи лет, а всё актуально.
Уже давненько пользуюсь АлиЭкспрессом. Покупаю по мелочи, довольно часто. и вот опять прикупил немного, приходит сообщение, что заказ пришёл, но указан другой адрес получения. Было 5post. А стало пвз вальбериз. Ну ладно думаю. Пошёл забирать. Там отсканировали кюаркод. И как в Простоквашино. Посылка пришла, но мы вам ее не отдадим. Потому что вы не являетесь клиентом вальбериз и у вас нет нашего приложения. если хотите получить то установите приложение, заведите вальбериз кошелек. И только тогда мы отдадим вам вашу посылку. Позвонил на горячую линию вальбериз. Там " это ваш актуальный номер телефона. Мы разберемся и сообщим." в переписке вообще ничего сказать не могли. Написал в поддержку АлиЭкспресс. И отказался от заказанных но ещё не доставленных заказов. Обещали разобраться.
Слушай, есть у меня одна история. Сижу я вчера на своей любимой лавочке, грею чай в пластиковом стаканчике, и тут такое кино разворачивается — круче любого сериала.
Выезжает из двора машина. Не машина, а филиал «Пятёрочки» на колёсах: багажник забит под завязку, на заднем сиденье горы сумок. Видать, люди с отдыха возвращаются — уставшие, довольные, но уже начинающие раздражаться. Потому что навигатор у них — мама парня, тётя Алла.
И вот представь: звонок. Голос в трубке как команда «Подъём!» в армии. Мама говорит голосом, который не терпит возражений: «Забери рассаду у Светки». Парень пытается возразить, мол, лето на дворе, какая рассада? А мама уже трубку бросила. Всё. Приговор.
Я сижу, грызу сухарик, и думаю: «Ну, сейчас начнётся квест “Рассада: Миссия невыполнима”».
Через час они подъезжают к дому Светы. Та выносит ящики с помидорами — не помидоры, а джунгли Амазонки. Стебли как моя рука, листья как у пальмы. Девушка берётся помогать. На неё водружают конструкцию из обрезанных пластиковых бутылок — пирамиду Хеопса, только с землёй. Она, бедная, карабкается по лестнице без лифта, а я смотрю и думаю: «Вот бы мне такую выдержку — я бы уже на третьей ступеньке лёг отдыхать».
И тут — бах! Один помидор решает проверить закон притяжения. Пум-пум-пум — летит по ступенькам вниз, как каскадёр в боевике. Отделался лёгким испугом и потерей пары веточек. А ступеньки стали похожи на карту сокровищ: земляной след до самого пролёта. Девушка ахает, извиняется, а Алла командует: «Дайте веник и тряпку! Сейчас всё замоем!» Света отмахивается: «Езжайте уже». Девушка желает ей хорошего отпуска. Света смотрит на неё как на инопланетянку и закрывает дверь. Я думаю: «Ну, хоть полицию не вызвали, и то хлеб».
Дальше — самая вкусная часть. Они выезжают со двора. Гаражи стоят как стены, проход узкий — только мышь проскочит. И тут навстречу — крузак. За рулём дед, который явно смотрел все серии «Форсажа» и решил показать мастерство. Уперся бампером в бампер и стоит. Не сдаёт назад, не шевелится. Парень вылетает из машины и орёт: «Места вагон!» Дед ему в ответ — бабка надвое сказала. Начинается «Битва за асфальт: Возвращение пенсионера».
Я на своей лавочке сижу, воркую с голубями и наблюдаю. Девушка спокойно смотрит на всё с пассажирского места. А вот Алле — беда. Её блокируют ящики с рассадой, снаружи гараж, дверь не открыть. Она пыхтит, как паровоз, пытается протиснуться к выходу — и всё без толку. Толкает сиденье девушки и шипит: «Выйди и помоги ему!» А та отвечает спокойно, как будто про погоду говорит: «Алла, они поругаются и разъедутся. Мужики — они как воробьи: подерутся и разлетятся. Я полезу — только хуже сделаю». Алла чуть не лопнула от возмущения.
А парень тем временем перешёл с крика на рык, как уставший медведь, и начал наступать на деда. Старик понял, что шутки кончились, заулыбался, выставил руки вперёд, как будто сдаётся в плен, сел в свой крузак и спокойно проехал. Парень сел в машину, молча, но дышит тяжело.
