Храмовый комплекс Дакшинешвар гудел от молитв и звона колокольчиков, но для Расика этот звук всегда доносился будто из другого мира. Расик Хади, был неприкасаемым. Его мир состоял из пыльных дорожек, сточных канав и отхожих мест, которые он безропотно вычищал изо дня в день. Ему не разрешалось переступать порог храма, а тень его считалась оскверняющей для высших каст.

Но Расик, не знавший грамоты и сложных философских трактатов, обладал сердцем столь же чистым, как и выметенный им двор. И в этом сердце жила глубокая, мучительная тоска. Он наблюдал издали за эксцентричным жрецом по имени Рамакришна. Для всего мира тот был почитаемым святым, но для Расика он стал просто «Отцом».

Рамакришна, несмотря на свои духовные экстазы, оставался сыном ортодоксальной брахманской семьи. Иногда его тело и привычки бунтовали против того равенства, которое провозглашал его дух. Он мог отказаться от пищи, приготовленной шудрами, или просить очистить свои ноги водой из Ганги после прикосновения служанки низшей касты.

Понимание собственного превосходства стало для Рамакришны полем величайшей внутренней битвы. Он не призывал к социальным революциям на площадях, он вел революцию внутри себя. Чтобы уничтожить корень гордыни — майю своего происхождения, — он решился на акт крайнего смирения.

Однажды глубокой ночью, когда Дакшинешвар спал под покровом ночи, Рамакришна покинул свою комнату. Он прокрался к убогому жилищу Расика — туда, куда днем ни один брахман не осмелился бы даже взглянуть.

Опустившись на колени у открытой сточной канавы, Рамакришна распустил свои длинные волосы. Со слезами на глазах он начал вычищать ими нечистоты, физически стирая границу между «чистым» жрецом и «грязным» неприкасаемым. В тишине ночи звучала его горячая молитва:

«О Мать, уничтожь мою гордыню брахмана. Сделай меня слугой парии, заставь меня почувствовать, что я ниже парии...»

Расик не знал об этом. Он продолжал страдать от своего социального клейма, видя, как другие преданные свободно смеются, едят и говорят с Учителем, пока он вынужден прятаться в тени.

Эта внутренняя мука однажды достигла предела. Расик узнал, что Рамакришна возвращается из сосновой рощи Панчавати. Спрятавшись за широким стволом дерева, неприкасаемый уборщик ждал. Когда фигура Учителя поравнялась с ним, Расик больше не мог сдерживаться. Забыв о правилах, запретах и страхе наказания, он бросился вперед и упал к ногам Рамакришны, крепко обхватив его ступни.

Его голос дрожал от слёз и отчаяния:

«Отец, что будет со мной? Неужели я ничего не достигну в этой жизни?»

Рамакришна не оттолкнул его. Он не позвал стражу и не попросил воды из Ганги для очищения. Посмотрев на простого уборщика с безграничным состраданием, Учитель на мгновение погрузился в самадхи, увидев за маской измученного лица ту же самую Божественную силу, что пребывала и в нем самом. Вернувшись в сознание, он дал Расику величайшее благословение:

«Ты уже всего достиг. Ты увидишь Меня в момент смерти».

С этого дня тревога покинула сердце Расика. Он продолжал мести дворы, но теперь каждый взмах его метлы был служением Богу, а не бременем неприкасаемого.

Шли годы. В 1886 году Рамакришна покинул этот мир, но его обещание продолжало жить в сердце старого уборщика.

Примерно через два года после махасамадхи Учителя, Расик тяжело заболел. Лихорадка сжигала его тело. Чувствуя приближение конца, он отказался от любых лекарств. Единственным, что он принимал, была чаринамрита — из храма Радхаканты — и листья туласи.

По его просьбе родные вынесли его из хижины и положили на циновку в небольшой роще туласи рядом с домом. Расик лежал с чётками в ослабевших руках, находясь в полном сознании. Вокруг тихо пели святые имена.

Внезапно дыхание его изменилось. Усталое, изборожденное морщинами лицо уборщика озарилось неземным светом. Он широко открыл глаза, устремив взгляд куда-то поверх голов плачущих родственников. На его губах заиграла счастливая улыбка.

Собрав последние силы, Расик радостно воскликнул:

«Отец, ты пришёл! Значит, ты не забыл меня! Как прекрасно...»

С этими словами неприкасаемый уборщик, чья душа оказалась чище многих, сделал последний вздох и ушёл с миром, обретя то равенство и ту свободу, которые при жизни казались недостижимыми.