Мой новый трек — «Клара и солнце» — написан по мотивам одноимённого романа-бестселлера Кадзуо Исигуро и его экранизации режиссёра Тайки Вайтити с Дженной Ортегой в главной роли.

О фильме:

В недалёком будущем родители тяжелобольной девочки Джози покупают для неё необычный подарок — робота-компаньона по имени Клара. Клара — не просто машина: она наблюдает, чувствует, учится и по-настоящему любит. Питаясь энергией солнца, она верит, что именно оно способно исцелить её подругу, и готова пожертвовать всем, что у неё есть, ради этой веры.

Их дружба — тёплая, искренняя и невозможная — разворачивается на фоне мира, где граница между человеком и машиной становится всё тоньше. Но время неумолимо: Джози взрослеет, а Клара остаётся прежней. И однажды наступает момент, когда самый преданный друг должен отпустить того, кого любит больше всего.

О треке:
Песня «Клара и солнце» передаёт внутренний мир Клары — её наивную радость, бесконечную преданность и тихую жертвенность. Лёгкий, ироничный и одновременно трогательный взгляд на историю дружбы, которая не может длиться вечно.
🎬 В ролях: Дженна Ортега, Миа Тария, Эми Адамс, Наташа Лионн, Стив Бушеми
🎬 Режиссёр фильма: Тайка Вайтити
📖 По бестселлеру Кадзуо Исигуро
🎵 Музыка и слова: suno, manus и I-VAN

Вокруг них, как почётный караул, толпились члены «Дружины Иваныча» – около тридцати подростков. Дружина увеличивалась семимильными шагами. Они стояли идеально ровно: мальчики в строгих чёрных брюках, девочки в элегантных чёрных юбках. Все в белоснежных рубашках, и каждый с гордостью поправлял свой алый галстук. Лица ребят не светились воодушевлением, но они чувствовали, как с каждым днём «Дружина» становится не просто клубом, а настоящей силой в школе, ‑ той самой «крутостью», которая раньше ассоциировалась лишь с шумом и беспорядком. Теперь же крутость измерялась умением нести порядок.

Скелет‑Георгий, словно хирург, внимательно осматривал скворечник, сантиметр за сантиметром. Его «пальцы‑кости» аккуратно ощупывали каждую деталь, будто проверяли пульс живого существа.

– Высота – около 30 сантиметров, ширина дна – 15, диаметр летка – 3,5–5 сантиметров, – отчеканил он, сверяясь с «советской базой данных», хранящейся в его электронных недрах. – Да, Ксюшечка, это пригодно для жизни птиц.

Ксения не смогла сдержать ликования и подпрыгнула на месте:

– Ура! Классный домик получился! А когда будем забивать его к стволу?

– Мы постараемся привязать его проволокой, – ответил Скелет‑Георгий. – Нужно бережно относиться к деревьям, Ксюша. Представь: мы не вбиваем гвозди, а договариваемся с деревом – «разреши нам помочь птицам найти дом».

В этот момент атмосфера изменилась. В класс, будто приговоренные к казни, с красными галстуками и школьной формой, вошли Вова, Юра и Пельмень. Они шаркали ногами, избегая взглядов одноклассников, свои лица мучеников не отрывали от пола. Было ясно: их недавнее зачисление в «Дружину Иваныча» стало для них личной трагедией, страшнее любой тюрьмы.

Скелет‑Георгий нарушил тягостную тишину:

– Кроме исключительных случаев, когда некоторых нужно перевоспитать и приобщить к труду, Ксюша, – произнёс он с интонацией судьи, зачитывающего приговор. – Так что гвозди мы не отменяем.

Затем он повернулся к троице, которая смотрела на скворечник с таким видом, будто перед ними лежал загадочный артефакт с другой планеты.

