А летом вышла история. Старые тюльпаны, что несколько лет стояли без пересадки, решили наконец выкопать. На прежней глубине пусто. Копнули ниже — вот они, сидят заметно глубже, чем их когда-то клали. Никто их туда не перекладывал. Сами ушли?

Сами. Это с тюльпанами обычное дело. Лап у цветка нет, тонкие корни луковицу за собой не утянут. А вниз он всё равно уходит, год за годом.

Делает он это особой трубкой — столоном. Это не корень, а видоизменённый подземный стебель, пустотелый, с воздухом внутри. Каждый год под конец летнего отдыха из луковицы прорастает вниз такая трубка и на конце закладывает новую луковицу — ту, что заменит старую, несколькими сантиметрами ниже. А прежняя к следующему лету усыхает и умирает.

За год тюльпан так опускается сантиметра на четыре-шесть. Немного. Но он никуда не спешит и повторяет это каждое лето, пока не доберётся до своей глубины.

Повадка эта у него с детства. Дикий тюльпан начинает жизнь семечком прямо на земле: упало, где придётся, зацепиться не за что. А дальше семечку надо как-то забраться под землю.

И оно забирается само. Сначала росток зарывается в землю нижним концом, а там пускает первую такую трубку, и меньше чем за месяц она уводит почку будущей луковицы ещё глубже. На другой год трубку пускает уже молодая луковица, и всё повторяется.

Кончается это с первым цветением. Дикий тюльпан зацветает из семечка на третий, а то и на седьмой год, и к этому времени луковица его сидит уже на глубине 15–40 сантиметров, смотря по виду. Дорос донизу — пустил цветок.

Купленная в магазине луковица всё это детство помнит. Посадите её слишком мелко — и она, того и гляди, примется исправлять вашу работу: пустит ту же трубку и уведёт поглубже молодые луковки. А сама при мелкой посадке часто дробится на мелочь, которая цветёт редко.

Отсюда и вся наука посадки. Кладут луковицу на три её высоты, самые крупные — сантиметров на 15. В лёгкую песчаную землю чуть глубже, в тяжёлую глину чуть мельче.

И сажают, когда земля уже остыла, а до морозов ещё недели три-четыре. В тёплой земле, если посадить раньше срока, иной сорт охотнее пускает ту самую трубку вниз — а нам надо, чтобы тюльпан цвёл, а не рыл.

А как луковица под землёй понимает, что лежит слишком мелко? Похоже, по свету: сквозь тонкий слой земли он всё-таки пробивается. В опытах даже слабого света хватало, чтобы разбудить в ней это желание зарыться. Поэтому до посадки луковицы держат в темноте.

Самый наглядный опыт поставили так. Луковицу опустили в прозрачную пол-литровую банку с водой и поставили у окна, на свет. Корням зацепиться не за что, земли под ними нет.

Источник.

Нет, он ни капли не сожалел о содеянном. Он часто прокручивал тот эпизод в голове, каждый раз стараясь добавить новые детали, и жалел лишь о том, что не может вернуться назад, чтобы прожить те мгновения снова. Ему хотелось поступить ещё изощрённее, отомстить за измену больнее и ещё раз своими глазами увидеть ту жестокую расправу. Он был абсолютно уверен в своей правоте, считая себя вершителем высшего правосудия. То, что за пять лет, прошедших с того дня, ему никто ничего не предъявил, лишь подкрепляло его уверенность. С высоты сегодняшнего дня он даже полагал, что тогда поступил ещё слишком гуманно: если бы он совершил это сейчас, Виолетта в свои последние минуты пожалела бы о содеянном куда сильнее.

Был солнечный воскресный вечер конца мая. Чтобы скрасить досуг, он отправился в кабак, где в это время играл оркестр. Он был гурманом, и возможность вкусно поесть, выпить вина и погрузиться в атмосферу выходного дня была для него высшей наградой за трудовую неделю — деньги у него водились всегда.

Однако его разъедало чувство внутренней пустоты. Каждый раз, приглашая на танец девушку, он хотел начать всё заново, но стоило вспомнить Виолетту, как внутри начинало шипеть раздражение. Какой бы красивой ни была партнёрша, он сканировал её, словно рентгеном, пытаясь отыскать скрытые грехи, и в итоге неизменно приходил к одному выводу: все бабы — шлюхи.

