Мужчин тоже хотелось бы вспомнить. Для меня самые красавчики - Абдулов, Тихонов, Лановой. Я неоригинальна, да)

В 1969 году выпускнику режиссёрского факультета ВГИКа, будущему создателю "Сто дней после детства" и "АССЫ" Сергею Соловьёву выпала честь поставить свой дебютный фильм. Впрочем, полнометражного фильма молодой режиссёр ещё пока не заслужил и потому вместе с двумя другими дебютантами получил задание поставить несколько короткометражек, которые позже объединят в единый фильм.

Киноальманах, состоящий из экранизаций четырёх коротких рассказов А.П.Чехова, получил название "Семейное счастье". Поскольку все истории из него именно этому самому счастью (или наоборот) и были посвящены. И две из них ставил Сергей Соловьёв.

"Первым шёл рассказ "От нечего делать" и усилиями второго режиссёра в фильме появился суперзвезда советского экрана, обаятельнейший, деликатнейший человек — Вячеслав Васильевич Тихонов.

Работал Вячеслав Васильевич очень честно, очень преданно, был безукоризненно дисциплинирован, но, к прискорбию моему, я видел, что особой радости от работы над нашим фильмом он не испытывает... И только когда перед самой тонировкой Тихонов посмотрел весь уже материал, который, как я понял, ему понравился, тут уже можно было увидеть, как самозабвенно, с каким поразительным мастерством этот выдающийся актёр может работать, когда по-настоящему увлечён.

Я навсегда запомнил, скажем, урок того, какой серьёзной силой может быть озвучание в руках актёра, по-настоящему владеющего этим ремеслом. Все наши общие огрехи, просчёты, которые обнаружились в уже отснятом материале, все неточности были проработаны Тихоновым с фантастической, ювелирной виртуозностью и полностью нивелированы.

Но это будет потом. А пока нам ещё только предстояли съёмки.

Моим директором на "От нечего делать" был Дмитрий Иосифович Залбштейн.

Человек он был милейший, но как директор — страшилище. Каждый желавший попасть в мосфильмовскую режиссуру должен был пройти испытание Залбштейном. Выдерживал — значит, он на этом свете жилец, ломался — значит, не жилец. У меня всегда было ощущение, что Залбштейн вечен. Каждый раз, когда я встречал его впоследствии, выглядел он всё бодрее, всё моложе, хотя уже в то время, когда мы с ним работали, был глубоким старцем. Выглядел он благообразнейшим образом, но говорил с ужасающим местечковым акцентом и имел манеры провинциального еврейского жулика. С построением фраз у него тоже было довольно особое отношение.
Плюс ко всему он обладал гениальнейшей способностью провалить любое дело, даже то, которое, казалось бы, провалить было вообще нельзя. Как только человек, к которому Залбштейн, не важно, по какому делу, обращался, видел его, он уже не мог сдержать непреодолимого желания немедленно послать его на три буквы.

Первый план, который нам предстояло снять в Ялте, был предельно прост: Коля Бурляев идёт вдоль берега моря. Ничего готовить для съёмки было не надо. Поставили камеру, одели Колю в гимназическую шинель, велели пройти оттуда сюда. Всё.

Но тут вмешался Залбштейн.

— Стоп, — сказал он. — Это не санкционигованная съёмка. Мы должны получить газгешение в Совете нагодных депутатов.

— Зачем? Мы снимем идущего Колю, и нас через десять минут тут уже не будет.

— Я не буду нагушать пгавила Совета нагодных депутатов. Я еду в Совет на такси. Чегез десять минут я вегнусь.

Он вернулся через пятнадцать минут. Следом за ним прикатил наряд милиции на "бобике", который снёс камеру с треноги и выгнал нас к чертям с пляжа, заставив потерять съёмочный день.

Ко всему прочему Дмитрий Иосифович был невероятнейший враль. Врал он вдохновенно и совершенно бескорыстно.
Во время моего с ним знакомства, когда мы ещё только впервые вместе ехали в Ялту на выбор натуры, он потряс меня своими рассказами. У меня в это время как раз пошли камни из почек, я испытывал невыносимую, чудовищную боль (те, кто испытал это, поймут мои ощущения), вдобавок мне было стыдно признаться, что я, такой молодой, вроде здоровый, только зарплату начал получать, а нате вам — уже колит.

В шесть часов утра я, тихо мучаясь, стоял у окна поезда Москва-Симферополь. Из двери купе высунулся Дмитрий Иосифович, сжимающий в руках бумажный кулёк с чем-то съедобным. Надо сказать, рассказывать свои истории он начинал прямо с середины, конца в них никогда не было, равно как и какой-либо цели, побуждавшей его к вранью.