Алла ему с придыханием: «Сынок, ты цел?! Я хотела выйти и расцарапать ему лицо!» Парень выдыхает: «Мама, не надо. Это только всё усложнило бы». А я сижу и думаю: «Золотые слова. Вот бы все мамы так думали».
Доезжали они уже под монолог Аллы о том, как она с подругами «отстаивала честь» своих мужчин. Я слушаю издалека и улыбаюсь. В голове рисуются картины: Алла с веником наперевес, её подруги с тазиками — и мужики разбегаются в разные стороны.
А рассада, говорят, осталась дома и погорела на подоконнике. Вот так история: ни рассады, ни нервов, зато есть что вспомнить. И главное — никто не пострадал, если не считать помидора, который спустился по лестнице быстрее всех.
Вот так, дорогие мои. Выезжаешь за рассадой, а попадаешь в кино. И хорошо, что хоть без попкорна обошлись — я бы не поделился.
Ну что, может, нальёте за здоровье помидора? А то у меня чай уже холодный. 😄
Лето. Едем с парнем с озера. Везём свои и друзей вещи – багажник забит, на заднем сиденье горы сумок. Ему звонок от мамы. – Мама, ну какая в середине лета рассада? Не вырастет же ничего! Мы гружёные с девушкой с отдыха едем – куда эту рассаду в машину? На голову что ли? – Сыночка, Светочка (подруга его мамы) в отпуск уезжает завтра, – четко звучит обиженный голос. – А рассаду и в теплице до поздней осени можно держать. Или продам. Заедь. Он отнекивался как мог, но мать его (Алла) обладала свойством всегда присутствовать, когда чувствовала, что самка из другого племени (я, девушки до меня и после) была рядом с ее чадом. – Я уж где-нибудь, я уж как-нибудь... – Бросает трубку мама.
И вот мы у дверей Светочки. Берём пластмассовые ящики с переросшей рассадой, Алла добавляет мне на обрезки пластиковых бутылок с растениями ещё такие же сверху, делая пирамиду. Тяжело и неудобно. Еще и лифта нет. Я теряю равновесие, и одно растение предательски накреняется и по ступенькам пум-пум-пум вниз до пролёта. Помидор, или кто это был, уже не помню, отделался потерей пары веточек и листиков, даже ствол не сломал. Но оставил после себя земельный след на ступенях и пролете. – Ой, Светочка!!! Прости, нужно было мне самой брать – надёжнее бы было. Вынеси нам веник и совок, и ведро с тряпкой – мы сейчас всё уберём! Светочка оказалась доброй, отмахнулась, сказала: «Да езжайте уже». Я напоследок в качестве благодарности пожелала ей хорошего отпуска. Светочка недоуменно посмотрела на меня, потом на маму парня, и закрыла дверь. – Ой, сыночка, – я сегодня всё-таки сяду на заднем сиденье. Чтобы больше ничего не упало, а то у меня аж сердце обливается. – Алла посмотрела на меня. – А как стыдно перед Светой, что не убрался никто! Сумки все ужали в багажник маленькой иномарки. Рассада была на одном заднем сиденье и под ним, а с другой стороны села Алла. И вот мы выезжаем с очень узкого дворика. Прямо на выезде – гаражи, с одной и с другой стороны, а навстречу нам – крузак. Парень прижимается почти вплотную к гаражу, пропуская заезжающего деда. Но дед встал и показывает нам, мол, «назад сдавайте – не проеду». Парень ему показывает: «Места – вагон и маленькая тележка». Но старый чёрт упёрся рогами, не двигается, сигналит, а главное – сам не хочет сдавать назад, чтобы пропустить нас. И в какой-то момент обе водительские двери открываются, и парень уже орёт с дедом, кто как и насколько далеко из них нафиг пойдёт. Я просто на это смотрю, сижу на месте. В отличие от Аллы, которую блокировали джунгли справа, а слева она не могла протиснуться в щель приоткрытой двери – та упиралась в гараж. Со стороны парня этот гараж уже закончился – и он-то спокойно вышел. Алла пыхтела, и её пыхтение с каждым мужским возгласом становилось всё ритмичнее и ритмичнее. Пробовала она как-то переместить ящики и протиснуться через них – опять ничего не вышло. Оглядев, как её замуровали демоны, Алла толкнула моё переднее сиденье и взвизгнула: – Ну, вот что ты сидишь?! – А что вы хотите, чтобы я сделала? – опешила от толчка я. – Выйди и помоги ему! Или выйди и выставь рассаду – я сама выйду! – Зачем вам выходить? Сейчас поругаются и поедут. – Так вот какая ты! – зашипела она так, что у неё аж пузырьки слюней в уголках губ появились. – Вон, смотрите, – показываю я на Крузак, – там на переднем сиденье женщина. Она тоже не выходит. Мы с ней уже перекинулись взглядами: мол, сидим на местах. Мужики поорут и разойдутся. Если у этого шоу будут зрители – все затянется. – Не разойдутся! А если у него пушка и он моего сына убьёт! А ты сидишь и ничего не делаешь! – Я ничего сделать ему (деду) не смогу и без пушки – у нас весовая разная. Я не буду в это встревать без причины.
