Ее энергетика ломает приложения!

Глава 22 Роги на разрыв

С Вованом мы сработались быстро,получился шикарный альянс. Впахивали как прокажённые. В тайге арифметика простая: хочешь, чтобы было что покурить и заварить — ебашь и не скули. Денег на руки нам не давали, заводили спецсчета, куда капала зарплата. Когда на выходные или праздники нас «снимали» в зону, мы шли в лабаз и отоваривались на всё заработанное. На одном хозяйском пайке по волоку ног не потянешь, а работа требовала живой силы.

Наша бригада шла в лидерах, на почетном втором месте. Первое место плотно держала бригада Дизеля — те вообще хуярили так, что «роги на разрыв». Мы не отставали. По летнику давали по 1000–1200 кубов в месяц, а по зимнику, когда болота схватывало, выходили на 1500–2000 кубов. Скучать было некогда, день пролетал в рёве дизеля и грохоте падающих стволов.

Бригада — это механизм из шести единиц: вальщик, толкан, два сучкоруба с топорами, тракторист и я чокеровщик. Зимой в штат добавлялся еще один персонаж — Топтун. Задача у него была дикая: идти впереди вальщика по пояс в снегу и обтаптывать каждый ствол, чтобы был подход. Сейчас вспоминаю — дичь полная, но тогда это было нормой. А пилы? Старые добрые «Уралы». Эта жужелица весит 16 килограмм, и как мужики умудрялись ими по 100 кубов за смену наваливать — до сих пор загадка. Стальные были люди.

Как-то в перерыве решил я витаминами заправиться. Думаю, пойду на болото, морошки пожру. Ушёл в сторону, хожу, хомячу — ягода крупная, вкусная. И тут боковым зрением замечаю что-то белое на кочке. Подхожу ближе, присматриваюсь... Груда костей. Одна — вылитая берцовая, человеческая.

Стою я посреди этого болота, и морошка мне сразу поперек горла встала. Посмотрел на кости, потом на свои руки. Думаю: «Ну его на хер, пока мои мослы вот так же кто-нибудь через тридцать лет не нашёл, пойду-ка я лучше на участок». Похавал, блядь, витаминов. Тайга вежливо напомнила, что здесь копить кальций можно вечно.

Вернулся к своим. На участке мужики прошаренные были — разузнал, что есть тропинка в деревню, километров 25 в один конец. По дороге — на десятку дальше, да и спалиться проще. Решил я, что пора расширять горизонты и осматривать окрестности. Сидеть на месте и ждать, пока лес тебя переварит — не по мне.

Глава 23 Архангельские яблоки

Перепел откинулся, и на его шконку в кабушет заехал парняга по кличке Орёл. Тишина в лесу стояла недолго — мы сговорились с Вованом рвануть в деревню, к цивилизации. Вован-тракторист эти тропы знал как свои пять пальцев: у него там пассия была заведена (он её потом, когда срок кончился, с собой увёз).

Схема была старая, проверенная: вечером идём на отметку к нашему «вечному арестанту»-менту, а потом возвращаемся и сооружаем на шконках макеты из одеял и тряпок. Если ночью кум решит заглянуть в окно — увидит мирно спящих работяг. А работяги в это время уже ломились медвежьими тропами через чащу. 25 километров — не крюк, когда впереди маячит свобода и нормальная еда.

В деревне пути разошлись: Вован ушёл к своей, а мы с Орлом отправились изучать местный колорит. Народ на Севере гостеприимный, души не чающий. Познакомились с парой, те сразу — за стол, в гости. Хозяйка, женщина с юмором, спрашивает: — Хотите архангельских яблок? Мы, городские дураки, радостно киваем: «Давай!». Она выходит в огород, возвращается и протягивает нам... репу. Мы стоим, хлопаем глазами, и тут доходит — какие, к черту, яблоки в архангельской тайге? Ржали долго, репа зашла за милую душу.

Дальше всё по классике: самогон, душевные разговоры и местная дискотека. Удивительно, но факт: на «большой земле» чужака на танцах сразу бы определили в замес с вероятностью девяносто процентов. А тут — все братаны, все свои. Видимо, близость тайги делает людей чище и проще.

Наутро Орёл, как человек ответственный, похмелился и двинул на участок — впахивать. Я же, со свойственным мне похуизмом, зажигал в деревне ещё три дня. Гулял на все деньги, пока похмелье не привело с собой умную мысль: пора возвращаться, а то ведь и искать начнут. Попрощался с гостеприимным народом и пошёл обратно полями-лесами.

Обратный путь дался тяжелее. Сушняк дикий, воды нет, ручьи как назло пересохли. Наткнулся на какую-то подозрительную лужу, напился из неё, вспоминая сказку про копытце и козлёночка, усмехнулся своей доле и попёр дальше. На участок зашёл тише воды — а там тишина. Вован, золотой человек, меня отмазывал всё это время: ходил на отметку к менту и втирал, что я в делянке на дальнем кордоне вкалываю, времени дойти нет. Прокатило. Так я пробил свою первую «дорогу жизни» в цивилизацию.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава 20. Портал в ГУЛАГ

Привезли нас по узкоколейке на какой-то дребезжащей «летучке». Высадили в липкую сырость и повели в лагерь. Конвоя уже не было  бежать отсюда можно было только в пасть медведю или в болото, которое переварит тебя за пять минут. Первое, что ударило по глазам ахуй от местной «архитектуры». Вместо дорог везде настелены гнилые деревянные трапы. Ступишь мимо — и ты по колено в вечной архангельской жиже.

Подводят к зоне. Я стою, смотрю на это всё и чувствую, как волосы на загривке шевелятся. Такое я видел только в чёрно-белых фильмах про ГУЛАГ. Реальный портал в сороковые годы: деревянные заборы, обвитые ржавой колючкой, косые сторожевые вышки из брёвен, почерневшие от дождей бараки с печным отоплением. И трапы... бесконечные, скользкие трапы, уходящие в никуда.

«Ништяк,  думаю про себя,  выехал, блядь, на вольное поселение». Ощущение было такое, что сейчас из-за угла выйдет вертухай в папахе, переоденет меня в полосатую робу и выдаст кайло.  В бараке пахло прелой одеждой, махоркой и чем-то сладковато-гнилым — так пахнет безнадёга, когда она въедается в дерево за полвека. Я лёг на нары и закрыл глаза. Дерево подо мной помнило тысячи спин. Моя стала следующей.Каждой клеткой кожи, через поры, я впитывал этот дух: сколько здесь было выстрадано, сколько судеб перемолото в щепу и сколько жизней просто сгнило под этими самыми трапами. Это место не жило, оно догорало.Первую ночь я не спал. Лежал, слушал, как храпят соседи, как ветер дует в щели, как где-то скребётся мышь. Или не мышь. Под утро забылся — и сразу комиссия в администрации. Здание под стать всему остальному: унылое, серое, двухэтажное. Внутри пахнет старой бумагой и дешёвым табаком. Мент берёт мою делюгу, лениво листает.  О, тракторно-балетное оканчивал? Трактористы нам нужны. Техника есть, людей нет. Листает дальше. Доходит до страницы, где расписан мой год в бегах. Глаза на лоб, поднимает на меня тяжёлый взгляд, чешет репу под фуражкой:  Слышь,  молвит, а на солнышко-то тебя опять не потянет? Опять в бега ударишься? Я посмотрел на него спокойно:  Нет. Отпетлял я своё. Хватит.