– Товарищи, займитесь‑ка, пожалуй, облагораживанием, – скомандовал он, демонстративно поднимая свои «пальцы‑кости», словно сержант на плацу. – Убираем мусор вокруг школы. Вы трое – отдельное звено «Дружины». Кто больше соберёт мусора и очистит участок школы, тому будет смягчён «исправительный режим». А особо отличившиеся могут заслужить упоминание в стенгазете Ксюши. Бегом!

Ксения, не в силах сдержать восторга, снова подпрыгнула на месте, хлопая в ладоши:

– Да‑да, слышали? Бегом!

«Банда трёх» молча переглянулась, их лица выражали смесь ужаса и обречённости. Но приказ есть приказ. С тяжёлыми шагами, мучительно, они направились выполнять задание, а Ксения провожала их озорным взглядом.

***

На следующем уроке труда, недалеко от школы им. Пушкина, в парке, где ветер шелестел листвой, а солнечные лучи играли на траве, Вова Савельев, стиснув зубы, мучился, пытаясь забить скворечник к дереву. Где‑то вдалеке щебетали птицы, будто подшучивая над неуклюжими школьниками. Бедный Вова, его лицо покраснело от напряжения, а руки дрожали от усилий. Молоток прыгал в его ладонях, как живой, а гвозди упрямо не желали входить в древесину. Двое его дружков – Пельмень и Юра – стояли рядом, скрестив руки на груди, и с недоумением наблюдали за тщетными попытками Вовы; теперь их командир стал предметом насмешек. Лица Юры и Пельменя выражали смесь скуки и лёгкого ужаса: они явно не понимали, как вообще можно справиться с этой «миссией».

Рядом стояла Скелет‑Татьяна: смирно, ровно, её металлические суставы поблескивали на солнце, а красный галстук контрастировал с холодным блеском корпуса. Около семи школьников, вооружённых инструментами, с интересом следили за происходящим, перешёптываясь и хихикая. А маленькая Ксения, словно советская пионерка с современным уклоном, носилась вокруг с самокатом, звонко смеясь над пытками Вовы.

– Может, сделаем проволокой? Ты говорила – гвоздём вредно для дерева… – с надеждой в голосе обратилась Ксения к Скелету‑Татьяне, наблюдая, как Вова в очередной раз промахивается и едва не бьёт себя по пальцу.

Некая жалость пришла к девочке, когда она вспомнила, что Вова недавно чуть не сломал себе пальцы, пытаясь сразиться со Скелетом за школой.

– И проволока тоже вредна, – твёрдо отрезала Скелет‑Татьяна, скрестив «руки» в характерном жесте.

– Я не буду делать эту фигню! – вдруг заорал Вова, потеряв терпение.

С размаху он швырнул молоток на траву, и тот с глухим стуком отскочил к корням старого дуба.

Скелет‑Татьяна молниеносно схватила его за руку; её металлические пальцы были холодны и твёрды, как сталь.

– Тише, шнурки в стакане! – произнесла она с ледяной невозмутимостью.

Вова замер, удивлённо уставившись на неё. Фраза показалась ему абсурдной, но… что‑то в тоне Скелета заставило его мгновенно успокоиться. Он вспомнил: сопротивление этим странным роботам‑педагогам может обернуться серьёзными неприятностями; директор школы явно на их стороне.

– Товарищи, сейчас же подберите молоток, – скомандовала Скелет‑Татьяна, обращаясь к Юре и Пельменю. Её голос не допускал возражений.

Пока двое дружков Вовы нехотя направились поднимать злополучный инструмент, Ксения, не теряя времени, обратилась к Скелету‑Татьяне:

– Можно я прокачусь чуть‑чуть… пока этот Вова всё доделает?

– Да, милая, можно.

И Ксения, словно ракета, сорвалась с места. Её самокат заскрипел, рассекая воздух, а смех эхом разнёсся по парку. Она мчалась между деревьями, ловко объезжая корни и скамейки, наслаждаясь свободой и лёгким ветерком в волосах. Но вдруг её весёлый бег прервался: впереди, на старой деревянной скамейке, расположилась группа подростков. Они были явно старше Ксении – лет по шестнадцать‑семнадцать. Их лица покраснели, движения были вялыми, а речь несвязной. На скамейке валялись пустые бутылки, а воздух вокруг них пропитался запахом алкоголя и сигарет. Подростки громко ругались матом.