В этот раз, увлёкшись танцем, он крепко прижал к себе партнёршу. В тот момент, когда она ждала от него чего-то большего, чем просто романтического настроения, он резко остановился и отстранился. Он посмотрел на неё ледяными глазами, и выражение его лица стало точно таким же, как тогда, когда перед ним висела Виолетта, осыпавшая его проклятиями, а он, сжимая в руке клинок, готовился нанести решающий удар.

Но в этот раз он отвёл взгляд и молча вернулся за свой столик. Допил вино, попросил счёт, рассчитался и вышел на крыльцо. Закурил, любуясь оранжевым закатом.

Из-за поворота показался «газик», известный в народе как «чёрный воронок». Сначала он даже не придал значения появлению автомобиля, который обычно не сулил ничего хорошего. По долгу службы к нему часто наведывались люди из органов, чтобы побеседовать: ему было что рассказать о коллективе, ведь он являлся внештатным информатором и охотно сотрудничал с чекистами. Более того, он был у них на отличном счету, так как регулярно доносил на граждан, вызывавших подозрения. Именно благодаря такой деятельности ему удалось улучшить жилищные условия — он получил светлую, просторную квартиру со всеми благами цивилизации.

Однако в этот раз из машины вышел незнакомый лейтенант. Он поздоровался и попросил представиться. В тот же миг мужчина понял: что-то не так, и добром это не кончится, хотя внешне всё выглядело как обычно.

— Гражданин, вам необходимо проехать с нами в отдел, — произнес офицер. — С вами хочет переговорить следователь по делу вашего коллеги, которого подозревают в хищении государственного имущества. Поступила информация, которую нам необходимо проверить.

...А где-то там, в мирной жизни, играл оркестр, били фонтаны и расцветали тюльпаны. Он же томился в мрачной камере, строча письма слёзные мольбы о том, чтобы в его деле разобрались и наконец отпустили. Он находился здесь уже около месяца, и казалось, что сама система испытывает его психику на прочность. Ничего не происходило, дни тянулись буднично и однообразно. Каждую минуту он изводил себя, просчитывая все возможные варианты развития событий. Один из них — сознаться в каком-нибудь незначительном преступлении, за которое не грозит серьёзное наказание.

В середине июля, в один из таких же вечеров, привычных и не предвещавших перемен, его внезапно вызвали на допрос, что было крайне странно для этого времени суток. Неужели разобрались? Сердце забилось в груди, смешивая тревогу с робкой надеждой.

Его бросило в пот, сердце забилось так же часто, как у Виолетты в последние мгновения её агонии, когда она, подвешенная к потолку, орошала всё вокруг своей кровью, словно пойманная на блесну рыба. Это был конец всем его амбициям и мечтам. Он отказывался верить, что вот так, в один момент, всё может резко измениться. Мужчина бросился в ноги оперативнику, умоляя:

— Товарищ капитан, я правду говорю, ничего не знаю! Я не виноват! Умоляю вас, отпустите! У меня награды, звания… Я не хочу в тюрьму! Это ошибка! Меня кто-то оговорил.

— Сержант, что стоим? Выполнять приказ.

Оказавшись в почти полной темноте камеры, он чувствовал, как со всех сторон на него смотрят чьи-то глаза. Сейчас он сидел на полу, обхватив голову руками, и видел себя со стороны — точно так же, как когда-то видел Виолетту в ожидании ужасной экзекуции, в тот день, когда ворвался в дом и обнаружил её в дальней комнате. Он был готов шарахаться от любой тени; ему казалось, что он попал в ад.

Однако другие сидельцы не были настроены к нему враждебно. Они лишь задали стандартные вопросы: кто такой, откуда, за что? Под конец разговора кто-то из бывалых бросил:

— Разберутся... Если они за тебя взялись, то всерьёз и надолго. А шансы выйти отсюда на свободу нулевые.

Тем не менее он продолжал верить, что всё это — нелепая ошибка, и он действительно ничего не знает ни о каких подозрительных личностях, ни об их тёмных делишках. Он тешил себя надеждой: раз про Виолетту никто не обмолвился, значит, это действительно недоразумение, и есть шанс, что справедливость восторжествует, а его отпустят с извинениями.

Несмотря на то что через несколько дней его остригли, сфотографировали в анфас и профиль, а также завели дело — серую папку, где напротив номера значились его фамилия и имя, — ничего нового следователи не спрашивали. Это были всё те же вопросы про коллектив и подозрительных граждан, на которые он отвечал уже довольно уверенно.