Мент хмыкнул, что-то черкнул в деле.  Хорошо. Тогда пойдёшь на ЛЗУ  лесозаготовительный участок. В лесу ты, я смотрю, ориентируешься неплохо.

Так я оказался в тайге. Это была не та «зелёнка», где я прятался от оперов. Это был край света, где тишина звенела в ушах, а лес стоял плотной стеной, будто ждал, когда я сделаю первый неверный шаг. Комары, которые встретили меня на перроне, оказались лишь почётным караулом. Настоящая жизнь начиналась на делянке.Тайга быстро объяснила правила.Без сантиментов.

Глава 21. Повелитель тросов и крюков.

Посидели в лагере ещё пару дней, пока с ЛЗУ не пришёл 131-й ЗИЛ за продуктами. Со мной на участок попали двое: мужик в летах, под шестьдесят, и пацанчик, с которым мы вместе тянули лямку ещё от самого первого лагеря.

Наконец, из леса вывалились мужики. Заходят в барак — суровые, лица выветрены архангельскими ветрами до состояния дублёной кожи. Смотрю на них и думаю: «Вот она, кузница, где закаляется сталь». Грек-судьба выдал мне билет в это пекло, ну что ж — будем лупить по наковальне, пока искры не полетят. Познакомились, чифирнули. Контингент вроде ровный, без лишней гнили.

Повар забил кузов хавкой, мы дружно запрыгнули под тент и похерачили по бетонке в самую глубь тайги. 120 километров от лагеря. Когда вытряхнулся из ЗИЛа на участке, произошло странное — я кожей почувствовал запах свободы. Лето, бескрайняя хвоя, тишина, которая не давит, а принимает. Я почувствовал, как сливаюсь с этой дикостью воедино. Тайга — она такая: если один раз в кровь попала, будет тянуть до конца жизни.

Картина маслом: посреди леса стоит «хуторок» из десяти кабушетов. Каждый такой домик — это сруб на огромных санях. Схема простая: выпилили делянку, подцепили кабушет к трелёвочнику и потащили в следующую локацию. Кочевая жизнь лесных пиратов.

На всю нашу разношёрстную толпу был всего один мент. Обитал он в своём отдельном кабушете, и мы заходили к нему отмечаться дважды в день — утром и вечером. Смотрю я на него, на его заёбанный вид в этой глуши, и думаю: «Ёбаный в рот, начальник, а кто из нас тут на самом деле сидит? У меня срок кончится, я уйду. А у тебя здесь — пожизненное».

Поселился я к земляку по кличке Перепел. Тот был тёртый калач — каким-то чудом умудрился соскочить с особого режима на посёлок. Видимо, лес умеет прощать тех, кто умеет работать.

Меня определили чокеровщиком к Вовану на ТДТ-55.Вован ткнул пальцем в трактор: «Твоя кормушка. Не сломаешь — сыт будешь». Я залез в кабину, вдохнул запах соляры и вдруг — как током — вспомнил путягу. Дэн тогда на «ДТ-75» гусеницу порвал на полигоне. Мы полдня её обували, руки в грязи, мат через слово, а потом сидели на траве, курили и ржали над Краснокожим. Эх, Дэн... Тряхнул головой. Здесь другая жизнь.С этого дня я начал постигать все прелести лесозаготовительного промысла. Грязь по пояс, рев дизеля, мат и вечная борьба с хлыстами. Так я стал повелителем тросов и крюков. В этой игре правил всего два: не подставляйся под балан и держи трос крепко.Либо ты держишь трос крепко ,либо трос тащит тебя в могилу.

Тайга проверяла меня каждый день. Я отвечал тем же.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава 18. Срок и Нева

Через неделю лязгнули колёса «столыпинского» вагона. Путь в областную тюрьму был недолгим, но в этом железном ящике время течет иначе. Пару недель перекантовался там, а потом  снова вагон и конечная: легендарные «Кресты».

Питер встретил не парадными фасадами, а переполненными хатами. В «четверку» нас заталкивали человек по двенадцать-пятнадцать. Воздух густой, как кисель. Спали в две смены по графику, а те, кому не досталось места на шконке, вязали между ярусами самодельные гамаки. Настоящий человеческий муравейник, где каждый выживает сам.

Система выделила мне «положенного» адвоката. Пришла девчонка  чистая «мокрощелка», будто вчера из-за парты юридического. Видимо, на мне решили потренироваться.На первую встречу принесла две пачки сигарет  аттракцион неслыханной щедрости. Слово за слово, начала прощупывать почву:  Есть кому заплатить? Родственники, связи?

Я смотрел на неё и понимал: она ждет, что я сейчас начну скулить. Но я никогда ни у кого ничего не просил. Это был мой путь и мой выбор.  Нет никого,  отрезал я.  Работай с тем, что есть. Когда до неё дошло, что «бабок» здесь не выморозишь, интерес в глазах потух. На вторую свиданку она пришла уже без сигарет. Ну и черт с ней. Сами вывезем.

Суда ждал пару месяцев. Конвоировать меня приехали «свои»  старшина из части и двое офицеров. Увидел знакомые рожи, спросил сразу:  Где подельники мои? Как они? Старшина сплюнул: По три Дизеля дали. Но им фортануло. Под 50-летие Победы амнистия вышла  и их смыло волной.

А я заезжал аккурат после прилива.Внутри что-то кольнуло. Снова сам по себе, снова против течения.

Офицеры смотрели на тюрьму, как на зоопарк. Дикие люди. Один, самый любопытный, шепчет: — Слышь,  а бандитов-то много сидит? Настоящих? Я на него посмотрел как на идиота:  Заедь, узнаешь. Заткнулся сразу. После этого дорога прошла молча.

Самый острый момент случился, когда меня вывели за ворота, прямо на Арсенальную набережную. Вот она  Нева, через дорогу. Ветер в лицо, запах воды. В голове коротнуло: «А если сейчас рвануть? Прямо через парапет, в воду... Начнут они стрелять или зассут?» Это не был страх. Это была воля к свободе, которая требовала еще одного рывка. Но я стоял. Я понимал, что в этом раунде я не проиграл — я просто сделал выбор. Бегать бесконечно нельзя, нужно было зайти в эту клетку, чтобы выйти из неё другим человеком.

Судили военным судом. Прокурор запросил семь лет общего режима. Моя «защитница» выступила так, что даже я ничего не расслышал. Единственное, что она выдала — это легенду про мое «серьезное заболевание». Я-то знал, откуда ноги растут: на медкомиссии я исполнил старый фокус с батарейкой под язык, чтобы приборы сошли с ума и выдали аритмию. Надеялся, что спишут.Но суду было по хер на мои «сердечные» заскоки. — Четыре года общего режима, — зачитал судья.

Ну, думаю, четыре не семь. Выживем. Тогда я еще не знал, что это только начало.