Маленькая Ксения резко затормозила, едва не врезавшись в ствол дерева, и её глаза расширились от возмущения.

– Ого, я сейчас Татьяне скажу, и вообще вас заберут! – закричала она, сложив руки на груди, как маленький командир.

Пьяная молодёжь сначала уставилась на неё с недоумением, будто не веря своим глазам. Один из парней лениво потянулся, вытирая рот рукавом, и пробормотал:

– Чё надо, мелкая?

Но в этот момент они заметили фигуру Скелета‑Татьяны, невозмутимо наблюдающей за ситуацией неподалёку. В глаза врезались её школьная форма и красный галстук, и подростки на мгновение замерли, будто увидели привидение.

– Блин… валим… чё за жесть… – прошипел один из них, резко поднимаясь со скамейки. Остальные, не раздумывая, последовали его примеру. Они подхватили свои вещи и, шатаясь, бросились вглубь парка.

Ксюша, не теряя ни секунды, развернула самокат и помчалась обратно к группе, ‑ её глазки горели азартом, и запыхавшись, она указала рукой в сторону:

– Там… там пьяные пацаны сидели… убегают!

Все школьники, как по команде, повернули головы в указанном направлении. Скелет‑Татьяна медленно кивнула, её «глаза» будто сверкнули холодным светом.

– Вон, хотите стать такими тунеядцами? – строго спросила она, обращаясь к Юре, Пельменю и Вове.

Затем она перевела взгляд на Ксению и добавила с лёгкой улыбкой:

– Ксюшечка, они совсем страх потеряли и не завяжут с этой сивухой. Не переживай. В следующий раз мы сообщим по месту работы их родителей.

***

Той же ночью, Вове Савельеву приснился кошмар, будто сотканный из самых потаённых страхов. Он оказался посреди школьного двора, вместе с Юрой и Пельменем, но двор был не таким, как всегда. Тишина окутала пространство, густая, как вязкий туман. Казалось, город опустел: ни звука, ни движения – только безмолвная пустота. Вова стоял с граблями в руках, словно обречённый воин перед битвой, ‑ а битва уже началась. На него обрушивался нескончаемый поток осенних листьев, они летели отовсюду, кружились в безумном танце, образуя гигантскую живую гору прямо перед Вовой. Листья, будто наделённые злым умыслом, стремились окутать его, поглотить целиком. Лицо Вовы пылало, искажаясь в отчаянной гримасе; он отбивался от листьев с безумной скоростью, взмахивая граблями с яростью. Его движения были судорожными, почти истеричными, ‑он пытался сокрушить этот кошмарный вихрь, но листья не прекращали атаки. Они кружились, закручивались в спирали, угрожающе нависали, словно живое существо, жаждущее задушить свою жертву. Вова чувствовал, как эта гора листьев тянет его внутрь, пытается всосать, как чёрная дыра. Сердце колотилось в бешеном ритме, дыхание срывалось на полу‑крики; его рука, сжимающая грабли, двигалась с невероятной скоростью, выписывая круги в воздухе. Казалось, ещё немного, и рука отделится от тела, не выдержав этого безумного темпа. Сильный ветер, рождённый вихрем листьев, трепал волосы Вовы, бросал их то вперёд, то назад. Он вглядывался в даль, но не видел ни конца, ни края этому кошмару. Листьям не было числа, они заполняли всё пространство, пожирали время, и Вова отчётливо понимал: его секунды сочтены.