— …Ну так вот. Вхожу я к Поскгёбышеву..., — начал Дмитрий Иосифович.

Я оторопел. Ни про какого Поскрёбышева мы с ним до того не разговаривали. Я просто стоял и смотрел в окно на крымскую степь. А до этого было просто: "Здгасте! Меня зовут Дмитгий Иосифович! Я дигектог кагтины..."

— …и говогю: «Доложите Иосифу Виссагионовичу, что пгишёл Залбштейн». Тот говогит: «Шё значит доложите? Какой-такой Залбштейн? Я вас не знаю!»

А я ему говогю: «А вам и не нужно мине знать. Вы пгосто доложите Иосифу Виссагионовичу, шё пгишёл Залбштейн, и посмотгите, шё он вам на ето скажет».

Он заходит. Чегез минуту выходит кгасный как гак. «Извините, Дмитгий Иосифович, — говогит, — Иосиф Виссагионович ждёт вас».

Я откгываю двегь, захожу. Иосиф Виссагионович идёт мне навстгечу, говогит: «Здгавствуйте, догогой ви мой, как дела, как здоговье!»

«Пги чем здесь здоговье, Иосиф Виссагионович! Какое тут может бить здоговье!...— отвечаю я. — Чёгт знает как габотают в тылу наши заводы! Я отггузил девяносто четыге мотога, из девяноста четыгёх мотогов для самолётов подошло всего семьдесят два! Остальные — шё? Бгак!»

Он говогит мне: «Дмитгий Иосифович, этого не может бить!»

«Что значит не может бить?! Вы посмотгите акт!»
Даю ему акт на стол, Сталин покгывается кгаской, говогит: «Всех гасстгеляю, всех, мать их!... Дайте мне список усех тех ответственных за это!» Я говогю: «Нет у меня списков, это не моя габота! Моя габота — пгивезти мотогы, поставить их на бомбагдиговщики, шёбы бомбагдиговщики били вгага!..»
И похрустывая чем-то в кульке, удалился в купе.

В соединении с выходящим из почки камнем это оставило неизгладимый след в моей памяти.

Это был великий человек…

Когда мы выдвигались на съёмки в Ялту, то первым туда отправился директор, который на месте должен был всё организовать. Следом за ним поехали оператор и художник — готовить к съёмке декорации. И наконец, как и положено, выехали главные действующие лица — актёры и я, режиссёр.

Мы с Тихоновым прилетали в один день, правда разными рейсами. Тихонов уже тогда был Тихонов, снявшийся в «Войне и мире», народный, прославленный, уважаемый и любимый.

Схожу с самолёта — никто меня не встречает. Где группа, где директор — неизвестно.
Пытаюсь звонить в гостиницы, чтобы хоть что-то узнать. Отвечают: "Справок о проживающих не даём", и бросают трубку. Матерясь вслух и про себя, еду в Ялту, начинаю ходить из гостиницы в гостиницу. Спрашиваю, как идиот, везде про человека по фамилии Залбштейн.
Не знают, не видели, не слыхали.
Наконец добрался до какой-то гостиницы где-то высоко, на самой горе.

— Залбштейн? Да, есть такой. С «Мосфильма». Живёт внизу. Люкс такой-то.

Стучу в номер — никто не открывает. Стучу ещё и ещё.

Наконец дверь открывается — Залбштейн. Лёгкие седые волосы всклокочены, штаны придерживает на поясе…

— Дмитрий Иосифович, — кричу я, — мать вашу так… Я по всему городу...

— Сегёжа!!!... У меня понос…

После таких слов спрашивать благородного старца, почему меня никто не встретил, уже бессмысленно.

— Ладно, где я жить буду? — спрашиваю я, понимая, что дело уже идёт к вечеру.

— Сегежа, всё готово. Сейчас вы увидите. Это такой номег! Оййййёййй.... Пгямо у бегега могя!

Пошли к берегу моря, в гостиницу «Южная». Заходим в номер на первом этаже. Окна — прямо в сад, в номере — две кровати, на них — мои товарищи, художник Лёня Перцев, оператор Рома Веселер. Сначала я подумал, что Залбштейн завел меня просто с ними поздороваться. Но он сказал:

— Пойду пгинесу гаскладушку.

Я понял, что раскладушка предназначается мне. Но дорога, мотанье по гостиницам в поисках Залбштейна и всё остальное уже настолько меня вымотали, что никаких сил как-то за себя бороться уже не было. Внутренне я махнул на всё рукой.

