В мире вещей, которые нас окружают, есть предметы, чья ценность определяется не только функциональностью, но и историей, стоящей за ними. Их хочется не просто использовать, а держать в руках, разглядывать, задумываясь о пути, который они прошли.

Таким предметом без всякого сомнения является механический калькулятор Curta. Этот миниатюрный цилиндр, который свободно помещается в ладони, — настоящий памятник инженерной мысли, созданный в нечеловеческих условиях и ставший легендой. Его история — это сплав гениальной идеи, трагической судьбы и воли к жизни.

Когда впервые берешь Curta в руки, испытываешь удивление. Он весит всего 230 граммов, его высота — 8,5 сантиметров, а диаметр — 5,3 сантиметра. Металлическая поверхность приятно холодит ладонь, а на боковой стороне виднеются прорези с маленькими ползунками — органы управления этой удивительной машины. Внешне она похожа на старую добротную зажигалку или ручной гранату, за что в народе получила ласковое прозвище «перечница». Но внутри скрывается сложнейший механизм, состоящий из сотен крошечных деталей. Именно его в 1947 году Scientific American назовет «самой остроумной счётной машиной, когда-либо ложившейся инженеру в руку». При этом работает она абсолютно автономно: никаких батареек, никакого электричества, лишь сила руки и точность шестеренок.

Curta может оперировать числами до 100 миллиардов. Для того чтобы запустить вычисления, нужно выполнить несколько простых действий. На боковой поверхности расположены ползунки. Сдвигая каждый из них, оператор набирает нужное число — над прорезями сразу же появляются маленькие белые цифры. Затем, как будто заводишь старые карманные часы, вращаешь ручку на макушке калькулятора. Если ручка опущена — число прибавляется к уже имеющемуся результату. Если слегка приподнята — вычитается. Весь процесс был крайне нагляден: результат умножения или сложения отображался на верхней панели устройства в специальных счётных окошках. Для умножения или деления использовался дополнительный механизм, позволяющий сдвигать каретку, подобно тому, как мы сдвигаем числа в столбик при расчете на бумаге. Это было удивительно, почти магически: поворачиваешь ручку и видишь, как внутри что-то щелкает, и в окошке появляется верный ответ.

Но самое поразительное даже не конструкция, а то, где и кем она была придумана. Этот маленький, совершенный механизм был создан в одном из самых страшных мест на Земле — в концентрационном лагере Бухенвальд. Его изобретатель, австрийский инженер Курт Херцштарк, был сыном владельца венской фабрики счётных машин. В 1938 году он уже запатентовал ключевую идею своего будущего калькулятора, но началу производства помешала война. В 1943 году по доносу его арестовали и отправили в лагерь. Его инженерный талант вскоре заметили: сначала его определили работать в мастерские, а затем случилось невероятное. Лагерное начальство, прознав о его проекте, приказало ему закончить конструкцию. Машину решили подарить фюреру как «победный подарок». Для Херцштарка это был смертельный риск, но и единственный шанс на выживание. Ему дали кульман и чертежные принадлежности. Он вспоминал, что работа над Curta стала для него своеобразным тросом, за который он держался в аду.

Узнику позволили делать расчёты, но держали в жестких рамках. Ему было запрещено пользоваться десятичным разделителем и квадратными корнями, чтобы «не усложнять конструкцию». В апреле 1945 года, когда американские войска освободили Бухенвальд, Херцштарк выжил. Он не только сохранил чертежи, но и, по его словам, по памяти восстановил всю конструкцию заново, когда понял, что оригиналы могут пропасть в суматохе освобождения. Так проект Curta, начатый в аду, пережил своего создателя и пошел в серию.

После освобождения Херцштарк нашел финансирование у князя Лихтенштейна Франца Иосифа II. Производство началось в 1947 году. Устройство быстро нашло своих ценителей. Его обожали штурманы авторалли, которым нужен был надежный, карманный и абсолютно независимый от батареек помощник для прокладки курса. Авиаинженеры и геодезисты ценили его за точность и компактность. Семьи, выезжающие на пикники, брали его с собой, чтобы быстро поделить счет. Curta стала символом надежности в эпоху, когда электроника была капризной и ненадежной. Выпуск продолжался до 1970 года, и всего было произведено около 140 тысяч экземпляров.