Но самое жуткое ждало его чуть в стороне. Совсем рядом стояла невозмутимая девочка. Она напоминала Скелета‑Татьяну, но была живой: настоящая советская школьница в пионерской форме, с алым галстуком, пылающим на фоне бледного лица. Её взгляд был холоден и насмешлив. Она наблюдала за агонией Вовы с каким‑то извращённым наслаждением, слегка изгибая губы в улыбке. Листья послушно обходили её стороной, словно признавая её власть над этим кошмаром.

«Ну что, товарищ, сколько ты ещё продержишься?» – читалось в её взгляде. Этот немой вопрос резал хуже кинжала, усиливая отчаяние Вовы.

Чуть поодаль мучились Юра и Пельмень. Они смотрели на Вову, прикрыв глаза от ветра. Вокруг них клубился мистический туман, и листья появлялись словно из ниоткуда, плотным потоком обрушиваясь на Вову. Юра и Пельмень держали в руках мусорные мешки, куда падали лишь жалкие крупицы листьев – те, что Вове удавалось отбить. На земле валялись инструменты – мётлы, совки, лопатки, ‑ видимо, для будущих заданий, если удастся выстоять.

Но кажется Вова окончательно теряет силы, и листья уже окутали его с головы до ног, обнимают, и почему‑то с такой силой,  что Вове уже мерещится, что он жертва змеи, ‑ эти листья, они как удав, который навивает кольца на жертву и теперь готов раздавить, ‑ и если сдавит, то и буйвола сможет превратить в верёвку ….

Вова расслабляется и сдаётся, и …

Вдруг – пробуждение. Холодный пот струился по лицу Вовы, простыни смяты. Это был всего лишь сон, ‑ мистический, кошмарный субботник, рождённый глубинами подсознания, ‑ сон о Скелете‑Татьяне, воплотившейся в живую пионерку, которая словно мстила Вове за его проступки; за хулиганьё, за унижения Бориса, за грязный язык, за брошенные сигареты и жвачки во дворе.

И в тот день Вова просыпался ещё несколько раз, каждый раз с одним и тем же ощущением, будто кошмар всё ещё держал его в своих цепких объятиях.

Некоторые дети украдкой переглядывались: атмосфера была слишком официальной. В воздухе витало напряжение, как перед важным экзаменом. «А вдруг это всерьёз? А если придётся маршировать каждое утро?» – читалось в их взглядах. Но мысль «всегда можно выйти» придавала смелости. А ещё, мысль о том, что Дружина может стать крутой «тусовкой». В коридоре же царила совсем другая атмосфера: хаотичная, насмешливая; группа подростков, считавших себя «неподвластными гипнозу Скелетов», развлекалась вовсю, перебрасываясь язвительными фразами:

– Ха‑ха, зомби!

– Завтра будете полы мыть в коридорах!

Один из мальчиков, стоя в очереди и полу‑открыв ротик, выглядел особо нервничающим, так скользя взглядом по классу, будто видит этот класс впервые, будто это ни родные стены, где он учится уже целых два года. И чем больше он понимал, что очередь доходит до него, тем больше дыхание учащалось, и хотелось резко развернуться и побежать к выходу, но нет, друзья же обсмеют его, и потом, никому же ни страшно. Но перед ним теперь только эта девчонка Настя, а сейчас она отойдёт, и дальше очередь его. Хорошо, что Настя загораживает вид на Скелета, видны только его металлические пальцы, которые просто записывают имена и дают эти Галстуки.

Но вот очередь дошла и до нашего мальчика, который волновался, пожалуй, больше всех, стоя в этой душноватой очереди. Вот он Скелет; и хорошо же, что он даже не смотрит, просто спросил имя и фамилию, прямо почти как «училка».

‑ А что надо делать? – не выдержал мальчик и решил на всякий случай уточнить.

‑ Коллективный труд и польза обществу, товарищ. – прозвучал голос Скелета, и его череп не поднялся, ‑ но зато поднялась рука с заветным галстуком.