Тут раздаётся крик парня. Он перешёл на доходчивый рык и стал наступать на водителя крузака. Старик выставил вперёд руки, увеличивая дистанцию, стал отходить, заулыбался, сел в свой крузак и спокойно проехал мимо наших осуждающих взглядов. Парень так же сел в машину (не без матюков) и просто поехал дальше, пока мама его донимала: – Сынок, он тебе ничего не сделал?! Я себе места не находила! Хотела выйти и лицо ему расцарапать! – Не надо. Это бы всё усложнило. – Вздыхал парень. – Да я же помочь тебе хотела!
Доезжали мы под истории о том, как Алла и её подруги впрягались за своих мужиков и отстаивали их в спорах с другими мужчинами. С повторяющимся уточнением, что вот такими должны быть боевые подруги. Но я эти истории слышала иначе: мужики в тех историях закусывались между собой, и могли бы с миром разбежаться, если вообще закорешиться. Но подходили девочки заступаться за своих кавалеров, оскорбляя чужих. Чужие им отвечали взаимностью и оскорбляли уже их. После уже начиналась реальная драка, потому что их мужики не могли не заступиться за оскорблённых дам. Алла упивалась воспоминаниями. Мне потом ещё несколько раз передавались слова Аллы о моих ненадёжности и безразличии в критических ситуациях. Ну, а та рассада забылась дома по отъезду на дачу и погорела на окне. Это так, к слову.
В одну из самых популярных социальных сетей нам задали вопрос: «У соседа окна дома как пара глаз, которые видят мой двор как на ладони. Что делать? Биться или мириться?».
Кратко, но по делу разберем, где здесь нарушение, куда бежать и как законно отгородиться.
Шаг 1. Нарушил ли сосед нормы строительства?
Главный документ, который нас интересует, — СП 53.13330.2019.
Согласно пункту 6.7, минимальное расстояние от жилого дома до границы вашего участка (межи) должно быть не менее 3 метров.
При этом расстояние меряют от стены или цоколя, но если у соседа выступают элементы (крыльцо, эркер, свес крыши) более чем на 50 см — замеряем уже от них или проекции на землю.
Таким образом, первым делом берите рулетку и меряйте расстояние от стены (или от свеса крыши) до вашей межи. Если меньше 3 метров — это прямое нарушение градостроительных норм.
Шаг 2. Что можно требовать?
Если нарушение есть, вы имеете право на основании ст. 263 ГК РФ и ст. 40 ЗК РФ потребовать от соседа устранения нарушения. Через суд можно добиться:
сноса дома (крайний случай);
переноса строения на положенные 3 метра.
В подтверждение слов приводим также пример решения Кушвинского городского суда от 09.02.2022 по делу № 2-20/2022, где суд встал на сторону истца при аналогичном нарушении.
Шаг 3. Что делать, если расстояние соблюдено, но обзор все равно есть?