  Глава 19. Сбор бомонда и билет в Архару

Месяц в «Крестах» после суда пролетел как один бесконечный серый день. А потом — снова знакомый лязг. Как в той песне: «Вагон Столыпинский, кругом решёточки, конвой из Вологды — не до чечёточки…»

Этапный паёк — это особый вид издевательства, придуманный каким-то изощрённым садистом. Везти могут дня три, «столыпин» постоянно отцепляют в тупиках, где ты можешь сутки проторчать, изучая ржавчину на стенах. На весь этот марафон тебе выдают: буханку «черняги», 20 грамм сахара и, как финальный плевок в душу, солёную кильку. Эту рыбу никто в здравом уме не трогал. Сожрать её — значит подписать себе смертный приговор от жажды, а воды у конвоя допроситься сложнее, чем амнистии у прокурора. Видел я, как люди в голодные обмороки падали, пока эта килька в углу скалилась. Система не кормит — она проверяет твой желудок и гордость на излом.

На пересылке, в этапке, завёлся один «артист» — грузин. Ходил, распушив хвост, причёсывал всем, что он вор. Мы слушали этот порожняк молча. В нашем мире за базар спрашивают быстро и без прелюдий. Приехали в лагерь, и в первый же день, прямо в карантине, с этого «вора» спросили за пиздабольство. Зашли «торпеды» и устроили ему режим «земля-воздух». Объяснили коротко — за что. Вопросов не осталось. За свой базар отвечать надо всегда, даже если у тебя очень красивый акцент.

А потом началось то, что я называю «встреча выпускников». Повели нас в столовую на обед. Захожу — ба, знакомые всё лица! Навстречу чешет парняга, с которым на воле не раз куражили. — Ящик? Ты?! — Вот так встреча! Пошли, говорит, в барак, там Индеец сидит.

Зашли, чифирнули, гоняя «зэчку» по кругу. Повспоминали былые подвиги, от которых у прокурора бы волосы дыбом встали. Ящик заехал на трёшку за грабёж, Индеец — на шесть с половиной за разбой. Сидело в то время народу — тьма. У системы даже денег на робу не было, каждый ходил в своём — кто в кожанке, кто в чём заехал. Настоящий вольный стиль за колючей проволокой. Мода 90-х, коллекция «Осень–Этап».

Я подтянулся к пацанам. В один из дней тусуемся с Ящиком в локалке, крутимся на брусьях, железо тягаем — форму надо держать, в тюрьме слабых не любят. Смотрим, ведут новый этап в столовку. Глядь — рожа до боли знакомая. Котяра! Чешет сечку жрать, усами шевелит. «Бомонд собирается», — подумал я тогда. Котяра тоже отличился: бабки с продажи хаты пропил, залез куда-то не туда, дёрнул чужое и поехал к «хозяину» на три года отдыхать.

Короче, по итогу полгорода знакомых заехало. Жизнь за забором закипела, как в старые добрые времена, только декорации сменились на вышки и колючку. Но даже здесь я понимал: пацаны — это шум. Судьба — тишина. И вывозить её мне самому.

Потянулись будни. Полтора года скукоты: спортзал, нарды, книги. Работы никакой — сиди и тупей, пока мозг не превратится в кашу. После моих лесных движей эта лагерная тишина была невыносимой, тоска смертная. И тут  движуха: по всему лагерю расклеили объявления. Мол, кто желает на колонию-поселение  пишите заяву.«Хозяину», видать, нужно было лагерь подразгрузить. Люди — тяжёлый инвентарь.

Я прикинул расклад. Посылки и передачки мне никто не шлёт. Пацаны, конечно, ничего не говорили, делились по-братски, но мне самому стало не в жилу у них харчеваться. Тянуть с чужого кармана  не моё. Я привык добиваться всего сам. А тут в объявлении ещё и приписка: поселение где-то рядом с домом. «Ништяк»,  думаю.

Катаю заявление. Прихожу на комиссию. Отрядник листает дело, кривится: -Так, взыскания есть... пару раз в изоляторе грелся.  Поедешь за пределы области.

Ну, а хули делать? Собрался снова на этап. Только обещанное «рядом с домом» обернулось классическим маршрутом «через Тихвин на Валдай». Погнали меня в самую Архару- Архангельскую область. Добирался месяца полтора через кучу пересылок, где время замирает, а конвой звереет.

И вот, наконец, я на месте. Высадился. Знал бы я тогда, что эти архангельские леса станут моей главной школой, а «поселение» превратится в такую жесть, по сравнению с которой «Кресты»- оздоровительный лагерь.

Комары встретили меня первыми. Остальным я был не так интересен.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава 16. Сага Павлов и театр абсурда

На горизонте нарисовался ещё один персонаж — Раф. Прибился к нам с Жорой. Тип бегал по двум фронтам сразу: и от военкомата, и от ментов за какую-то кражу. Жил он на своей нычке, а я всё так же кантовался у Жоры.

Как-то копошимся во дворе, заняты делом. Вдруг — визг тормозов. Старая «копейка», из неё опера вылетают, как черти из табакерки. Я — на рывок к соседнему дому, у меня там в сарае запасная нычка была присмотрена. Долетаю, замок дергаю — не успел. Опер вылетает из-за угла и хватает меня за руку.

Всё, думаю. Приплыли. Отыграл своё. — Ты Раф? — тяжело дыша, спрашивает мент. Я мгновенно соображаю: ищут не меня. — Нет, я не Раф. — А где Раф? — Не знаю я такого. — А ты кто?

И тут из глубин подсознания вылетает первое, что пришло в голову: — Я? Сага Павлов.

Опер смотрит на меня секунду, верит и отпускает. — А чего убегал? — Да не убегал я, работаем тут просто.

Он разворачивается и уходит. Я стою, рука, которую он держал, еще горит, и думаю: «Как вы, блядь, работаете?» У тебя на меня ориентировка в каждом кабинете, ты меня за руку держишь — и веришь в «Сагу Павлова»? Театр абсурда. В тот момент я понял — они не всевидящие. Они такие же уставшие, как и мы.

Думаю что-бы Жору не подставить, решили мы с Рафом объединиться. Перебрались в мой дедов дом, он на самом краю стоял — удобно. На парадную дверь замок повесили для вида, а сами со стороны леса через окно заходили.

Раз встречаю племяша. Тот глазами вращает: — Дядь, я сегодня с опером одним тер, он сказал — до них слухи дошли, что вы в доме деда сидите. Вечером приедут брать.

Ну, дебилы, честное слово. Предупредили считай. Вечером мы с Рафом ушли в лес, засели в кустах и наблюдаем. Точняк — катит «копейка». Вылезли те же лица, походили вокруг дома, подергали двери, в окна постучали. Постояли, покурили — и уехали. Нычка спалена, ловить тут больше нечего.

Той же ночью подламываем магаз. Затариваемся хавкой, пойлом и идем к одному чуваку — тот только откинулся, знал места. — Есть, — говорит, — глухомань, к деду одному поедем.

Взяли трофеи, уехали к деду Киряю. Три недели тишины, водки и скуки. Глушь такая, что выть охота. В итоге запасы кончились, и гостеприимного деда мы покинули. Раф свалил к дядьке, тот ему тоже в уши настал чего-то. Выпал из обоймы так-же как и Вихрь. А я аккуратно вернулся к себе.