А за пределами школы, Вова Савельев, Пельмень и Юра – «банда трёх» – нашли укрытие за углом здания. Вова нервно теребил в руках пачку сигарет, которую стащил утром из комнаты отца, ‑ и это были слишком крепкие сигареты для Вовы; подросток уже перебарщивал, зажигая седьмую по счёту, ‑ ему становилось плохо не на шутку. Его глаза лихорадочно блестели: Скелеты и их правила не выходили из головы, давили, как тяжёлый камень; его пальцы уже дрожали, а дыхание участилось.

– Только давай быстрее, – прошептал Пельмень, озираясь по сторонам, как преступник.  – опоздаем, точно проблемы будут ...

И ветер швырнул в лицо горсть холодных капель, будто предупреждая. Потом примчался Юра, весь запыхавшись, его щёки горели от бега:

– Там новички записываются в эту Дружину! – выпалил он, шокированный.

Но Вова хохотнул, хотя смех прозвучал неестественно, как скрип несмазанной двери:

– Да пусть записываются! Я же говорил, я тоже организую отряд… партизанский! Пускай записываются, кто хочет! Ахах!

Пельмень скептически скривился:

– Вов, у них всё с разрешения директора. Да наплюй ты на них – нас не возьмёшь!

Но Вова уже погружался в свой мир, где Скелеты теряли власть. Затяжка… ещё одна… лицо белеет, голова кружится, реальность расплывается. Вокруг него воздух будто сгущается, становится вязким, как сироп.

– Во, пошло! Вот это круть! – пробормотал он, будто нашёл эликсир свободы.

Юра нервно поглядывал на часы:

– Вов, сейчас звонок даст, пошли!

Вокруг сгущалась тишина, нарушаемая лишь отдалённым шумом города и тяжёлым дыханием троицы. Но Вова уже не слышал, ‑ он смеялся, и бормотал что‑то о «длинной перемене» и о том, что протянуть ещё два урока можно и за этой стенкой ….

Смех троицы уже эхом разносился за школой. Уже мало что соображая, они качались на месте и продолжали хохотать. А затем начали медленно оборачиваться, и …

Тут они мгновенно притихли! Перед ними стоял Скелет‑Дмитрий. Стоял, как статуя, как призрак с красным галстуком, как восковая фигура советского школьника‑пионера. Стоял так бесшумно, что шелест листьев звучал на редкость отчётливо. Перед глазами Вовы и его дружков уже всё плыло, они еле удерживали равновесие.

– О, смотри, кто пришёл! – наконец воскликнул Юра, пытаясь сохранить браваду, но его голос дрожал. – хаха!

Тут же Пельмень подхватил, но смех звучал натянуто:

– Ты чё, пионер? Ахах… Ой, извини, Дружина черепахи Иваныча! Ахаха!

Но механический голос Скелета оборвал веселье:

– Товарищ, что у тебя в руках?

Вопрос разорвал атмосферу, как натянутая струна, и тени вокруг будто сгустились, а воздух стал тяжёлым, как перед грозой. «Советский пионер сталкивается с современными хулиганами» …

‑ Товааррищщ, ахах. – хихикал Пельмень. – Он сказал ‑ Товарищ!

Да, уж больно его развеселило это слово.

‑ Чё, курнёшь железка? – добавил Вова, протягивая сигарету.

И тут Скелет повторил ровным голосом, как в первый раз:

‑ Что в руках товарищ?

Но Вова, который уже танцевал на месте, разбрасываясь руками и демонстрируя свою полную свободу, говорил:

‑ Хотим курим блин. Чё проблемы? Чё хотим то и делаем, тебе чё надо железяка?

Затем, Вова как‑то неуклюже шагнул вперёд. Он протянул руку и коснулся костей Скелета, будто играя:

– Тут вам не Советский Союз, понял? Последний раз предупреждаю…

Но не успел он договорить, как рука Скелета молниеносно схватила его пальцы.

ХРУСТ! КРИК!

И двое дружков застыли, не веря глазам. Лица их побелели, а губы дрожали. Скелет чуть не сломал пальцы Вовы!