Многие юристы скажут, что если дом возведен законно, то смиритесь. Но мы подскажем хитрые способы, как огородиться. Закон не запрещает вам защищать свою приватность. Вот что можно сделать на своем участке:
Поставить забор (да, не дешево, но зато 100%-й вариант). В таком случае СП 53.13330.2019 (п. 5.1 и 6.2) рекомендует сетчатый или решетчатый забор высотой 1,2–2,0 м, чтобы не затенять соседей.
Высадить зеленую стену (дешево и красиво). Отступив от межи 1 метр, можно посадить туи, кипарисовики, липы или ивы. Плотная крона эффективно закроет окна даже двухэтажного дома.
Построить хозблок или беседку (всегда ждали случая, вот он и настал). На расстоянии 1 метра от границы вы имеете право возвести гараж, баню или беседку (это «другие хозпостройки» по тому же своду правил). Грамотно размещенное строение перекроет обзор без всяких скандалов.
Если вы всё равно ничего не поняли, то резюмируем алгоритм:
Замеряем расстояние от соседской стены/свеса до вашей границы.
Если < 3 м → фиксируем нарушение (фото, видео, план БТИ) и идем с претензией к соседу, затем в суд.
Если 3 м есть, а обзор напрягает → сажаем туи или ставим хозблок на своем законном метре от забора.
Не пытайтесь самовольно переносить забор на его сторону или ломать его постройки — это уже самоуправство (ст. 330 УК РФ). Действуем культурно и по закону.
Чацкий и Фамусов. Иллюстрация Михаила Башилова к комедии Александра Грибоедова «Горе от ума». 1862 год
Главный герой «Горя от ума» доказывает отцу своей возлюбленной, что старшее («героическое») поколение ничем не отличается от младшего, — и критикует всю систему отношений между дворянством и престолом:
Ч а ц к и й
Прямой был век покорности и страха,
Всё под личиною усердия к царю.
Я не об дядюшке об вашем говорю;
Его не возмутим мы праха:
Но между тем кого охота заберет,
Хоть в раболепстве самом пылком,
Теперь, чтобы смешить народ,
Отважно жертвовать затылком?
А сверстничек, а старичок
Иной, глядя на тот скачок,
И разрушаясь в ветхой коже,
Чай, приговаривал: — Ах! если бы мне тоже!
Хоть есть охотники поподличать везде,
Да нынче смех страшит и держит стыд в узде;
Недаром жалуют их скупо государи. —
Ф а м у с о в
Ах! боже мой! он карбонари!
Кирсанов и Базаров — о западной и отечественной науке
Спор Базарова с Павлом Петровичем Кирсановым. Иллюстрация Давида Боровского к роману Ивана Тургенева «Отцы и дети»
Первая стычка «отцов» и «детей»: обсуждение русских и немецких ученых перерастает в полемику о том, что важнее — наука или искусство:
«— Вы собственно физикой занимаетесь? — спросил, в свою очередь, Павел Петрович.
— Физикой, да; вообще естественными науками.
— Говорят, германцы в последнее время сильно успели по этой части.
— Да, немцы в этом наши учители, — небрежно отвечал Базаров. <…>
— Вы столь высокого мнения о немцах? — проговорил с изысканною учтивостью Павел Петрович. Он начинал чувствовать тайное раздражение. Его аристократическую натуру возмущала совершенная развязность Базарова. Этот лекарский сын не только не робел, он даже отвечал отрывисто и неохотно, и в звуке его голоса было что-то грубое, почти дерзкое.
— Тамошние ученые дельный народ.
— Так, так. Ну, а об русских ученых вы, вероятно, не имеете столь лестного понятия?
— Пожалуй, что так.
— Это очень похвальное самоотвержение, — произнес Павел Петрович, выпрямляя стан и закидывая голову назад. — Но как же нам Аркадий Николаич сейчас сказывал, что вы не признаете никаких авторитетов? Не верите им?
— Да зачем же я стану их признавать? И чему я буду верить? Мне скажут дело, я соглашаюсь, вот и все.
— А немцы все дело говорят? — промолвил Павел Петрович, и лицо его приняло такое безучастное, отдаленное выражение, словно он весь ушел в какую-то заоблачную высь.
— Не все, — ответил с коротким зевком Базаров, которому явно не хотелось продолжать словопрение».