Жил так недели две. Вечер, подхожу к окну — и снова она. Ебучая «копейка» уже у крыльца. Прыгать в окно поздно, подставлюсь. Я заскочил в дальнюю комнату и вжался в нишу за старым шкафом, в самую черноту. Слышу — дверь открывается. Понял сразу: кто-то сдал, ключ у них был. Видимо, отчим не выдержал регулярных пиздюлей. И один ключ не сдал мне.

Стою тихо. Трое ходят по дому, половицы скрипят. Заглядывают везде. Один заходит в комнату, где я в нише за шкафом стою. Нет никого,  кричит своим.

Потом возвращается во второй раз.  Выходи!

Я понимаю: он меня не видит. Блефует. Сейчас развернется и уйдет. Но тут в голове что-то щелкнуло. Резко, как затвор. Не страх. Усталость.Эта бесконечная гонка, морковка на полях, баулы в 40 кило, Сага Павлов... Заебало. Отсижу своё  и начну жить. Хватит быть призраком. Мент уже шагнул к двери. И тут я понял если сейчас промолчу, всё продолжится. Лес, нычки, чужие имена. По хуй.Я вышел.

Глава 17. Из тени в клетку

Опер подпрыгнул так, будто под ним сработала противопехотная мина. Пять секунд мы просто смотрели друг на друга в полумраке комнаты. В его глазах читалось: «Твою мать, шкаф ожил». В моих — только глухая усталость и точка.

Я видел, как в его голове медленно проворачиваются шестеренки. Он стоял, не убирая руку от кобуры, и вдруг его рожа начала медленно менять цвет. До него доперло. Это был тот самый опер, который пару месяцев назад держал меня за рукав у Жориного сарая и слушал мои басни про Сагу Павлова.

Его лицо перекосило от осознания собственного полета: он ведь тогда сам меня отпустил! Он держал в руках свою премию, свою звездочку и свой отчет, а в итоге «съел» историю про колхозника и пошел дальше. Вид у него в этот момент был такой, будто ему в кашу плюнули, а он добавки попросил. Охуевшее выражение лица, в котором смешались злость, стыд и полное непонимание, как так-то?

— Так ты... — начал он, но слова застряли в горле. — Да, — обрезал я. — Работаем тут просто. Помнишь?

На крыльце у «копейки» замерли двое других. Видели бы вы их рожи. Они только что прочесали весь дом, заглянули в каждую щель и вынесли вердикт: «Пусто». А тут из двери выходит их коллега, красный как рак от злости на самого себя, и ведет под локоток «невидимку», которого они год не могли выцепить.

Щелчок наручников на запястьях отозвался где-то в позвоночнике. Металл был холодным и непривычно тяжелым. Хлопнула дверь «копейки», выбив облако пыли из старых сидений, и машина, издав свой фирменный ублюдский скрип, рванула с места.

Повезли в отдел. На этот раз никакой вежливости и «Василичей». Пока ехали, в салоне стоял густой штын дешевого табака и тяжелое молчание. Опер, который меня «выцепил», всю дорогу косился в зеркало заднего вида, его аж подбрасывало от мысли, каким идиотом он выглядел всё это время. А я смотрел в окно на пролетающие огни и чувствовал, как внутри затихает многомесячный гул.

В отделе началась скучная канцелярская классика. Пыльные папки, пожелтевшие ориентировки, бесконечные звонки в часть. Маховик системы, который я год тормозил палками, наконец-то провернулся и начал затягивать меня внутрь.

— Ну что, боец, — сказал начальник смены, сверяя мою фамилию с базой. — Год в бегах? Хороший кросс. Жаль только, финиш всегда один — в клетке.

Меня закрыли. Железная дверь захлопнулась, и этот звук поставил жирную точку в моей вольной жизни. В камере было сыро, воняло хлоркой и чужим отчаянием, но, как ни странно, в ту ночь я спал крепче, чем весь этот год в лесных нычках и чужих домах. Нервы-канаты наконец-то расслабились. Ни куда больше бежать не нужно.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава 14. Церковная крыша и картофельный бизнес

До деревни бабули Вихря добирались окольными путями, как диверсанты в тылу врага. В саму деревню заходить побоялись — мало ли кто увидит. Выбрали позицию на окраине: старая, полуразрушенная церковь. Забрались на полуобвалившуюся крышу. Лежим над алтарём, греемся на солнце.Бог, видимо, был не против временных квартирантов. Сами, как коршуны, высматриваем добычу среди прохожих — ищем знакомые лица.

Смотрю — пацан какой-то бодро шагает по тропе. — Вихрь, смотри, твой? — Да, знаю его.

Вихрь свистнул, тот замер, огляделся. Заманили его к себе наверх. — Чего в деревне? Движухи не было? Про нас не спрашивали? — Да нет, — говорит, — тихо всё.

Выдохнули. Жратвы, говорим, притаракань. Он принес хавки, мы набили утробу, и на сытое пузо пришло решение: после такой прожарки надо заслуженно отдохнуть.

И начался в деревне движ. Ночью мы выходим на «дело» — копаем колхозную картошку мешками. Днем отправляем гонцов в город на рынок. Вечером они возвращаются с деньгами и затаркой, и начинается кутёж. Три недели пролетели как в сказке: рыбалка, водка, деревенский воздух и полный расслабон.

Но когда отдых начал надоедать, а спирт перестал радовать, решили двигать дальше. Вихрь предложил заскочить в город к его матери: шмотки нормальные взять, переодеться и обстановку разведать. Мать встретила в слезах, сказала, что из части только звонили, но никто не приезжал. Значит, в розыск по линии МВД нас еще не подали.

Дня три она капала нам на мозги: «Чего вы бегать будете всю жизнь? Идите сдавайтесь, пока не поздно». В итоге Вихрь сломался. Решил сдаться. И, как ни странно, правильно сделал — на той самой медкомиссии у него реально нашли какую-то болячку и комиссовали под чистую. Для него эта история закончилась.

А я? А что я. Я не Вихрь. Попылил дальше по дорогам в сторону своей родины. Снова старый добрый автостоп, снова обочины и ночные попутки.

Добрался до своих. Встречаю Жору. Тот смотрит очумелыми глазами: — Ты как? Что было-то после той самоволки? Дал ему весь расклад. Жора только головой покачал: — Да, въебался ты нормально. Домой тебе сейчас нельзя, палевно. Давай ко мне, у меня перекантуешься, а там подумаем.

Так я кинул свои кости на хате у Жоры. Почти на год. Жизнь превратилась в игру в прятки с государством, где призом была свобода, а ставкой уже не «дизель» а лагеря.

Глава 15. Проверка на излом: Нервы-канаты

Наступили времена тотальной разрухи. Страна трещала по швам, всё, что можно было спиздить, пиздилось без зазрения совести. А чем мы хуже? Крутились как могли. Цветнину с фабрик вытаскивали тоннами по ночам, магазины вскрывались так, что только шуба заворачивалась. Хаос был повсюду, и в этом хаосе я чувствовал себя как рыба в воде. От осознания того, что я вне закона, чердак снесло окончательно — стало на всё похуй.Сижу как-то ночью в ларьке у знакомой. Стук в окошко. Смотрю — тип не местный, прикинут справно, на руке «котлы» не плохие блестят. Купил водку нормальную, сигареты, бабками светанул небрежно. «Мой клиент», — мелькнула мысль.