В погребальной тишине Залбштейн принес раскладушку, начал её раскладывать, но целиком она никак в комнату не влезала.

— Сегёжа, — сказал Залбштейн, — часть гаскладушки будет на балконе. Скажите, как вы хотите быть на балконе — головой или же ногами?

Кто-то из моих товарищей подал голос:

— Дмитрий Иосифович, вы что, охренели, что ли? Это же режиссёр!

— Что значит гежиссёг? Тгудно с номегами. Это Ялта. Я же говогил: Ялта — тяжёлые условия для жизни, давайте снимать дгугой город. А он — Ялта да Ялта. Вот, пожалуйста, всё, что я говогил — всё есть. Тгудно с номегами. Пусть живёт теперь как есть.

— Ребята, закончили разговоры, — сказал я, — дико хочется спать.

Я улёгся головой на улицу, ногами в комнату и тут же мертвецки заснул. Потом уже я узнал, что произошло дальше. Через полчаса приехал Тихонов, спросил: «Где режиссёр, мне надо с ним поговорить, у нас завтра съёмки». С Тихоновым мы к тому времени были едва знакомы, виделись только на пробах.

— Он в номеге, уже спит, — ответил Залбштейн.

Было только семь вечера, завтра в восемь утра съёмка, ничего ещё не оговорено — Тихонов к такому не привык. Настоял, чтобы его отвели ко мне. Войдя в номер, народный артист увидел мои ноги, торчащие из балкона.

— Что это?!

— Вячеслав Васильевич, я же говогил, Ялта — тгудный гогод…

— Это что, режиссёр? Так он у вас спит?

— Он хогошо спит, свежий воздух, сейчас тепло, Ялта — тгудный гогод, ноги в тепле, он не пгостудится…

— Дмитрий Иосифович, вы с ума сошли! Это режиссёр вашей картины!.. В крайнем случае - отдайте ему свой номер!..

— Нужно что-то пгедпгинять, — сказал Залбштейн. И, посмотрев на Рому Веселера, добавил: — Вы с ним поменяетесь местами!..

Не знаю, что Тихонов сделал с Залбштейном, но на следующий день я уже жил в люксе.

Правда, по случаю всех этих бытовых огорчений мы с Лёней и Ромкой страшно напились (съёмки, естественно, никакой не было — Залбштейна опять куда-то далеко послали местные). Тихонов жил в другой гостинице, он выпил с нами немного портвейна и пошел к себе отдыхать.

А мы, уже без него, пустились во все тяжкие. С весёлым хохотом купались, держась за колышек, в горной реке, впадающей в море. Пропили до копейки (буквально — осталась на троих одна копейка) всё, что у нас было, нашли каких-то сомнительных девчушек, обещавших угостить нас портвейном, за что в ответ мы должны были рассказывать интересные истории и всячески их забавлять. Ни о каких неуставных отношениях речи и не возникало. Как минимум потому, что мы были слишком пьяны. Вторая причина открылась нам позже утром. Два часа мы ублажали их разнообразными занимательными байками, девушки хохотали, потом коллективно засобирались за портвейном и растворились в крымской ночи без следа.

Наутро, проснувшись в коре засохшего непонятно чего, мы поняли, что горная река была сливом городских нечистот. Выйдя со своей единственной копейкой к автомату, до капли сцедили стакан газировки, выпили по три глоточка и поняли, что без Залбштейна нам не спастись.

Дмитрий Иосифович, отгоняя рукой амбре, которым от нас тянуло, сказал, что денег у него нет и ничем помочь он не может. Мы поняли про себя, какая это гнусная тварь, но всё же сделали ещё пару попыток растрясти его загашники. В ответ он начал говорить: «У меня был дедушка, контг-адмигал…»
После «контг-адмигала» говорить о деньгах уже было бессмысленно, мы гордо удалились и в гостиничном холле увидели великого артиста Махмуда Эсамбаева в его бессменной папахе, размеренными красивыми шагами направлявшегося к лифту. Единственный для нас выход, поняли мы, — это подойти к нему и попросить милостыню (у Тихонова занимать было нельзя, это выпадало из норм режиссёрской этики — брать деньги у актёра, да ещё и накануне первой съёмки). Как главному, бежать на поклон следовало мне.

Сковыривая с себя засохшее дерьмо, я, заикаясь, объяснил прославленному танцору, что я молодой режиссёр, у нас здесь съёмки, но мы оказались в чрезвычайно затруднительном положении, и потому не мог ли бы он дать некоторую сумму, которую мы, конечно же, непременно вернём.

