Глава 3. Будни «Осамобытнения».
После того как Хрюк со свистом втянул в себя многострадальную бересту, Иван наивно понадеялся, что на этом чин священного присмотра исчерпан и скотина хотя бы сдвинется с места. Михей уже притоптывал от нетерпения, прикидывая, что кум на соседней улице к этому времени успеет не просто прийти и выпить скисшее пиво, но и сварить из него новое, а потом еще и дождаться, пока оно скиснет по второму кругу. Мне же было любопытно наблюдать за этой сценой: где еще увидишь, как два взрослых мужика с таким почтением следят за свиным нутром, надеясь, что тот в какой-то момент начнет работать на благо общества, а не только на личное пузо Хрюка.
Однако у Государственного Кабана на этот счет имелись иные начертания, состряпанные лучшими умами Думы в тишине далеких приказов. Там, небось, почитали, что кабан — не просто животное, а венец премудрости, способный к анализу не хуже приказного дьяка. Вместо того чтобы бежать к адресату, кабан внезапно замер, налил глаза кровью, издал дикий, утробный рев и, круто повернувшись, со всего размаху протаранил головой дубовый колодезный сруб. Похоже, у зверя случился приступ «государственного рвения» — видимо, в недрах его казенного нутра сработал тайный механизм, определивший, что колодезный сруб представляет скрытую угрозу общему благу. Вот она, мощь приказной воли: превратить обычную скотину в снаряд, который сносит все на пути, лишь бы доказать свою преданность букве закона.
Как выяснилось из экстренно развернутого Иваном сорокастраничного свитка, скотина действовала строго в рамках закона. Параграф седьмой гласил, что после принятия сведений государев посыльный обязан «произвести дотошное сыскание в округе и убедиться в полном отсутствии заморского сглаза, порчи и скрытого лиходейства в радиусе трех верст». На практике это означало, что кабан три часа подряд с методичностью стенобитного орудия бился лбом о колодец, крушил казенную заставу и ожесточенно, с визгом грыз частокол, выплевывая щепки вперемешку со слюной.
Ну что тут скажешь? Я диву давался: выходит, по разумению наших приказных мудрецов, вернейший способ выявить вражий дух — разнести в щепки все, что под ногу попадет, дабы неприятелю просто негде было укрыться. Настоящая «постовая доблесть»: ежели вокруг не осталось ни одного целого кола, значит, и крамоле спрятаться негде. Иван, бедолага, стоял и с каждым ударом кабаньей головы о сруб будто сам терял остатки здравого смысла, наблюдая, как государственное «бережение» превращается в груду дров.
Иван был обязан созерцать этот триумф оборонной мысли от начала и до конца. Палящее полуденное солнце пекло немилосердно, превращая его тяжелый дубовый кафтан в персональную переносную баню. Сукно, пропитанное казенным клеем, намертво прилипло к спине, а медная бляха-герб нагрелась так, что на груди вестового можно было без особого труда поджаривать яичницу. Отойти в тенек или хотя бы присесть на завалинку Ивану строго запрещалось — грамота приказного стана сурово предупреждала: «оставление государева посыльного без присмотра в момент обережного дозора приравнивается к измене великой и карается батогами без счета и жалости».
В самый разгар этого великого казенного безумия на заставу, высоко поднимая полы шелкового халата, прибежал Младший Подьячий — Митька-писарь, присланный Блюдолизом для надзора за устроением порядков на окраинах. В руках он держал длинный свиток и костяной циркуль. Абсолютно игнорируя стоны несчастного Михея и тепловой удар Ивана, подьячий с благоговением подошел к беснующейся скотине. Он принялся деловито замерять углы ударов кабаньей головы о колодец, высчитывать траекторию летящих щепок и восторженно цокать языком при каждом особо звучном хрусте древесины.
— Какое усердие в службе! Какая неподкупная бдительность! — восхищенно бормотал Митька, торопливо царапая гусиным пером по свитковой бумаге. — Запишем: «Проверка внутренних устоев и извод заморских лиходеев чинится в надлежащем чине, с великим радением и с поспешением супротив указной меры на пятнадцать минут». Молодец, вестовой, — государеву службу правишь как должно! Правильно скотину воспитал! Сразу видно — ни одной крамольной мысли в округе не осталось.