Выждал, пока он отойдет подальше, чтобы продавщицу не подставлять. Догоняю его в тени. Руку — в нагрудный карман куртки «Аляска», и два пальца сквозь ткань в его сторону наставил. — Давай сюда, что купил, — говорю глухо. — Мне похуй, я в бегах, давай всё выгребай из карманов.

Бедолагу заколотило так, что я думал, он в обморок прямо там рухнет. — На, всё, что есть, забирай, только не стреляй! На вот, часы еще есть, забирай, только не стреляй! Выгреб я его полностью. Напоследок снял с его головы шляпу — понтовая такая была, фетровая — и растворился во мраке.Страшно было не ему.Страшно было то, что мне уже не было страшно.

Захожу как-то по темняку проведать, как там мой дом и отчим поживают. По темняку — потому что мусора уже землю носом рыли, ориентировка на меня по району гуляла вовсю. Захожу — а там картина маслом. Отчим уже кралю какую-то притащил с целым табором детей. — Нихуя ты тут семейную жизнь устроил, — говорю. — Хоть бы годовщины смерти матери дождался. Обида тогда внутри засела лютая, но сдержался.

Буквально через пару недель захожу снова — а там уже шалман, пиздец. У соседа через пару домов крыша сгорела, ну отчим его и приютил. Я не против, беда у человека, но тут уже за гранью было. Захожу — толпа: отчим, сосед-погорелец, кура эта ебаная и еще каких-то два типа. Сидят, бухают, ор, гам, дым коромыслом.

Ну, суки, не для того мой дед с бабкой на горбу по бревну таскали, строя этот дом, чтобы вы тут вертеп устроили. Первым об печку полетел отчим. Погорелец встал с лавки заступиться — и снова этот знакомый хруст сломанной ветки. Готов. Третий сам съебал, а последнего я просто за шкирку на улицу вытащил. — Всё, лавочка прикрыта. Сдаём ключи, и больше я вас здесь не наблюдаю. С ключами от дома забрал в качестве компенсации ключи от его мотоцикла «Восход» и бензопилу «Дружба». Ариведерчи.

Тут появилась тема свалить в ближнее зарубежье. У Жоры батя в первопрестольной продал бизнес, бабки — в банк, и переехал жить в союзную республику на проценты. Жил неплохо, каждый квартал приезжал в Москву, снимал набежавшие проценты и обратно. Появилась возможность свалить с ним.

Поехали мы в столицу встречать его. Приезжаем, время еще есть. — Пойдем, — говорит Жора, — на Красную площадь погуляем. — Пойдем. Нахуя поперлись — до сих пор не знаю. Идем, ебальниками расторговываем по сторонам. И тут — визг тормозов «Уазика». Этот скрип ни с чем не спутаешь. Вылетают гайдамаки с калашами и дубинами, окружили как стая шакалов. — Документы! У Жоры всё ровно, а у меня — откуда они? Ну, думаю, добегался. А у Жоры еще и ствол на кармане. Пиздец, приплыли.

Шмонают нас. Смотрю на Жору и охуеваю — нет ствола! Обыскивают меня — пусто. — Почему без паспорта ходишь? — спрашивает мент. Включаю «тупого колхозана»: — Да я не знаю... В Питер всё время ездил, там никогда не спрашивали. Мент важно так отвечает: — В Питере свой мэр, а у нас — свой. — И что дальше? — спрашиваю. — В отделение. Выясним личность, заплатишь штраф и отпустим.

Ну, мы же не идиоты, сразу всё поняли. Жора расчехлил лопатник, отслюнявил им купюр. Те сразу отдали честь, пожелали удачи и так же быстро исчезли, как появились. — Жора, где ствол? Как ты его умудрился скинуть, что я даже рядом не заметил? Он улыбается, рожа довольная. Смотрим — уехали гайдамаки. Разворачиваемся, подходим к газону, мимо которого шли. Глядь — лежит «Бульдожек», ждет хозяина. Ну, Жора, ну красава.

Встретили батю его, пару дней погудели. Но выяснилось, что без паспорта нынче сложно добраться до зарубежья. В итоге Жора с батей на самолете улетели дела утрясать, а я взял баул с формами от бывшего батиного производства — там металл какой-то дорогущий был, тяжелый пиздец, килограммов сорок весил. И на паровоз — обратно на родину.

Приехал уже ночью. Тащусь с этим баулом ебучим по пустым улицам. Навстречу — ментовский «Уазик». Поднапрягся изрядно: на меня ведь ориентировка есть, сразу упакуют. Проезжают мимо. Выдохнул. Но рано — снова слышу этот ублюдский скрип. Тормознули и задом едут, со мной поравнялись и в окна пялятся. А хули: полночь, тип в куртке с капюшоном баул еле прет — а вдруг труп в сторону плотины?

Иду, рожа кирпичом, нервы как пружина сжаты. Уже на старте, смотрю, куда дёргать, если что. С минуту они меня так испытывали, катясь рядом. Тоже, наверное, ждали, когда рвану — может, пострелять им хотелось. Но кто-то там ,на верху видимо был на моей стороне. Остановились, дали по коробке и уехали.

Я шел дальше и думал что-же у меня нервы то как канаты что-ли?Только канаты ведь тоже когда-то рвутся.
И никто не предупреждает — на каком именно узле.

Продолжение этой истории — каждую субботу здесь. Спасибо всем, кто читает и поддерживает книгу.

Глава7.«Два года форы»

Путяга закончилась, и вместе с ней в небытие канула стипендия — те жалкие копейки, которые хоть как-то создавали иллюзию стабильности. На дворе стояло начало девяностых. Время, когда огромная страна рушилась с грохотом сносимой многоэтажки, а на её обломках начиналась настоящая грызня за место под солнцем.

Вчерашние лозунги про «труд на благо Родины» выцвели и пошли трещинами. Всем стало резко плевать, какой ты там «машинист широкого профиля», если у тебя нет хватки или зубов, чтобы вырвать свой кусок. Старые правила сдохли, а новые писались на ходу — на рынках, в подворотнях и в кабинетах, где вчерашние партийцы переобувались в коммерсантов.

Я стоял с дипломом в руках и понимал: государство мне больше ничего не должно, но и я ему задолжать не торопился. Армия маячила где-то на горизонте, но две отсрочки подряд дали мне те самые два года форы. Жить надо было здесь и сейчас. А «жить» в то время означало одно — крутиться так, чтобы искры летели.

Это был не просто отдых от учебы — это был реванш. Я начал наверстывать всё то, чего был лишен в интернатовских застенках и за что пахал на стройке. Кураж в чистом виде.Девяностые подливали масла в огонь. Вокруг всё менялось: музыка, шмотки, понятия. А я просто летел на этом кураже, не особо выбирая дорогу.

Эпизод 1. Мент-угонщик и два барана

Деньги в те годы обладали мистическим свойством: они возникали из ниоткуда и испарялись в никуда. Днем можно было вкалывать на стройке, ворочая бетонные блоки с «черепами», а вечером осесть в прокуренной сторожке, где под тусклой лампой метали «секу» или «двадцать одно». Жизнь бурлила в мутных водах: то цветнину где-нибудь подрежем, то на шабашке копейку выцепим. На кураж хватало, а о завтрашнем дне думать было не по понятиям.