Эсамбаев, всё время глядевший куда-то поверх меня, произнёс только одно слово: — Сколько?

Я ответил убийственной фразой всех мерзавцев и нищих планеты:

— Сколько сможете...

Он молча дал мне хрустящие сто рублей, и так же красиво и размеренно удалился, исчезнув в кабине лифта.
А мы помчались мыться, обливаться одеколонами и приводить себя в человеческий вид, чтобы на следующий день приступить к съёмочному периоду..."

На основе книги воспоминаний Сергея Соловьёва "Начало. То да сё..."

"Они сражались за Родину" (1975) режиссер - Сергей Бондарчук / оценка IMDb: 7.70 / Кинопоиск 8,6 из 10.

Июль 1942 года. На подступах к Сталинграду обескровленные, измотанные советские войска ведут тяжелые оборонительные бои, неся огромные потери... Фильм рассказывает о подвиге рядовых солдат, любви к родной земле, об истинной цене победы...

• Фильм снимался к 30-ти летию победы в Великой Отечественной Войне по одноименному незаконченному роману Михаила Шолохова.

• Шолохов сначала отказал Сергею Бондарчуку экранизировать его роман, но впоследствии согласился.

• Съёмки фильма стартовали в мае 1974 года на хуторе Мелологовский (Волгоградская область) и продолжались до октября.

• Во время съёмок большая часть съёмочной группы размещалась на теплоходе «Дунай», который «Мосфильм» арендовал у Ростовского пароходства.

• В настоящее время полностью проржавевшее судно доживает свой век на одном из судоремонтных заводов на Дону.

Основные роли сыграли -

- Василий Шукшин

• Это был последний фильм Василия Шукшина, во время съемок которого он скончался. Его героя Лопахина озвучивал Игорь Ефимов.

• В ночь на 2 октября 1974 года умер Василий Шукшин. Съемки были приостановлены. Некоторые сцены с участием его героя были досняты в Москве с привлечением дублера.

- Вячеслав Тихонов

Это одна из лучших ролей актера, если не лучшая.

- Сергей Бондарчук ( он же режиссер и сценарист)

На втором плане снялись - Георгий Бурков

- Юрий Никулин, Иван Лапиков, Андрей Ростоцкий

• Во всех сценах атаки «мессеров» летают реактивные самолеты L-29 Волгоградского УАЦ ДОСААФ.

Женских персонажей тут сыграли Нонна Мордюкова, Лидия Федосеева-Шукшина, Татьяна Божок и другие

• Занимает по посещаемости 88-е место среди отечественных фильмов за всю историю советского кинопроката.

В плане показа формы и вооружения это один из самых качественных фильмов на тему ВОВ. Все же сравните тут форму или например в современных картинах или в той же эпопее "Освобождение" ( цикл хороший, но там есть некоторая театральщина и приукрашивание).

Танки, оружие -

Визуально кино очень красивое. Достойнейшая работа оператора, хорошая режиссура.

Даже простые ракурсы радуют глаз

Рекомендую пересмотреть 9 мая !!! Благо фильм есть в отличном реставрированном качестве ( скриншоты как раз с реставрации, которая делалась с исходной пленки).

С Днем победы !!!

Многое о Кино в моем тг канале - https://t.me/+bvv-_VpQsBxmMTNi / https://t.me/+bvv-_VpQsBxmMTNi забегайте / если что не только кино, но игрушки, постеры, книги и тд реставрация, ремастер версии, классика, артхаус, ламповые фильмы 80-90-х и многое другое. Если какие фильмы нужны пишите.

Всем приятного просмотра !!!

Не слишком ли мы иногда увлекаемся внешней формой, заумными изысками, эффектными трюками? Поменьше бы бижутерии в искусстве, поменьше блёсток — побольше души и сердца.

Анатолий Дмитриевич Папанов

Сегодня вновь не о кино, но — об образах, что оно рождало. Сегодня у меня к тебе беседа, дорогой читатель. И тема её — образы, которым хочется подражать: формально ли, содержанием ли.

А точнее — настоящие духовно-нравственные ориентиры, явленные на экране, а иные — и за его пределами. Есть ли у тебя такие люди на примете из области киноискусства? Позволь расскажу о тех, из кого был соткан ваш покорный слуга.