Затем пришел век дешевых электронных калькуляторов, которые стоили копейки и умели считать быстрее. Производство Curta остановили. Сегодня эти «перечницы» — желанные трофеи для коллекционеров. На аукционах eBay их можно найти в среднем за 1,500 долларов, а особо редкие экземпляры уходят за 2,500 и выше. Но цена этой маленькой металлической машинки давно перешагнула финансовые рамки. В каждом её повороте ручки, в каждом щелчке шестеренок можно угадать не просто математический расчет, а историю человека, который выжил благодаря своему гению, и дух эпохи, когда техника была осязаемой и вечной. Это не просто калькулятор. Это — маленькое чудо, рожденное в аду и дошедшее до нас как напоминание о торжестве человеческого разума над обстоятельствами.

Обо мне, и моей работе путешественником: Карелия. Автокемпинг ПРИЛАДОЖЬЕ и гарантированный улов форели. https://rutube.ru/video/3ab93a436e7412998475786ce6635252/

4 июля 1987 года в ГДР прошёл парад, посвящённый 750-летию Берлина.

После некоторой паузы, связанной с реализацией некоторых других проектов, возвращаюсь к рассказу про свою гитарную коллекцию. И возвращаюсь с нетематическим (не соцлагерным) инструментом. Скажем так - определенное лирическое отступление от канона. Но поскольку цель у меня рассказать про все гитары из коллекции - про него тоже рассказать когда-то надо.

Гитара приехала ко мне обклеенная наклейками. Не абы какими — с японских джаз-фестивалей, мастер-классов и каких-то обучающих гитарных тусовок, и почти все они были датированы: девяносто седьмой, девяносто восьмой. По этим наклейкам, собственно, её возраст и пришлось вычислять, потому что серийного номера нет, а если бы и был — толку чуть. Как определять год выпуска Photogenic, в интернете не написано ни на русском, ни на английском. Может, где-то на японском и лежит, но японский я не читаю. Так что считаем по косвенным: активно играли в девяносто седьмом — значит, выпущена где-то в девяносто пятом-девяносто шестом. Точнее не скажет никто.

Я люблю представлять, как это было. Японскому мальчику (или девочке) родители покупают первую электрогитару, он таскает её по семинарам, лепит на корпус трофеи с каждого фестиваля, играет — и заигрывает почти до состояния дров. В таком виде она ко мне и попала: гриф дугой, корпус в сколах по всему периметру, живого места нет. То, что вы видите сейчас — это уже после того, как я с ней повозился.

Видеорассказ про гитару - на Рутубе.

Что за зверь — Photogenic? Бренд японский, но к самой Японии имеет отношение скорее канцелярское. Photogenic — это собственная марка нагойской компании Kyoritsu Corporation (株式会社キョーリツコーポレーション), основанной в 1979 году. Начинали они, что характерно, не с гитар, а с гитарных кофров — шили чехлы и кейсы. Потом разрослись в оптовую торговлю инструментами, обзавелись сетью по всей стране и завели свою бюджетную марку, которую отдали на OEM-сборку заводам в Юго-Восточной Азии. Спецификацию определяет японская сторона, а руки, которые всё это собирают — китайские, индонезийские, вьетнамские, поди разбери. На коробке написано «Япония», в гитаре — Азия подешевле.

И предназначалось всё это исключительно для внутреннего японского рынка. На экспорт Photogenic не гнали — это была недорогая гитара для начинающих, для тех, кому Aria и Fernandes уже не по карману, а играть хочется. К середине девяностых, кстати, история повторилась на новом витке: «честные» японские бренды к тому моменту давно вынесли производство в Корею, корейцы научились делать хорошо и, как следствие, перестали делать дёшево — люди ведь, тоже хотят денег. Бюджетный сегмент снова осиротел. Вот тогда производство и поехало дальше на юг, а на прилавках появились марки вроде Photogenic.

