Вы хотите столкновения? Вы его получите.

Друзья, я сейчас скажу страшную вещь. Ту, которую в приличном израильском обществе принято шептать на кухне, оглядываясь на соседей. Ту, за которую в Фейсбуке банят, а в реале — называют «нацистом» и «врагом еврейского народа».

Готовы?

Ультраортодоксы — это паразиты.

Да-да. Я сказал. Паразиты. Не «братья наши заблудшие». Не «дорогие харедим, с которыми у нас есть разногласия по вопросу субботних маршруток». А паразиты в самом прямом, биологическом и экономическом смысле.
Организм — Государство Израиль. Кровь — налоги светских. Армия — иммунная система. А харедим — это жирный, раздувшийся клещ, который впился в самое горло и сосет. Сосет годами. И при этом объясняет, что он — «мозг», а тело — это так, тупая обслуга.

Вы серьезно?

Раунд первый. Армия.

Я служил в резерве до сорока пяти. Танкист. Два месяца в году я надевал форму, ехал на юг или север и ждал, когда в небе засвистит ракета. Мои дети не знали, вернется ли папа в пятницу. Жена научилась спать с включенным радио.

А где был ты, Моше из Бней-Брака, когда я спал в грязи на границе с Газой?

Ты учил Тору. Ты сидел в кондиционированном колеле и спорил с реб Шмуэлем о том, можно ли в субботу вытирать задницу туалетной бумагой, если на ней есть тиснение (спойлер: тиснение — это «создание углубления», а создавать в субботу нельзя, поэтому лучше использовать влажные салфетки, но только без отдушки, потому что отдушка — это «доведение до готовности»).

Пока я был в окопах, ты умножал святые буквы.

А знаешь, что происходит, когда «святые буквы» встречаются с «кассамом»? Ничего. Буквы горят. А танки — нет. Танки стреляют.

И теперь вы, черт вас дери, получаете закон об освобождении от армии. Не «отсрочку». Не «условное». Полное, жирное, пожизненное освобождение. Потому что «Тора важнее».

Важнее, чем моя кровь?

Скажи мне это в глаза. Скажи, когда я вернулся с очередных сборов с седой бородой в тридцать пять лет. Скажи, когда моя племянница стояла на могиле своего парня, которого убила ракета в Ашкелоне.

«Тора защищает».

Нет, Моше. Не защищает. Мы защищаем. Мы, ослы. А ты сидишь на повозке и даже не говоришь спасибо. Ты требуешь, чтобы я вез быстрее. И чтобы дорога была ровнее. И чтобы кошерный обед ждал на стоянке.

Раунд второй. Деньги.

Тысяча девятьсот девяносто восьмой год. Я заканчиваю университет. Инженер-программист. Первая зарплата — 8000 шекелей. Я отдаю 2000 налогов. Еще 1000 — национальное страхование. Еще 500 — муниципальные сборы. У меня остается 4500. На квартиру. На еду. На жизнь.

А в Бней-Браке парень моего возраста — его зовут, скажем, Исраэль — получает 3000 шекелей из бюджета. За то, что учится. Тридцатилетний мужик. Отец четверых детей. «Учится».

Чему? Как правильно плевать в субботу? (Нельзя плевать в общественное место, потому что плевок — это «сеяние», а сеять в субботу запрещено, даже если ты плюешь в асфальт).

Где деньги, Исраэль? Откуда они?

Они из моего кармана. И из кармана моего соседа, который водит автобус в субботу, потому что если он не повезет — старушка не доедет до больницы. И из кармана моей сестры, которая работает медсестрой в субботу, потому что в субботу люди тоже рожают и тоже умирают.

Мы платим. Вы тратите.

Вы — иждивенцы мирового класса. Вы сделали из тунеядства добродетель. Вы создали экономическую модель, в которой самый святой человек — тот, кто дольше всех не работает. Это какой-то антирекорд. Даже социалистические страны не додумались до такого. При коммунизме тунеядство было уголовным преступлением. У вас — религиозной заповедью.