Болконский и Безухов — о том, как жить
Вячеслав Тихонов и Сергей Бондарчук в роли Андрея Болконского и Пьера Безухова. Кадр из фильма «Война и мир» по одноименному роману Льва Толстого. Режиссер Сергей Бондарчук. 1965–1967 годы
Программный диалог князя Андрея и Пьера: первый — разуверившийся в любых объективных критериях скептик, другой — страстный филантроп:
«— <…> Жить только так, чтобы не делать зла, чтобы не раскаиваться, этого мало. Я жил так, я жил для себя и погубил свою жизнь. И только теперь, когда я живу, по крайней мере стараюсь (из скромности поправился Пьер) жить для других, только теперь я понял все счастие жизни. Нет, я не соглашусь с вами, да и вы не думаете того, что вы говорите. — Князь Андрей молча глядел на Пьера и насмешливо улыбался.
— Вот увидишь сестру, княжну Марью. С ней вы сойдетесь, — сказал он. — Может быть, ты прав для себя, — продолжал он, помолчав немного, — но каждый живет по-своему: ты жил для себя и говоришь, что этим чуть не погубил свою жизнь, а узнал счастие только, когда стал жить для других. А я испытал противуположное. Я жил для славы. (Ведь что же слава? та же любовь к другим, желание сделать для них что-нибудь, желание их похвалы.) Так я жил для других и не почти, а совсем погубил свою жизнь. И с тех пор стал спокоен, как живу для одного себя.
— Да как же жить для одного себя? — разгорячаясь, спросил Пьер. — А сын, сестра, отец?
— Да это все тот же я, это не другие, — сказал князь Андрей, — а другие, ближние, le prochain, как вы с княжной Марьей называете, это главный источник заблуждения и зла. Le prochain — это те твои киевские мужики, которым ты хочешь делать добро».
Иван и Алеша Карамазовы — о несправедливости мироустройства
Алеша и Иван Карамазовы. Иллюстрация Михаила Ройтера к роману Федора Достоевского «Братья Карамазовы». 1956 год
Средний (и самый рефлексирующий) из трех братьев Карамазовых открывает младшему свои заветные мысли: может ли мировая гармония строиться на страданиях детей — и не лучше ли вернуть Создателю билет в жизнь?
«— Не хочу гармонии, из-за любви к человечеству не хочу. Я хочу оставаться лучше со страданиями неотомщенными. Лучше уж я останусь при неотомщенном страдании моем и неутоленном негодовании моем, хотя бы я был и не прав. Да и слишком дорого оценили гармонию, не по карману нашему вовсе столько платить за вход. А потому свой билет на вход спешу возвратить обратно. И если только я честный человек, то обязан возвратить его как можно заранее. Это и делаю. Не Бога я не принимаю, Алеша, я только билет ему почтительнейше возвращаю.
— Это бунт, — тихо и потупившись проговорил Алеша.
— Бунт? Я бы не хотел от тебя такого слова, — проникновенно сказал Иван. — Можно ли жить бунтом, а я хочу жить. Скажи мне сам прямо, я зову тебя, — отвечай: представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им наконец мир и покой, но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь одно только крохотное созданьице, вот того самого ребеночка, бившего себя кулачонком в грудь и на неотомщенных слезках его основать это здание, согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и не лги!
— Нет, не согласился бы, — тихо проговорил Алеша.
— И можешь ли ты допустить идею, что люди, для которых ты строишь, согласились бы сами принять свое счастие на неоправданной крови маленького замученного, а приняв, остаться навеки счастливыми?
— Нет, не могу допустить. Брат, — проговорил вдруг с засверкавшими глазами Алеша, — ты сказал сейчас: есть ли во всем мире существо, которое могло бы и имело право простить? Но существо это есть, и оно может все простить, всех и вся и за все, потому что само отдало неповинную кровь свою за всех и за все. Ты забыл о нем, а на нем-то и зиждется здание, и это ему воскликнут: „Прав ты, Господи, ибо открылись пути твои“».