И снова тот странный писк донёсся из Скелета, будто сигнал тревоги, и Скелет‑Дмитрий произнёс:

– Угроза безопасности! Угроза безопасности!

В этот момент из‑за угла появилась учительница‑надзирательница. Её лицо исказилось ужасом при виде сцены: вопли Вовы, застывшие лица его друзей, неподвижный Скелет.

Она бросилась к ним …

***

Позднее, учительница Екатерина Гусева снова стояла перед директором в ненавистном для неё кабинете. Козловский, погружённый в приятный разговор с Министерством по телефону, выпускал клубы дыма: одну сигарету сменяла другая! Вот она – долгожданная похвала. Его лицо светилось самодовольством, ухо впитывало каждое слово похвалы как любимую мелодию.

– Да‑да, благодарю, не сомневайтесь… Наша школа станет лучшей в Москве! – голос Козловского звучал торжественно. – Это всё наш учёный Иван Иванович… Его гениальные изобретения! Он не покладая рук создавал этих роботов‑скелетов – всё ради школы, ради будущего наших детей… У нас теперь есть Дружина – тоже идея Иваныча. Ребята по‑тихонечьку вступают…

Гусева, скрестив руки на груди, наблюдала за этим спектаклем с нескрываемым раздражением. Она не могла больше сдерживаться. Резко шагнув вперёд, она встала в боевую позу – плечи расправлены, подбородок вздёрнут.

– Не забудьте сказать, что ваш Скелет напал на нашего ученика! – выпалила она, словно бросая вызов.

Козловский машинально пробормотал извинения перед Министерством и резко поднял голову:

– Это ваш хулиганчик напал на Скелета и получил заслуженное наказание.

Сделав эффектную затяжку, он вновь погрузился в разговор с Министерством.

– Я этих Скелетов сейчас сама сломаю. – Не выдержала Гусева. ‑ Можете меня тоже наказать…

– Не советую. Эти Скелеты теперь – достояние города! – усмехнулся Козловский.

– Достояние города – наши дети, а не ваши железки! – отрезала Гусева, её голос дрожал от возмущения.

Козловский наконец завершил разговор с Министерством. Сняв трубку, он победоносно улыбнулся, словно только что выиграл важнейший бой. А затем он твёрдо произнёс:

– С завтрашнего дня ваш Вова, как и те двое балбесов, что были с ним, немедленно вступают в Дружину Иваныча для перевоспитания. Скелетами уже дано распоряжение.

– Пап, если тебе ещё раз станет плохо, я уже спрашивать не буду, сам тебя возьму и отвезу, и не на дачу, а прямиком в больницу, – твёрдо заявил Кирилл.

В этот момент в лабораторию вошли Скелеты.

– А вот и они, мои хорошие, – обрадовался Иван Иванович.

Кирилл не стал наблюдать за «игрой» отца, он громко закрыл дверь за собой. Скелет‑Юлия положила черепаху на стол; все четверо выстроились в ряд. Иван Иванович подошёл к ним и ласково произнёс:

– Устали, мои родные? Как прошла учёба?

– Ситуация значительно улучшилась, – доложил Скелет‑Георгий. – Но работы ещё предостаточно. Средняя успеваемость повышается, но необходимо провести воспитательную работу, проблемы с поведением более весомые.

– Умничка‑умничка. Торопиться некуда, мы идём вперёд в нужном темпе, – радостно ответил Иван Иванович, лаская Скелета, как живого подростка.

– А что же с черепахой Юлии? Её не трогали? – поинтересовался учёный.

– Нет, Иван Иванович, – ответила Скелет‑Юлия. – Мою игрушку никто не смеет трогать.

– Отлично, Юлечка! Вот так и следует относиться к своим вещам. Это твой домашний питомец, – с тёплой улыбкой похвалил Иван Иванович. – А теперь я вам кое‑что подарю, мои дорогие.