За решёткой шло лето. Город жил своей мирной жизнью: играл оркестр, били фонтаны, расцветали тюльпаны, а он томился в мрачной камере, писал слёзные письма с мольбой разобраться в его деле и наконец отпустить. Он находился здесь около месяца, и казалось, что сама система испытывает его психику на прочность. Всё было буднично и однообразно. Каждую минуту он изводил себя, просчитывая все возможные варианты развития событий. Один из них заключался в том, чтобы сознаться в каком-нибудь незначительном преступлении, за которое не грозит серьёзное наказание.

В середине июля, в один из таких же вечеров, привычных и не предвещавших ничего особенного, его внезапно вызвали на допрос, что было странно для этого времени суток. Неужели разобрались? Сердце забилось в груди, смешивая тревогу с надеждой.

Капитан, как всегда, начал со стандартных вопросов, фиксируя ответы. Он уже приготовился к тому, что его отведут обратно в камеру, однако в кабинет вошёл кто-то чином повыше, явно из управления, а следом за ним — прокурорские работники. Положив толстый том дела на стол, старший по званию резко хлопнул по нему ладонью и скомандовал:

— Капитан, хватит Ваньку валять! Выйди из кабинета, мы продолжим.

Затем он повернулся к задержанному:

— Не желаете рассказать про то, как «расцвёл тюльпан»? А мы послушаем. В папке есть все материалы дела, можете ознакомиться.

В этот момент он испытал почти то же самое, что Виолетта, когда он, пытаясь привести её в чувство, бросил ей в лицо тряпку, смоченную мочой, чтобы остановить кровавую экзекуцию. Он понял: вся его линия защиты рухнула. Казалось, оперативники знали не только о его деяниях, но и читали все его мысли. Сбылись самые худшие догадки, в которых он боялся признаться даже самому себе. Он схватился за сердце и повалился на пол:

— Умираю! Дайте врача! Будьте же людьми, мне плохо!

Что было дальше, он не помнил. Очнулся он уже в одиночной камере, в кромешной тьме. Пытаясь понять, жив он или уже мёртв, он слушал, как где-то под потолком капает вода. Он сходил с ума от ужаса, не зная, сколько прошло времени, и прекрасно понимая, что его ждёт за убийство двух человек. Но у него оставалась последняя надежда: подать ходатайство о помиловании, чтобы выиграть время, а там — разыграть карту с душевной болезнью и избежать высшей меры. Он отчаянно надеялся, что все его предыдущие заслуги будут учтены.

Он отказывался принимать неизбежное. Прошло какое-то время — он не знал, сколько именно, — когда его вызвали в суд. Тяжелая железная дверь со скрипом отворилась, и его, закованного в наручники, вывели в коридор. К этому моменту он уже успел подготовиться, надеясь произвести впечатление на судей.

Однако процесс прошел буднично. Приговор зачитали по бумажке, а когда судьи удалились на совещание, стало ясно: это лишь пустая формальность, а не соблюдение процедур. Несмотря на его слезы и кашель, переходящий в хрип, никто не задал ему ни единого вопроса. Точка была поставлена: убийце — расстрел. Исполнение приговора назначили через три дня, а значит, у него оставалось время на подачу ходатайства.

Когда его повели обратно в камеру, он перевел дух, пытаясь собраться с мыслями. Но стоило им свернуть в нужный коридор, как сердце снова бешено заколотилось — и не зря. Вырвавшись из рук конвоира, он бросился им в ноги:

— Я прошу вас, как людей! Я тяжело болен, мне нужен врач!

Его грубо подняли, заломив руки за спину. Сделав несколько шагов, он споткнулся о торчащий прут арматуры и рухнул на пол. В те несколько секунд, что он лежал, он испытал вселенский стыд и унижение. Но в этот момент конвоир взвел курок. Сухой выстрел в затылок прозвучал как оглушительный хлопок.

В ту же секунду он увидел себя со стороны. Возникло ощущение падения с огромной высоты: он проваливался сквозь землю, сквозь ее пласты. Его тело осталось где-то наверху, над ним склонились тюремный врач и прокурор, а он продолжал падать в бездну. Нарастал жуткий гул, охватывающий всё вокруг, словно ультразвук. Сознание пронзила невыносимая боль — болело буквально всё, словно его касалось раскаленное лезвие ножа. Сотни глаз смотрели из темноты с осуждением и укоризной. Вокруг слышались лишь демонический хохот и рев бензопилы, пропитанные чувством обреченности и первобытного страха. И это будет длиться целую вечность. Где-то там, наверху, его тело закопают в ров за тюремным двором, и никто больше не вспомнит, что он когда-то существовал.