Доктор Самойленко и зоолог фон Корен — о человеческой натуре
Доктор Самойленко и зоолог фон Корен. Кадр из фильма «Дуэль» по одноименной повести Антона Чехова. Режиссер Довер Косашвили. 2010 год
Герои чеховской «Дуэли» обсуждают за обедом общего знакомого — непутевого, опутанного долгами и случайными связями Лаевского, который сравнивает себя с Онегиным и Печориным:
«— <…> Одним словом, мы должны понять, что такой великий человек, как Лаевский, и в падении своем велик; что его распутство, необразованность и нечистоплотность составляют явление естественно-историческое, освященное необходимостью, что причины тут мировые, стихийные и что перед Лаевским надо лампаду повесить, так как он — роковая жертва времени, веяний, наследственности и прочее. Все чиновники и дамы, слушая его, охали и ахали, а я долго не мог понять, с кем я имею дело: с циником или с ловким мазуриком? Такие субъекты, как он, с виду интеллигентные, немножко воспитанные и говорящие много о собственном благородстве, умеют прикидываться необыкновенно сложными натурами.
— Замолчи! — вспыхнул Самойленко. — Я не позволю, чтобы в моем присутствии говорили дурно о благороднейшем человеке!
— Не перебивай, Александр Давидыч, — холодно сказал фон Корен. — Я сейчас кончу. Лаевский — довольно несложный организм. Вот его нравственный остов: утром туфли, купанье и кофе, потом до обеда туфли, моцион и разговоры, в два часа туфли, обед и вино, в пять часов купанье, чай и вино, затем винт и лганье, в десять часов ужин и вино, а после полуночи сон и lа femme. Существование его заключено в эту тесную программу, как яйцо в скорлупу. Идет ли он, сидит ли, сердится, пишет, радуется — все сводится к вину, картам, туфлям и женщине».
Кирилл Лютов и Гедали — о революционном насилии
Иллюстрация Михаила Горшмана к сборнику рассказов Исаака Бабеля «Конармия». 1933 год
Повествователь «Конармии» пробует переспорить еврея Гедали — жертву времени, который не понимает, почему хорошее дело (смена власти) так тесно связана с плохим (жестокостью):
«— Революция — скажем ей „да“, но разве субботе мы скажем „нет“? — так начинает Гедали и обвивает меня шелковыми ремнями своих дымчатых глаз. — „Да“, кричу я революции, „да“, кричу я ей, но она прячется от Гедали и высылает вперед только стрельбу…
— В закрывшиеся глаза не входит солнце, — отвечаю я старику, — но мы распорем закрывшиеся глаза…
— Поляк закрыл мне глаза, — шепчет старик чуть слышно. — Поляк — злая собака. Он берет еврея и вырывает ему бороду, — ах, пес! И вот его бьют, злую собаку. Это замечательно, это революция! И потом тот, который бил поляка, говорит мне: „Отдай на учет твой граммофон, Гедали…“ — „Я люблю музыку, пани“, — отвечаю я революции. — „Ты не знаешь, что ты любишь, Гедали, я стрелять в тебя буду, тогда ты это узнаешь, и я не могу не стрелять, потому что я — революция…“
— Она не может не стрелять, Гедали, — говорю я старику, — потому что она — революция…
— Но поляк стрелял, мой ласковый пан, потому что он — контрреволюция. Вы стреляете потому, что вы — революция. А революция — это же удовольствие. И удовольствие не любит в доме сирот. Хорошие дела делает хороший человек. Революция — это хорошее дело хороших людей. Но хорошие люди не убивают. Значит, революцию делают злые люди. Но поляки тоже злые люди. Кто же скажет Гедали, где революция и где контрреволюция? Я учил когда-то талмуд, я люблю комментарии Раше и книги Маймонида. И еще другие понимающие люди есть в Житомире. И вот мы все, ученые люди, мы падаем на лицо и кричим на голос: горе нам, где сладкая революция?..»
Володя Макаров и Андрей Бабичев — о логике истории
Обложка романа Юрия Олеши «Зависть». 1929 год
Вообще-то, основные антагонисты «Зависти» Юрия Олеши — это «колбасник» Андрей Бабичев и поэт Николай Кавалеров, но даже в среде новых людей есть разногласия. В этой сцене советский супергерой Володя Макаров объясняет своему старшему приятелю Бабичеву, ради чего в действительности произошла революция:
«— Я думал, почему злятся люди или обижаются, — сказал он. — У таких людей нет понятия о времени. Тут незнакомство с техникой. Время — ведь это тоже понятие техническое. Если бы все были техниками, то исчезли бы злоба, самолюбие и все мелкие чувства. Ты улыбаешься? Понимаешь ли: нужно понимать время, чтобы освободиться от мелких чувств. Обида, скажем, продолжается час или год. У них хватает воображения на год. А на тысячу лет они не разгонятся. Они видят только три-четыре деления на циферблате, ползут, тычутся… Куда им! Всего циферблата не охватят. Да вообще: скажи им, что есть циферблат, — не поверят!