Бренд оказался живучим — мелькал он как минимум до начала 2010-х, ассортимент держался на стартовых наборах «гитара плюс комбик плюс ремень» для тех, кто ещё не уверен, что эта затея надолго. За точность не поручусь — следить за судьбой каждого бюджетного японца у меня нет ни сил, ни особого желания.

Форма — суперстрат, тут и обсуждать нечего. Суперстрат он и в Африке суперстрат: вытянутые рога, скос под предплечье, выборка под амортизатор любви с тыла. Скос, правда, мельче, чем я люблю, но он есть, и в руки гитара ложится по-человечески — это вам не доска с советской фабрики, где об эргономике слыхали, но решили, что и так сойдёт.

Дерево корпуса я разглядел там, где была содрана краска. Под сколами — ольха. По всем признакам именно она, ольховый корпус, хотя для бюджетного инструмента это даже щедровато: чаще на такие ставят липу или вообще бамбук подешевле. А вот сверху — отдельный сюжет. Корпус украшен «волнистым клёном», и я почти уверен, что никакого волнистого клёна там нет. Либо тонюсенький шпон, либо вообще не шпон, а напечатанная картинка под дерево.

Технология называется photo flame, и придумали её как раз японцы. Самый известный случай — Fender Japan: в 1993–1995 годах на заводе FujiGen выпускали юбилейные переиздания Stratocaster и Telecaster, где роскошный «пламень» на корпусе был не древесиной, а плёночным переводом — печать в несколько микронов толщиной, разработанная при участии Fujifilm, поверх обычной липы, а сверху лак. Выглядело это эффектно и стоило, в эстетическом смысле, неприлично дёшево: гоняться за настоящим фигурным клёном в экологически озабоченные девяностые никому не хотелось. Минус всплыл позже — плёнка хрупкая, дерево под ней дышит, и лак со временем идёт трещинками. На моём экземпляре что именно под толстым лаком — тонкий шпон или печать — точно установить не удалось. Но смотрится, надо признать, симпатично. Особенно если не вглядываться в мелкие царапки, которые я после всех потёртостей выводить уже не стал.

Гриф кленовый, и тут имеется интересный нюансик. Голова грифа — подклеенная. Само по себе дело обычное, реверсная голова почти всегда наборная. Но обычно её подклеивают так, чтобы линия склейки шла под углом и площадь стыка была приличная — есть за что держаться. Здесь же гриф кончается буквально по колкам шестой струны, а голова приклеена встык, по тонкому косому срезу. Площадь склейки — фактически толщина самого грифа, и всё. Минимальная.

Первый раз такое вижу, честно. И ведь держится — учитывая, как с гитарой обращались, держится на удивление крепко, ничего не откололось. Подозреваю, что под чёрной краской лицевой стороны головы (там, где красуется надпись Photogenic) спрятаны какие-то усиления, и реально вся нагрузка идёт на них, а не на этот смешной стык. Но их не видно, так что это лишь догадка. Сама голова формой напоминает клюв хищной птицы — реверсная, агрессивная, в духе эпохи.

Колки — псевдо-Gotoh. И по ощущению, и по тому, как они держат строй, это не Gotoh ни разу. Настроить можно более-менее нормально, но стоит тронуть рычаг тремоло — строй уплывает. Руки, правда, к этому рычагу тянутся сами, есть у меня такая слабость, но лучше не трогать, целее будет настройка.

Анкер рабочий, под крышечкой. Я гриф выправил без особых проблем, хотя достался он мне дугой — и одно это говорит, что стержень в порядке. Накладка палисандровая. Всё, как в лучших домах: 24 лада, маркеры из натурального перламута на третьем, пятом, седьмом, девятом, двенадцатом и дальше по классике. Сбоку продублировано белыми точками — и вот тут бюджет всё-таки вылезает наружу. На двенадцатом ладу две боковые точки стоят не на одной линии: одна заметно ближе к краю накладки, чем другая. Полмиллиметра, но глаз цепляется. На остальных ладах ровно, а на двенадцатом — вот так. Акела промахнулся.