Как-то вечером, когда дома стены начали давить, решил проветриться до кореша — жил тут рядом, через улицу. Тот только из армии вернулся и устроился в ментовку. Мент недоделанный, погоны еще не обмялись, а гонора — на целого генерала. Выходит он на крыльцо, уже плотно «на стакане», рожа довольная. Стоим, трем за жизнь, и тут он выдает: — Слышь, хочешь на тачке покататься?

Прикинул: у его брата «восьмерка» в гараже томится. Думаю, сейчас ключи вынесет. Но этот страж порядка лишь криво усмехнулся: — Чужая тачка всегда лучше едет. Пошли, тут во дворе «жига» бесхозная грустит, надо проветрить.

Приходим на место — «жиги» и след простыл. Кто-то оказался шустрее. Но азарт уже врубился, шкура ходуном заходила. Назад пути нет — кураж требует жертву. Пошли шакалить по темным дворам. Смотрим — стоит «Москвич» за невысоким забором, спит. Тихо зашли, вскрыли замок, выкатили этот гроб на нейтралке на дорогу, уже предвкушая ночной полет... и тут «клац»! На руле срабатывает противоугонка. Руль колом, колеса в сторону. Подергали, поматерились — если ломать силой, шума будет как от обвала в шахте. Плюнули, раздербанили из салона какую-то мелочевку, чтоб совсем уж не с пустыми руками уходить, и бросили это недоразумение прямо посреди улицы.

Расплата прилетела через неделю, прямо на фабрику, где вкалывал во вторую смену. Мастер с вытянутым лицом говорит: «Там на проходной милиция ждет». Шел к ним на расслабоне — думал, пацаны с работы что-то накосячили и меня в свидетели тянут. А на выходе приняли под белы рученьки и без лишних сантиментов упаковали в «бобик». Видимо, кто-то из «своих» сдал со всеми потрохами.

В отделе принимал опер по кличке Скворец. Редкостное говно и натуральный псих. Он метался по кабинету, брызгая слюной: — Такие, как твой дружок, мундир позорят! Честь офицера в грязь втаптывают! — орал он, заходясь в истерике. В какой-то момент его окончательно переклинило, он схватил со стола тяжеленную стеклянную пепельницу, полную окурков, и с диким замахом захуячил её в меня. Едва успел качнуть головой — эта дура провизжала в паре сантиметров от виска и с грохотом разлетелась о стену.

В протоколе рисовали «расстрельную» статью: и магнитофон «Сони» там якобы был, и три косаря денег в бардачке лежали. Столько в жизни не видел, сколько за тот гнилой «Москвич» приписали.

Но ирония девяностых в том, что закон — штука гибкая. Оказалось, корыто это принадлежало какому-то дальнему родственнику того самого кореша-мента. В итоге всё решили по-соседски: за угон и дебош выставили выкуп в два барана. Кореша с позором попёрли из органов, а меня, как несовершеннолетнего, поставили на учёт в детскую комнату милиции. Всего-то на пару месяцев — до восемнадцатилетия.

Первый серьезный «заход» закончился запахом бараньего шашлыка и клеймом в личном деле. Понял тогда одно: в этой жизни даже менты воруют, но отвечают за это всегда бараны.

Эпизод 2 Сон про «люксовку»

Как-то раз ко мне прибился одноклассник по «инкубатору» — интернатовское прошлое просто так не отпускает. Звали его Кулак. Завис он у меня месяца на три. Была у него одна идея-фикс, которая зудела в башке похлеще малярии: он приметил где-то «Яву-старуху» и твердо решил её приватизировать без спроса.

В один прекрасный день Кулак заявил: «Всё, пиздец, покой потерял, жить без неё не могу». Собрался и укатил на «промысел» куда-то на другой край области. Три дня о нем ни слуху ни духу.

Просыпаюсь я на четвертое утро от того, что меня кто-то неистово трясет за плечи. Глаза открываю — стоит Кулак. Рожа довольная, как у бегемота, в глазах — искры. — Вставай! Вставай, там «люксовка»! — орет. Я спросонья вообще не вдупляю, какая еще «люксовка». Думаю, парень окончательно перегрелся на трассе, пока за своей «старухой» охотился.

Подхожу к окну, тру глаза. А во дворе стоит она. Красавица. Нулевая, блестящая, красная «Ява-люкс». Таких на всю область по пальцам пересчитать. — Ни хера ты, Кулак, за «старушкой» сгонял... — только и смог выдать я.

Погоняли мы на ней пару месяцев. На пизженной технике долго ездить — всё равно что с гранатой без чеки в кармане гулять: рано или поздно рванет. Тут-то и выплыл наш старый знакомый — тот самый мент . Увидел аппарат и поплыл. Все уши прожужжал: «Продайте да продайте». В итоге втюхали мы ему эту «красаву» за шесть косариков.

Дальше судьба у мотоцикла пошла по рукам, как у вокзальной девки. Мент, почуяв палево, быстро перепродал её какому-то фанатику-коллекционеру. Тот над ней дрожал, пылинки сдувал, но мозгов бог не дал.

Финал у «Люксовки» вышел позорный и короткий. Этот фанатик припарковал её где-то в промышленной зоне — крайне неудачно, прямо на пути рабочего маршрута. В тот день по площадке шел ДТ-75. Тот самый гусеничный монстр, устройство которого я зубрил в путяге. Тракторист, не заметив красного глянца в зеркалах, просто проехал верхом. Лязг гусениц, хруст чехословацкого пластика — и от мечты Кулака остался ровный блин из металла и резины, впрессованный в грязный бетон.

Символично получилось: то, что мы учили пахать и сеять, в итоге похоронило наш «кураж». Шесть косарей мы давно прокутили, а «Ява» ушла в небытие под траками советского дизеля. Железо к железу, маразм к маразму.

Иконы и «тракторно-балетный»

Приходит как-то Кулак, рожа загадочная: — Слышь, нас тут на вечер встречи выпускников зовут. В наш родной «инкубатор». Я на него посмотрел, как на больного: — Кулак, ты в своём уме? Нас оттуда с позором выставили в «прекрасное далёко», а ты хочешь в актовом зале чаёк пить? — По хер, — говорит, — поехали, поглядим на эти лица.

Приезжаем. Всё как положено: актовый зал, пыльные занавески, видеокассета с нашего выпускного. Сидим, смотрим на свои юные и ещё не обременённые статьями физиономии. После кино начался допрос с пристрастием: кто где осел, кто чего добился. Подходит ко мне пионервожатая, улыбка до ушей: — Ну, рассказывай, где грызёшь гранит науки? Я, не моргнув глазом, выдаю: — В тракторно-балетном учусь. На стыке специальностей. Она аж просияла: — Это хорошо! Нам водители нужны, они у нас часто меняются… «Ага», — думаю я про себя, — «знаем мы, почему они у вас меняются. Мы же вездесущими были, все гаражи облазили и не раз слышали, как Гусь вас там на капотах „драл“». Но вслух, конечно, промолчал. Манеры, мать их.

Там же, на вечере, разговорились с одним одноклассником. Тот весь из себя деловой, мутит тему с «досками» — старыми иконами. А у меня как раз кореш был, дядька его — Дикобраз — тоже в этой теме плотно сидел. Решил я их свести, помочь «старому другу». Благородство — оно ведь до добра не доводит.