— Так почему же только мелкие чувства? Ведь и высокие чувства коротки. Ну… великодушие?
— Видишь ли. Ты меня вот послушай. В великодушии есть какая-то правильность… техническая. Ты не улыбайся. Да, да. Нет, в самом деле… я, кажется, запутался. Ты меня смущаешь. Нет, подожди! Революция была… ну, как? Конечно, очень жестокая. Хо! Но ради чего она злобствовала? Была она великодушна, верно? Добра была — для всего циферблата… Верно? Надо обижаться не в промежутке двух делений, а во всем круге циферблата… Тогда нет разницы между жестокостью и великодушием. Тогда есть одно: время. Железная, как говорится, логика истории. А история и время одно и то же, двойники. Не смейся, Андрей Петрович. Я говорю: главным чувством человека должно быть понимание времени».
Федор Годунов-Чердынцев и Кончеев — о русских писателях
Обложка первого полного издания романа Владимира Набокова «Дар». Нью-Йорк, 1952 год
Начинающий поэт и мэтр из последнего русского романа Владимира Набокова «Дар» выясняют, чего стоят русские писатели:
«— Видите ли, по-моему, есть только два рода книг: настольный и подстольный. Либо я люблю писателя истово, либо выбрасываю его целиком.
— Э, да вы строги. Не опасно ли это? Не забудьте, что как-никак вся русская литература, литература одного века, занимает — после самого снисходительного отбора — не более трех — трех с половиной тысяч печатных листов, а из этого числа едва ли половина достойна не только полки, но и стола. При такой количественной скудости нужно мириться с тем, что наш пегас пег, что не все в дурном писателе дурно, а в добром не все добро.
— Дайте мне, пожалуй, примеры, чтобы я мог опровергнуть их.
— Извольте: если раскрыть Гончарова или…
— Стойте! Неужто вы желаете помянуть добрым словом Обломова? „Россию погубили два Ильича“ — так, что ли? Или вы собираетесь поговорить о безобразной гигиене тогдашних любовных падений? Кринолин и сырая скамья? Или может быть — стиль? Помните, как у Райского в минуты задумчивости переливается в губах розовая влага? — точно так же, скажем, как герои Писемского в минуту сильного душевного волнения рукой растирают себе грудь?
— Тут я вас уловлю. Разве вы не читали у того же Писемского, как лакеи в передней во время бала перекидываются страшно грязным, истоптанным плисовым женским сапогом? Ага! Вообще, коли уж мы попали в этот второй ряд… Что вы скажете, например, о Лескове?
— Да что ж… У него в слоге попадаются забавные англицизмы, вроде „это была дурная вещь“ вместо „плохо дело“. Но всякие там нарочитые „аболоны“… — нет, увольте, мне не смешно. А многословие… матушки! „Соборян“ без урона можно было бы сократить до двух газетных подвалов. И я не знаю, что хуже, — его добродетельные британцы или добродетельные попы.
— Ну а все-таки. Галилейский призрак, прохладный и тихий, в длинной одежде цвета зреющей сливы? Или пасть пса с синеватым, точно напомаженным, зевом? Или молния, ночью освещающая подробно комнату, — вплоть до магнезии, осевшей на серебряной ложке?
— Отмечаю, что у него латинское чувство синевы: lividus. Лев Толстой, тот был больше насчет лилового, — и какое блаженство пройтись с грачами по пашне босиком!»
Воланд, Берлиоз и Бездомный — о том, есть ли Бог
Берлиоз, Воланд и Бездомный. Кадр из сериала «Мастер и Маргарита» по одноименному роману Михаила Булгакова. Режиссер Владимир Бортко. 2005 год
Советский редактор Берлиоз и поэт Бездомный встречают на Патриарших дьявола инкогнито и ввязываются в теологический диспут:
«— <…> Ежели Бога нет, то, спрашивается, кто же управляет жизнью человеческой и всем вообще распорядком на земле?