Раунд третий. Политика.

У вас 18 мандатов. Восемнадцать. Из ста двадцати.

Вы шантажируете правительство. Вы ставите ультиматумы. «Или мы получаем министерство жилья, или мы валим все на хер, и идите на новые выборы».

И вы получаете. Министерства. Кресла. Бюджеты.

И что вы делаете с властью?

Вы запрещаете продавать хлеб в субботу. В городах, где большинство — светское. Вы затыкаете дыры в субботних маршрутах, чтобы автобусы не ходили. Вы пропихиваете закон, по которому изучение Торы приравнивается к военной службе. Не к «альтернативной». Не к «общественно полезной». К военной. Чтобы было не стыдно получать те же льготы, что у ветеранов.

Вы — воры. Не денег (хотя денег тоже). Вы воруете само понятие справедливости. Вы превратили сионизм — идею здорового, работающего, воюющего за себя еврея — в фарс. В клоунаду. В карго-культ, где главное — форма, а суть — пустота.

Раунд четвертый. Осел Машиаха.

Концепция «Осел Машиаха».

Вы ее придумали. Раввин Кук, благословенна его память, назвал светских сионистов «навозом ослика Машиаха». То есть — говном, на котором вырастет цветок истинного спасения. Мы — удобрение. Мы должны пахать, воевать, умирать — а вы приедете на готовенькое, когда Машиах придет.

Вот это честно. Спасибо, что сказали прямо.

Вы нас не уважаете. Вы нас презираете. Вы смотрите на нас как на животных, которые почему-то умеют включать компьютер и нажимать на кнопки ракетных установок. Животные с навыками. Полезные зверушки.

Но зверушка — не человек. У зверушки нет души. Поэтому с зверушки можно брать налоги, забирать ее детей в армию, облагать ее субсидиями — и не спрашивать.

Вы — наездники. Мы — ослы. Таков порядок.

А знаешь что, дорогой наездник?

Осел однажды лягается.

И когда ослы перестанут везти — а это уже происходит, посмотри на данные по эмиграции, посмотри на настроения молодежи, посмотри, кто уезжает в Берлин и кто остается — когда ослы скажут «нахуй, везите сами», твоя повозка не сдвинется.

Ты выпадешь из нее. И покатишься под гору. Без тормозов. Без резинок грамока. Без субботнего режима на духовке.

И тогда ты поймешь, что «святость» не измеряется в часах, проведенных над Гемарой. И что Бог, если он есть, смотрит не на то, как ты завязываешь шнурки в субботу, а на то, как ты относился к ближнему, когда тот строил ракету, пока ты строил бамбуковый забор.

Итог.

Я устал, Моше. Я правда устал.

Я не хочу, чтобы ты исчез. Учи Тору. Молись. Будь святым.

Но перестань кормиться мной. Перестань брать мои деньги, получать мою защиту и плевать в мою сторону.

Иди работать. Иди в армию. Иди в народ. Стань частью страны, а не паразитом на ее спине.

Или не иди. Оставайся в своем гетто, в своих черных шляпах, в своем мире, где собака в лифте — это философская проблема, а ракета над головой — «испытание веры».

Но тогда — не бери мои деньги.

Хочешь быть отдельным — будь отдельным. По-настоящему. Без финансирования. Без льгот. Без депутатов. Без права вето.

Посмотрим, как долго твоя святость продержится без моих налогов.

Я ставлю на осла. Осел хотя бы работает.
P.S. Если этот текст тебя оскорбил — отлично. Значит, попал. Если ты узнал себя и тебе обидно — может, пришло время не жаловаться в комментариях, а выйти из колеля и пойти работать. Хотя бы уборщиком. Хотя бы на полставки. Святость не вычитается из трудового кодекса. Наоборот, проверено: чем больше работаешь, тем меньше хочется спорить о резинках для белья.

P.P.S. Жду волну ненависти. Буду пить кофе и читать. В субботу. С включенным светом. И с большим удовольствием.