Через неделю эта троица «иконописцев» прилетает к Дикобразу. Начинаются качели: трёшь-мнёшь, экспертные мины. Дикобраз выносит вещь. Те смотрят с умными рожами, бабки в кармане светят, создают иллюзию сделки. И тут в моменте — резкий выпад! Толкают Дикобраза, хватают доску и на хода. Съебали, короче.

Я когда узнал — чуть не присел. Ни хрена себе подстава! Свёл человека с говнорылами, теперь перед Дикобразом отвечать. Но пацаны не учли одного нюанса: они свои рога не в ту розетку засунули. У Дикобраза друзья были из тех, чьи имена в криминальном мире шепчут с уважением.

Нашли этих гавриков быстрее, чем те успели икону перепродать. Спросили с них по всей строгости, «как с понимающих». Мораль истории проста: если идешь на дело с одноклассниками, убедись, что твои «понты» не закончатся там, где начинаются интересы серьезных людей.

Эпизод 3. Стратегический запас и спирт «Рояль»

В то время в ларьках начал появляться всякий яркий импорт, и мы с друганом  Дедом решили: этот Новый год встретим по-царски. За месяц до праздника, пока карманы еще приятно тянули бабки, закупились под завязку: импортные ликеры всех цветов радуги, водка, понтовые сигареты «More» в длинных пачках... Короче, собрали комплект «красивой жизни». Спрятали всё это добро и поклялись — до тридцать первого ни-ни.

Но месяц — это, сука, слишком долго для такой выдержки.

Как-то вечером возвращаюсь из бани. Расслабленный, чистый. Иду мимо нашей сторожки, заглядываю — а там Дед в карты шпилит. Глаза горят, азарт прет. — Слышь, Дед, — говорю, — хорош тут сидеть. Пойдем ко мне, после баньки по стопочке ликера чисто попробуем? Для аппетита. Деда два раза просить не надо. В нем этот «аристократ» проснулся мгновенно. — Только по одной стопке! — строго сказал он. — Чисто для дегустации.

Заваливаем, откупориваем первую бутылку. Накатили. Сидим, ждем прихода «элитной жизни». — Хрень какая-то, — выносит вердикт Дед. — Не распробовал. Давай по сигаретке «More» жахнем, закрепим эффект.

Распечатали пачку. Сидим, дымим длинными сигаретами, пальцы веером — элита, ёпта. Но ликер в стопке как-то подозрительно быстро закончился. — Ну, давай еще по одной? И всё, завязываем. — Давай, — соглашается Дед.

Очнулись мы под утро. Весь стратегический запас на Новый год был уничтожен под ноль. В процессе дегустации откуда-то взялись бабы, дискотека, безумный угар и кураж на всю катушку. Утром смотрю — голь перекатная. Бабок нет, ликера нет, «More» скурено, а Новый год уже стучится в двери своим костлявым кулаком.

Ну, горевать долго не в наших правилах. Если нет качества — возьмем количеством. Решение пришло само собой: вместо изящных бутылок с яркими наклейками взяли две литровые бутылки спирта «Рояль». Жестко, дешево и гарантированно в хлам.

В итоге праздник удался на славу. С «Роялем» в голове Новый год заиграл такими красками, которые никакому импортному ликеру и не снились. Эстетика сменилась практичностью, а кураж — тяжелым похмельем, но мы были довольны. Мы были живы.

Эпизод 4.Вокзальный спринт и Таллинский «брат»

В отрочестве тормозов не было вообще. Стою как-то на вокзале, тусуюсь, скукота смертная. Идёт Пиночет: — В техникум еду, — говорит. — Поехали со мной? — Говно вопрос!

До дома — одна затяжка бегом. Залетел, бабки схватил — и на поезд. Ехать целую ночь. В вагоне познакомились с каким-то кадром, и начался гудёж. Вагон ходуном, всю водку у проводницы выгребли, все деньги просадили под стук колёс. Гуляли на всю катушку, как в последний раз.

На утро выкатываемся на перрон — в головах колокола, в карманах ветер. Пацаны синие, по стенке сползают. — Ждите, — говорю, — сейчас пивка принесу, опохмелимся.

В те годы вокзальные площади были как восточный базар — торгаши на каждом углу, пиво, сиги, лабуда всякая. Подхожу к типу, который пивом банчит. Лицо кирпичом, два пальца в нагрудный карман, будто ствол там держу: — Пиво сюда гони, а то завалю прямо здесь.

Барыга поплыл, уже бутылки протягивает, но тут бабка рядом — торговка семечками — как заорёт на весь вокзал: «Милиция! Грабят!». Глядь — из-за угла омоновец вылетает. Ну, я и включил вторую передачу.

На площади скамейки в асфальт вмурованы — рядами, как барьеры на стадионе. Секция лёгкой атлетики не зря прошла: лечу через эти лавки, как на чемпионате Европы. Бег с препятствиями в чистом виде. Омоновец в своём обмундировании быстро сдулся, отстал метров на двадцать. И надо же было так... Вылетаю на финишную прямую, ноги на ровном месте заплетаются — и я рожей в асфальт. Привет, приехали.

Мент на спокойняках подошёл, браслеты защёлкнул — и в дежурку. Но пацаны не бросили: нашли того барыгу, как-то по-своему объяснили ему расклад, привели в отдел. Тот претензии забрал, и меня выпихнули на волю.

Припёрлись к Пиночету в общагу. Тот коменде в уши льёт: — Это брат мой родной, из Таллина приехал! Можно поживёт пару дней? Добрая душа пустила. Но «родство» длилось недолго. Через неделю нас обоих выставили с вещами на мороз. Ну а хули? Водка рекой, из-под двери дым шмали коромыслом, драка на дискотеке... Попросили освободить помещение.

Так закончились мои «таллинские гастроли».

Эпизод 5. Отсрочка ценой в кожанку

Отсрочки не покупались за деньги — их выписывала сама судьба, иногда предварительно съездив тебе по зубам.

Первый «заход» случился классически для тех лет. Прихожу домой — отчим в процессе, самогон течет, первач искушает. Отчим, как главный дегустатор, быстро ушел «в дрова», а я, недолго думая, сгреб весь улов — литра три бодрящего сэма — и рванул к пацанам. В ту ночь план был один: дискотека в соседнем поселке и полный бесконтрольный угар.

Мы «убрались» в мясо так, что память просто выключила камеру. Вспышка сознания: сижу на лавке у клуба, башка гудит. Подходит какой-то тип: «Там тебя твои зовут». Встаю, иду за ним. Свет фонаря резко обрывается тенью угла клуба. Шаг в темноту — и всё. Удар чем-то тяжелым, свет гаснет, титры.

Очнулся я уже без модной кожанки, отхуяченный так, что родная мать не узнала бы. Кое-как выполз на дорогу, поймал знакомых на «Яве» и дотянул до кровати. Утром — сквозь вату в голове — голос матери: «Вставай, повестка пришла, в военкомат пора». Я одеяло откидываю, рожу свою опухшую всовываю: «Ты серьезно? Посмотри на меня, какой на хер военкомат?». Мать только охнула.