— Сам человек и управляет, — поспешил сердито ответить Бездомный на этот, признаться, не очень ясный вопрос.
— Виноват, — мягко отозвался неизвестный, — для того, чтобы управлять, нужно, как-никак, иметь точный план на некоторый, хоть сколько-нибудь приличный срок. Позвольте же вас спросить, как же может управлять человек, если он не только лишен возможности составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже за свой собственный завтрашний день? И, в самом деле, — тут неизвестный повернулся к Берлиозу, — вообразите, что вы, например, начнете управлять, распоряжаться и другими и собою, вообще, так сказать, входить во вкус, и вдруг у вас… кхе… кхе… саркома легкого… — тут иностранец сладко усмехнулся, как будто мысль о саркоме легкого доставила ему удовольствие, — да, саркома, — жмурясь, как кот, повторил он звучное слово, — и вот ваше управление закончилось! Ничья судьба, кроме своей собственной, вас более не интересует. Родные вам начинают лгать, вы, чуя неладное, бросаетесь к ученым врачам, затем к шарлатанам, а бывает, и к гадалкам. Как первое и второе, так и третье — совершенно бессмысленно, вы сами понимаете. И все это кончается трагически: тот, кто еще недавно полагал, что он чем-то управляет, оказывается вдруг лежащим неподвижно в деревянном ящике, и окружающие, понимая, что толку от лежащего нет более никакого, сжигают его в печи. А бывает и еще хуже: только что человек соберется съездить в Кисловодск, — тут иностранец прищурился на Берлиоза, — пустяковое, казалось бы, дело, но и этого совершить не может, потому что неизвестно почему вдруг возьмет — поскользнется и попадет под трамвай! Неужели вы скажете, что это он сам собою управил так? Не правильнее ли думать, что управился с ним кто-то совсем другой? — и здесь незнакомец рассмеялся странным смешком».
Штурмбанфюрер Лисс и Михаил Мостовский — о нацизме и коммунизме
Представитель Главного управления безопасности Третьего рейха пытается убедить заключенного концлагеря — старого большевика Михаила Мостовского — в том, что Гитлер и Сталин на самом деле единомышленники. Возможно, именно эта сцена и привела к тому, что роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» был арестован КГБ:
«— <…> На земле есть два великих революционера: Сталин и наш вождь. Их воля родила национальный социализм государства. Для меня братство с вами важней, чем война с вами из-за восточного пространства. Мы строим два дома, они должны стоять рядом. Мне хочется, учитель, чтобы вы пожили в спокойном одиночестве и думали, думали перед нашей новой беседой.
— К чему? Глупо! Бессмысленно! Нелепо! — сказал Мостовской. — И к чему это идиотское обращение „учитель“!
— О, оно не идиотское, вы и я должны понимать: будущее решается не на полях сражения. Вы лично знали Ленина. Он создал партию нового типа. Он первый понял, что только партия и вождь выражают импульс нации, и покончил Учредительное собрание. Но Максвелл в физике, разрушая механику Ньютона, думал, что утверждает ее, так Ленин, создавая великий национализм XX века, считал себя создателем Интернационала. Потом Сталин многому нас научил. Для социализма в одной стране надо ликвидировать крестьянскую свободу сеять и продавать, и Сталин не задрожал — ликвидировал миллионы крестьян. Наш Гитлер увидел — немецкому национальному, социалистическому движению мешает враг — иудейство. И он решил ликвидировать миллионы евреев. Но Гитлер не только ученик, он гений! Ваше очищение партии в тридцать седьмом году Сталин увидел в нашем очищении от Рема — Гитлер тоже не задрожал… Вы должны поверить мне. Я говорил, а вы молчали, но я знаю, я для вас хирургическое зеркало.
Мостовской произнес:
— Зеркало? Все, что вы сказали, — ложь от первого и до последнего слова. Ниже моего достоинства опровергать вашу грязную, зловонную, провокационную болтовню. Зеркало? Да вы что — окончательно обалдели? Сталинград вас приведет в чувство».