Казалось, еще пара таких «радений», и от заставы не останется даже памяти — зато какой кристально чистой станет окрестность! Я смотрел на Ивана и думал: вот он, истинный образец государева служения. Стоишь, плавишься под солнцем, вдыхаешь пыль от рушащихся построек и при этом обязан благодарить судьбу за то, что твой кабан столь ревностно печется о всеобщем благе. Глядишь, к вечеру этот зверь, не ровен час, решит, что и сам Иван выглядит подозрительно — и тогда от доблестного вестового останется не более чем пара подпалин на траве. Воистину: с таким приказным усердием Думы и супостаты не нужны — сами все разберем до последнего колышка.
Выплеснув остатки своего приказного рвения на многострадальный колодец, Хрюк наконец-то затих. Иван облегченно выдохнул, вытер рукавом кафтана соленый пот, заливавший глаза, и приготовился к завершению пути. До соседней улицы, где проживал кум Михея, оставалось всего-то каких-нибудь триста шагов — путь, который у всякой иной скотины занял бы не более минуты.
Кабан шумно втянул пятаком воздух, величественно сделал два ленивых шага за ворота и… с утробным вздохом облегчения плашмя рухнул в самую глубокую, густую и раскисшую от дождей навозную лужу посреди дороги. Видимо, в недрах его казенного нутра сработал тайный механизм: «Обережение завершено, пора приступать к отдыху». Скотина сыто хрюкнула, вытянулась во весь рост, перекрыв путь всякому, и замерла с монументальностью столичного истукана, поставленного в честь великой лени.
Я наблюдал за этим с нескрываемым восхищением: вот она, незыблемая мощь государева порядка! Упасть в грязь лицом — это ведь тоже своего рода государственная стратегия, великий акт стратегического бездействия. Иван смотрел на своего спящего «посыльного» с выражением глубокой тоски, в которой читалось понимание, что теперь его задача — не просто доставить весть, а ждать, покорно ждать, пока этот грузный кусок «государева обережения» не решит, что утренние лучи солнца достаточно пригрели землю для его великого пробуждения. Похоже, кум Михея мог бы успеть не только выпить уже дважды скисшее пиво, дожидаясь нас, но и состариться, обзавестись внуками и уйти в мир иной в бесконечном ожидании, пока служебное рвение Хрюка сменится хотя бы минимальной охотой к движению.
Иван, предчувствуя недоброе, судорожно рванул из-за пояса сорокастраничный свиток и принялся яростно перебирать его в поисках главы о доставном деле. Искомый текст обнаружился на самом краю тридцать девятой страницы, выведенный таким мелким, убористым почерком, что разобрать его можно было только при сильном душевном напряжении. Черным по серому там значилось: «Ввиду исключительного земного строения, сила самостоятельного хождения государевой почтовой скотины к месту прибытия в нынешний час пребывает в стадии глубокого духовного радения. До завершения означенного устроения, перемещение посыльного в пространстве возлагается на физическую крепость Младшего Хранителя Сумки».
Тихо и страшно бранясь сквозь зубы — притом, признаюсь, я вынужден умолчать о тех забористых, многослойных хулениях, коими Иван щедро сдабривал свои стенания, ибо свиток мой от столь огненных словес не то что темнеет, а норовит в прах рассыпаться от непотребства, — вестовой поплелся к сараю за казенной деревянной тачкой.
Увы, тачка, припасенная для иных нужд, пребывала в плачевном состоянии. Иван, глядя на это безобразие, вновь разразился таким хулением, что даже вороны, видавшие виды в приказных передрягах, поспешили убраться прочь от греха. С полчаса он, сгибаясь в три погибели, вынужден был возиться в грязи, прилаживая злополучное колесо на место с помощью обрывков веревки, великого терпения да такой-то матери, каждый раз срываясь на все более витиеватые проклятия, стоило стержню предательски выскочить из гнезда
Наконец, когда телега обрела хоть какое-то подобие устойчивости, Иван, весь в поте и глине, приступил к самому главному. Двухсотведерная, покрытая толстым слоем придорожной жижи туша никак не желала взбираться на многострадальное пристанище. Иван надрывал пуп, упирался грязными сапогами в скользкую глину и по вершку заталкивал хрюкающее государственное благо на скрипучий помост. Хрюк при этом лениво перебирал копытами в воздухе, выражая полное согласие с текущим ходом державных преобразований.