Прежде — два имени, двое мужчин. Меж ними океан, друг другу неизвестны. Времена непростые, для иных и вовсе безнадёжные. Но каждый, подобно горьковскому Данко, нёс сквозь чащу эпох пламенное сердце своё — и, покоряя всё новые вершины, зажигал им роли, что и теперь горят в вечности сигнальными огнями.

Джеймс Стюарт. Без лишнего пафоса — совесть. Его герои свято верят в свои идеалы и только он мог воплотить хрестоматийного борца против системы Мистера Смита. Он правдив и честен в каждой роли. Наивен в отстаиваемых принципах, неловок в ухаживаниях и проявлениях чувств, но — честен от начала и до конца. Актёр, чьей "фишкой" стали запинки в речи, самый милый парень за всю историю Голливуда, имеющий в себе крепчайший стержень. Неподдающийся и идущий до конца.

Богатый арсенал ролей перекликается с сутью. Примерный семьянин, нерекламный герой войны, генерал, лётчик, профессионал своего дела, живущий негромкой скромной жизнью — у него есть чему поучиться и с первого нашего знакомства я надеюсь что общее у нас с ним и его героями лишь множится.

Примечание: ежели читатель, как и я, тяготеет к классическому стилю одежды, то рекомендую посмотреть на фото Джеймса — на экране и в жизни. Это беспроигрышный вариант, пусть с некоторых образов и минет скоро век. Он безупречен везде.

Вячеслав Васильевич Тихонов. Глубина не напоказ, достоинство, галантность. Он схож со Стюартом немало в доброте и светлых своих чертах, но и различен сильно: вместо неловкости и горячей сбивающейся речи здесь тишина, молчание, безграничная внутренняя печаль, которой — пусть вредно это, пусть губит — считаю также надлежит учиться. И развивать в себе богатство личности, дабы для воплощения роли вам нужно было не наращивать себе силуэт надеваемыми одёжами и псевдожестами, а отсекать имеющееся богатство души.

Любой материал с участием Вячеслава Васильевича — мои "капли датского короля", целительный бальзам и сияние лат того рыцарства, которое никогда не существовало, но легенду о нём следовало придумать, чтобы попробовать хоть так охарактеризовать также негромко жившего человека с негромкой фамилией.

Отдельно выделю образ учителя из "Доживём до понедельника" — таким педагогом хотелось бы однажды стать и мне.

Что касается образов поистине героических, героев из чувства долга, не напоказ, патриотичных без фальши, это, конечно товарищ Сухов Анатолия Кузнецова. Есть здесь и романтика в тёплых и изящных посланиях к возлюбленной через полмира, есть неунывающий характер и огромная внутренняя сила. А его "лучше сначала помучиться" — одно из моих кредо, что журит в часы хандры и поднимает обратно, возвращает в строй.

Грегори Пек. Синоним слову джентльмен — столь неопределённому в наши дни, однако вне всяких сомнений: оно о нём.

Благородство манер, неторопливость, галантность, чувство справедливости, незлобивость, сдержанность и нерушимые принципы — всё это спутники любого из его героев. Но особенно хочется отметить Аттикуса Финча и даже не за адвокатский профессионализм, не за волшебной силы звучный голос, нет. За образ отца. Если им и быть, то таким. Стремиться к этому.

Кларк Гейбл как обобщённый идеал. Баланс между мужественностью и манерами.

Особенно его воплощение в "Любимец учителя" — помимо ярчайшего образа газетчика, очаровательного самого по себе, как он прекрасен в целом как мужской персонаж! Даже в условиях сильнейшей конкуренции. Достойно, с юмором, без обид, не боясь показаться где-то нелепым, со знанием сильных сторон, в меру хулиганисто.

Клинт Иствуд. Как человек с самой выдающейся кинокарьерой в XX веке. Как творец. Как деятель.

Немногословный, не говорящий лишнего ни на экране, ни в жизни, делающий лишь то, к чему лежит душа и привыкший полагаться только на себя, как и его Человек без имени. Человек дела.

Вот они — лучшая часть ушедшего столетия. О практически каждом из них и их работах уже было сказано — ссылки приложены, кому интересно. Но люди, подобные этим, стоят того, чтобы возвращаться к ним снова и снова. И не только в кино.

Теперь слово за тобой, дорогой читатель. Кто те люди на экране, на кого хочется равняться тебе? Не в смысле одной лишь причёски, хотя и это занятно, а в смысле "прожить такую же жизнь"? Чьи герои стали для тебя тихим маяком? Чьи поступки, интонации, молчание — тем самым ориентиром, который ведёт, даже когда фильм давно закончился?

Расскажи. Мне правда интересно.

Благодарю за внимание!