Лады, кстати, выглядят почти нулёвыми — блестящие, без зазубрин и пропилов, поставлены аккуратно. Я грешу на то, что их меняли (не я), потому что после всего, что эта гитара пережила, родные лады обязаны были стереться в труху. Хотя, может, владелец и не особо играл — таскал её по тусовкам, лепил наклейки и показывал крутизну. Тоже вариант.

Антабки средненькие. Ремень держат, но без энтузиазма — чуть дёрнул, и он норовит соскочить. Тут я обычно вспоминаю советские грибки-лопухи с фабрик вроде МЭФМИ или то, что ставили на «Элгаву» (копии Иолановских). Вот если натянул на такой ремень — и фиг снимешь, не то что в процессе игры свалится. Никаких стреплоков не надо, держит мёртво. Куда, спрашивается, металл экономят? У японца грибочки поприличнее китайского ширпотреба с его рюмочками микроскопического диаметра, но до советского лопуха им далеко.

Тремоло — стандартное фендеровское: шесть болтов, золотистого цвета седла, рычаг, три пружины в спине под крышкой. Никаких сюрпризов. Сзади ещё одна крышка — отсек электроники.

Звукоснимателей три, конфигурация HSH: хамбакер в неке, сингл посередине, хамбакер у бриджа. Пятипозиционный переключатель, одна громкость, один тон, джек на квадратной пластине в торце. Всё ровно так, как на сотне других суперстратов того десятилетия.

Про звук скажу осторожно, потому что уши у каждого свои. Бриджевый хамбакер на чистом канале лично мне кажется визгливым — не стал бы я его так включать ни за что. А вот добавь перегруза — и тот же датчик читается жёстко и внятно, играть на нём становится приятно. Средний сингл на чистом, наоборот, мягкий и собранный. Если бы я на этой гитаре жил, то бридж гонял бы только в перегруз, а всё чистое — на серединке и неке. Но это, повторяю, мои уши, а не приговор инструменту.

Важная оговорка: всё, что описано выше — это уже отремонтированная гитара. Я её  получил близко к состоянию дров. Корпус был оббит по всему контуру, гриф выгнут, проводка в беспорядке. Я подкрасил сколы, выправил гриф, привёл в чувство электронику. Идеала не вышло и не могло выйти — чтобы убрать всё начисто, гитару пришлось бы полностью перекрашивать и переделывать, а ради бюджетного японо-китайца я в такое ввязываться не буду. Мелкие потёртости и царапки остались — пусть, это её биография. В руки брать не страшно, выглядит по-человечески, играет нормально. На большее я и не замахивался.

С исторической точки зрения штука любопытная. Тот Китай и та Индонезия, что гнались в Россию в девяностые и начале нулевых, были откровенным мусором — а вот в Японию, даже на бюджетный сегмент, отправляли вещи вполне вменяемые. Японский рынок и российский рынок тех лет — это две разные планеты. То, что для японского новичка было дешёвым ширпотребом, для нас, учившихся играть на «Уралах», «Аэлитах» и самопалах в свои тринадцать-четырнадцать, было бы пределом мечтаний. Удобная, лёгкая, со скосами, с рабочим анкером и не режущими ладонь ладами. Иногда думаю — попадись нам тогда вот такая, может, и жизнь сложилась бы иначе.

Это не настоящий японец, и не надо себя обманывать — настоящие японцы, даже бюджетные, всё-таки фирма и уровень. Это и не советская гитара, про которую интересно, потому что это наша история. Это что-то третье, неудобное для классификации: японский по паспорту, азиатский по сборке, бюджетный по замыслу инструмент, о котором почти ничего не написано. В этом и его интересность для моей коллекции — не за звук, не за родословную, а за наклейки с фестивалей девяносто седьмого года, которые кто-то на другом конце света лепил на эту деку, пока учился играть.