Тут во дворе рокот — «Иж Планета» подкатил. Серый, кореш мой, глянул на этот «пейзаж» и сразу смекнул: — Слышь, раз такой расклад, давай косить на сотряс. Ща в больничку поедем, я научу, что петь.

И поехал «спектакль». Серый меня на «Планете» до приемного покоя доставил, там пацаны меня с двух сторон под белы рученьки подхватили, ведут — а я ноги волочу, спотыкаюсь, глаза закатываю. Актер без Оскара, но с реальными синяками. Уложили на кушетку, и я выдал всё по инструкции: «Тошнит, свет режет, ноги задираю — мир кружится».

Вердикт: сотрясение мозга. Две недели на больничной койке, капельницы, покой. А потом визит к неврологу. Та смотрит в карту, спрашивает: «Работаешь?». — Нет, — говорю, — в армию повестка пришла. — Нет, мил человек, — качает она головой. — С такой травмой тебе в армию сейчас никак нельзя. Лови отсрочку на полгода.

Так я получил свои первые шесть месяцев форы. Цена вопроса — кожаная куртка и пара недель головной боли. Кураж продолжался, но теперь я знал: если надо будет, «Планета» снова довезет меня до нужного диагноза.

Ирония была в том, что те, кто меня отоварил за клубом, думали, что подрезали у пацана кожанку и «победили». На деле же они, сами того не зная, подарили мне полгода вольной жизни. Кожанка — дело наживное, а вот время в девяностые стоило дороже любого золота. Я вышел из больнички с чистой совестью и официальной бумагой, понимая: пока у меня есть такие «режиссеры» как Серый и «Иж Планета» под задницей, мы еще повоюем с этой системой.

Эпизод 6. Траектория «Рояля» и трипперный заслон

Полгода пролетели как один день, и вот она — снова повестка. «Зануды», — подумал я. Видимо, у военкомата на меня были свои планы, но у меня на жизнь — свои. Решили делать отвальную. Денег — шаром покати, но праздник требовал размаха. Мой взгляд упал на старый добрый «Романтик-306». Оставлять его дома было нельзя: эти синеботы либо разъебали бы его в пьяном угаре, либо пропили за чекушку. Магнитофон ушел Коляну по честному курсу — за два литра спирта «Рояль». Это было серьезное подспорье.

На озеро! На наше место.Набрали хавки,бухла. Попрыгали по мотоциклам и рванули. Нас было человек десять. Был среди нас Буба — единственный, кто в тот день не пил. Мы торжественно сдали ему все ключи от техники и строго-настрого наказали: «Буба, что бы мы ни орали, как бы ни просили — ключи не отдавай. Мы будем в мясо».

Но музыка играла недолго. Через пару часов, когда два литра «Рояля» уже жгли нутро, «элита» потребовала колес. — Буба, давай ключи! Мы по деревням поедем, баб искать! Буба посмотрел на эту пьяную,  массу и понял: если не отдаст — затопчут. Ключи вернулись к хозяевам, и приключения начались.

Геха, Дед и я прыгаем на Гехин «Урал» с коляской. Геха за рулем, в глазах — туман, в башке — ветер. Несемся через деревню как чумные. — Геха, аккуратно, курицы! — ору я. А Геха, придурок, только коляску выше задирает и специально метит в пернатых. Давил их как в тире. Покуражились, вернулись на базу, влупили еще, и тут Гендос окончательно обмяк.  Сползая в траву, он протянул ключи: — Только... ик... не разбейте. — Да что ты, Геха, всё ровно будет!

Тут Серый выплывает на авансцену. Грудь колесом, физиономия сияет. Достает из футляра очки — складные, «Феррари», золотистые дужки. — Глядите, пацаны, что наковырял! Очки — пиздец каких денег стоят! — хвастается, крутит их перед нашими мутными глазами. Дед, увидев такую роскошь, сразу преобразился. Ему же в деревню ехать, баб цеплять — модник, ёпта. — Дай померить! Дай погазовать в них!

Садимся на этот несчастный «Урал». Дед за рулем в этих «Феррари», я в люльке. Несемся — пыль столбом. В какой-то момент мне стало мало места в коляске: «Дед, дай я за руль!». Пересаживаемся на ходу. И вот я топлю в сторону приключений. В одном из поворотов коляску задирает так, что она встает почти вертикально. Я и так, и сяк — не идет обратно, хоть ты тресни.

В башке вспышка: «Да и похуй!». Отпускаю руль, и мы на полном ходу летим под трехметровый кряж. А внизу, как назло, валун — охуенный такой, каменный монолит. Прямо в него и вошли.

Я вылетел через руль метров на пять. Дед, бедолага, так вцепился в ручку пассажирскую, что вырвал трос как шнурок от ботинка и улетел еще дальше меня. Тишина. Пыль оседает. Лежу и понимаю — живой. И тут меня накрывает такая истерика, что ржу, остановиться не могу. А из кустов кряхтение и голос Деда, полный мировой скорби: — Сука... за очки... ты  платить будешь...

Очухались. Смотрим на «Урал» — это больше не транспорт, это груда металлолома. Пацаны, почуяв неладное, примчались на своих мотах. — Во... а как вы туда съехали? — Не спрашивай, как съехали. Спроси, как живые остались!

Вернулись на базу. Геха спит без задних ног. Мы первым делом попрятали по кустам все топоры и ножи, мало ли что. Будим его аккуратно: — Геха... мы тебе тачку разбили. — Угу... — буркнул Гендос, даже не шевельнувшись. Утро для него было тяжелым, но предъявить не чего— сам ведь ключи отдал.

Время икс. Приезжаю в районный военкомат. Черепа даже не пришли проводить — бухали где-то в очередном тумане. Оказывается, я один со всего района еду Родину защищать. Приставили ко мне прапора, чтобы довез до областного сборного пункта. Прапору хотелось побыстрее со мной разделаться, и он меня по всем врачам в области без очереди протащил.

Самым последним был дерматовенеролог. Как западло,нет-бы первым был. Врач мужик тертый, херопатолог со стажем. — Венерические заболевания знаешь? — Да, — говорю, — триппер, сифилис... — Молодец. Снимай трусы.

Скидываю труханы. Я и сам не знал, что там что-то не так, но у врача на это дело чуйка была звериная. — Ооо, дружок... да у тебя триппер.

Твою ж мать! Я когда-нибудь доберусь до этой армии или нет? Надо было видеть рожу того прапора. Он стоял и обтекал, представляя, как будет объяснять начальству, почему не смог доставить одного-единственного бойца на рубежи.

А я что? Я поехал по старому маршруту: две недели в «триппербаре» и снова полгода отсрочки. В тот момент я искренне верил, что мы бессмертны. Девяностые внушали это лучше любой религии: ты можешь лететь в обрыв, травить организм «Роялем» или получать битой по бошке, но пока кураж не кончился — ты в игре.

Возвращаюсь  домой  а там гульба на всю ивановскую, черепа празднуют мое «отбытие». Захожу в комнату, кидаю сумку на стол и говорю:  Рановато расслабились, родичи. Я еще побуду.

Продолжение истории и новые главы буду выкладывать здесь каждую субботу. Кому удобнее читать весь текст целиком и следить за проектом в реальном времени — переходите в мой основной блог на Teletype:https://teletype.in/@tverdy_znak/7ZQHooyY6h9