Этот «быстроходный» вояж через весь посад местное население запомнит надолго — впрочем, полагаю, многие предпочли бы стереть этот опыт из памяти вместе с воспоминаниями о разорительной тяжбе за межу или встрече с податным приказчиком. Изнемогая от усталости под тяжестью казенного посыльного, Иван медленно тащил телегу по главной улице, всем своим видом напоминая святого мученика, чьим единственным грехом стало неисполнение приказа об отставке по собственному прошению.
Кабан восседал на деревянном помосте как заправский барин на коронации — причем, судя по его самодовольной морде, он всерьез полагал, что именно ради этого момента и создавался сей подлунный мир. От избытка чувств и тряски скотина принималась истошно, дурниной орать на все посады, оглушая прохожих победным свиным визгом, от которого даже у самых крепких мужиков в округе начинались приступы внезапного благочестия. Слыша этот глас, я невольно задумался: не является ли это новым гимном нашей канцелярии? Уж больно искренне и душераздирающе звучало.
На каждом ухабе Хрюка прилично потряхивало, отчего он принимался испражняться густым государственным сургучом прямо на свежевыбеленные заборы и кафтаны ротозеев. Иронично, не правда ли? Обычный люд привык ждать от чиновников только пустых слов, а тут — вполне осязаемая «казенная печать», щедро раздаваемая прямо на пороге дворов. Уверен, многие горожане после такого «освящения» своих фасадов впопыхах бросились переоформлять родословные, опасаясь, что их заборы теперь официально состоят на службе у Думы.
В довершение картины кабан периодически свешивал клыкастую морду с тачки вниз и с привычным приказным рвением норовил цапнуть Ивана за мокрые от пота пятки. Похоже, даже зверь усвоил главный урок государевой службы: коли служивый перестал суетиться, его надобно немедленно «взбодрить» за самое уязвимое место. Иван, впрочем, принимал эти укусы с той тупой покорностью, которая обычно свойственна лишь людям, уверившимся, что горше нынешнего дня в их жизни уже ничего не приключится.
Посадские люди, завидев это мчащееся со скоростью хромой улитки достижение ЦДБО, в ужасе и панике разбегались по закоулкам, крестясь и пряча детей под полы — хотя, справедливости ради, вряд ли лиходеи стали бы посягать на эту телегу, разве что из чистого любопытства: сколько нечистот может вынести один многострадальный вестовой до своего окончательного просветления.
Купеческие лавки спешно закрывали ставни, опасаясь, что «государев вестник» решит провести ревизию их товаров прямо на ходу, а бродячие собаки испуганно затыкались, осознав, что против этого уровня государственного шума у них нет ни шанса, ни достойного аргумента.
А Иван, шатаясь от изнеможения под весом двадцати пудов чистой безопасности, упрямо тянул тачку вперед, хрипел от натуги и монотонно бормотал себе под нос, как молитву, в которой вера давно переплелась с тихим помешательством:
— Зато по указу… Господи, помилуй… Зато под присмотром… Зато лихие люди не перехватят…
И то верно: какой иноземный соглядатай рискнет подойти к этой «казенной важности» ближе, чем на пушечный выстрел, не желая рисковать рассудком и чистотой кафтана? Глядя на его потуги, я понимал: вот она, десница нашей Думы — настолько могущественная, что даже простой человек, превращенный в тягловую силу, начинает верить, будто грыжа — это лишь малая цена за спокойствие целого государства.
До цели оставалось не более сотни шагов, а телега, перегруженная казенной тяжестью, уже жалобно стонала, грозя рассыпаться на глазах у прохожих.
Место, куда держал путь Иван, встретило его гробовой тишиной. Фома, кум Михея, благоразумно укрылся за дубовыми ставнями, надеясь переждать беду за крепкими стенами. Но у Ивана на телеге лежало двадцать пудов государева указа, а наказ Блюдолиза не ведал слова «отказ». .
Шатаясь от усталости и утирая со лба навозную жижу, вестовой притиснул телегу вплотную к завалинке, набрал в грудь воздуху и с размаху толкнул плечом оконницу. Ставни с треском распахнулись.
А теперь задержи дыхание, мой соучастник по чтению этого безумия. Представь, что мы с тобой сидим на соседней березе и молча смотрим вниз. Никаких нравоучений — просто зафиксируй это для истории. Посмотри, как Младший Хранитель Сумки, сопя и ругаясь, берет под мышки двадцатипудового казенного хряка и буквально впихивает его ревущую, пахнущую колодцем рылу прямо в чистую, беленую горницу испуганного мужика. Вот она — долгожданная государева доставка прямо в дом. Физически, весомо, неотвратимо. Наслаждайся зрелищем, ведь за то уплачено из казны.
Оказавшись рылом в горнице, Хрюк исполнил последний умысел своего похода. С утробным звуком «Кха!» кабан выплюнул прямо на чистый стол Фомы многострадальную грамоту Михея — теперь уже густо заляпанную свиной слюной, навозом и крошевом казенного сургуча. Чтобы утвердить успех, хряк тут же с хрустом откусил изрядный кусок деревянного подоконника и принялся его деловито пережевывать.
Фома, бледный как полотно, робко протянул руку к грамоте, чтобы наконец узнать, ради чего его дом так изуродовали. Однако стоило пальцам коснуться бересты, как Хрюк издал такое утробное рычание, что со стола посыпались ложки. Кабан прижал уши и грозно щелкнул клыками.
— Слышь, служивый… — заикаясь, прошептал Фома, не снимая руки с груди. — А чего он… не отдает-то? Вижу ведь, на бересте про пиво написано.
Иван, у которого не осталось сил даже на злость, уныло оперся на край телеги и, перевернув замусоленную страницу, прочел вслух:
— А не отдает он, Фома, потому, что в нем сработал приказ о «подержании тайны до освидетельствования дани». Иными словами, пока ты ему в корыто ведро отборных желудей не отсыплешь, указ Думы запрещает прерывать общение. Это казенный оброк на прокорм хряка. Проще говоря — обязательный налог за прием вестей. Без желудей он от твоего подоконника и на шаг не отступит.
Фома перекрестился, зарыдал в голос и поплелся в чулан — с таким ликом, будто шел на плаху, а не на кормление казенной скотины. Через минуту вынес ведро последних, отборных желудей, что семья бережно копила к зиме, дабы не помереть с голоду в лютые холода. Хрюк, почуяв гостинец, разинул пасть, всосал желуди вместе с ведром, хрустнув деревянным ведром так, словно это был мягкий сухарь, сыто чмокнул и соизволил высунуть рыло обратно на улицу.
Вид у «посыльного» был донельзя довольный — истинный приказной, только что выбивший себе знатную прибавку к жалованью. Фома же остался стоять на пороге, глядя на слюнявую грамоту да на разоренную горницу, с таким выражением, будто ждал, что желуди те окажутся заговорёнными и стены сейчас сами собою встанут на место, а в кошельке прибавится полушек.
Увы, единственное, что прибыло в его дом после визита государева слуги — это стойкий свиной дух, который, по всему видать, станет единственным убранством его избы на всю ближайшую зиму.
— Всё… — прошептал Фома, глядя на обглоданное оконце. — Больше никаких грамот. Пусть хоть всё пиво в Царстве скиснет вместе с воеводой. Клянусь, с сего дня я и грамоту забыл, и пера в руки не возьму.
Иван уложил раздобревшего на чужих харчах кабана обратно на телегу и побрел с сим в сторону заставы. Парень шел и отчетливо понимал, что прямо сейчас, покуда он надрывает спину, Митька-писарь в своей ведомости выводит знатную загогулину: «Указ исполнен, грамота вручена в руки лично. Жители посадов со слезами на глазах благодарят Думу за сытость, коя есть лучший залог надежности государевой вестовой службы. Сей достославный триумф наших дел, при котором Хрюк не отягощает копыт суетной ходьбой, дабы сберечь силы для свершений великих, войдет в историю как пример великого поспешения».
Глядя на сие, нельзя не подивиться изворотливости нашего приказного ума. Как ловко, право слово, неуклюжая возня в грязи превращается в бумагах в путь величавый! Иван-то видел мир иначе, да кто станет слушать простого мужика, когда у подьячего есть гусиное перо, чернила да безграничная выдумка, способная превратить свинский сон в луже в дело великой государевой важности. В той ведомости Хрюк не бесчувственной тушей лежит в телеге, а «совершает чинный объезд вверенных земель», а само бессловесное смирение посыльного возводится в великую мудрость, при которой государево благо должно передвигаться единственно на плечах верноподданных, не утруждая себя осквернением копыт земной пылью.