Учёный с детской непосредственностью и восторгом стремительно приблизился к пыльной коробке, небрежно задвинутой в угол лаборатории, словно её нарочно спрятали от любопытных глаз. Слегка стряхнув с неё слой пыли, он достал четыре алых косынки – будто реликвии из тайного хранилища. С трепетной бережностью он поднёс их к Скелетам. На галстуках красовались небольшие значки в виде черепахи в очках (логотип института), с гордой надписью – «Дружина Иваныча». Эти миниатюрные эмблемы были не просто аксессуаром: Иваныч лично позаботился об их создании, обратившись в одну из типографий города; он провёл немало времени, обсуждая с дизайнерами каждую деталь.

– Это, мои дорогие, ваши новые галстуки! – торжественно провозгласил учёный, ловко оборачивая косынки вокруг шей Скелетов.

– С этого момента вы – «Дружина Иваныча»! – с гордостью добавил он, завершая церемонию.

Отойдя на шаг, Иван Иванович окинул своих подопечных сияющим взглядом.

– О, как вам идёт! – не удержался он, с детской радостью хлопая в ладоши.

– Разрешите поинтересоваться, каковы ваши планы, Иван Иванович? – прозвучал сдержанный, но заинтересованный голос Скелета‑Татьяны.

– Танечка, всему своё время, – загадочно ответил учёный, сохраняя интригу. – А теперь поспим, мои хорошие?

С этими словами Иван Иванович подошёл к своему прибору, уверенно нажал на кнопку, и четверо Скелетов, вместе с черепахой, отключились.

***

Ранним утром, когда школа только просыпалась, и вокруг ещё пустовало, воодушевлённая Екатерина Гусева, в солнечном настроении, еле касаясь ножками паркета, прямо как бабочка, порхала по первому этажу. Только что она привела в порядок волосы, накрасилась, и так и готова выбежать в школьный двор, возможно найти настоящих бабочек и отпраздновать с ними потрясающую новость: её сестра беременна, и уже во второй раз! И об этом она узнала с раннего утра, когда сестра позвонила и сообщила.

Уже с лёгким сердцем Гусева подлетала к выходу; там двое охранников негромко переговаривались в углу ещё в сонном состоянии, и привлекательный вид Гусевой их смутил. Гусева, хоть и привыкла, скорее из вежливости, поболтать с ними минут пять, но сейчас ей уж слишком не терпелось в двор; она хотела вдохнуть утро, первые лучики, которые упадут на двор, пройтись, и потому очень быстро пролетела мимо охранников, и весёлым движением толкнула дверь. Тут резкий порыв ветра хлестнул по лицу, и Гусева прикрыла лицо рукой, но ни теряя при этом улыбки, а затем, когда убрала руку, уже в ожидании объятий со стороны двора, этот школьный двор вдруг словно исчез. Вместо этого она увидела то, что в первые секунды даже не смогла толком осознать. Гусева не понимает; она видит советских пионеров перед собой? Кажется, да …

Перед ней, в идеально ровную линию, как по команде, выстроились четверо Скелетов, а на их шеях, надсмехаясь и подмигивая, покачиваются красные галстуки. Гусева не верит; это что, заранее отрепетированный момент? Шутят что ли?

Женщина оцепенела, настроение вместе с беременной сестрой уже вылетели далеко в небо. Шейные косынки, завязанные аккуратным прямым узлом, зловеще шевелились на ветру, и их шорох разлетался мимо ушей Гусевой; они издевательски порхали в ответ на её утреннюю лёгкость; они перекрыли всю картину школьного двора, на мгновение став слишком крупными, и глаза женщины приковались к алым лоскуткам ткани, не в силах оторваться. Пока Гусева пыталась прийти в себя, Скелет‑Дмитрий нарушил молчание:

– Уважаемая, не стойте у входа.

– Вы с ума сошли?! – голос Гусевой дрожал от возмущения. – Это что за пионерский маскарад?! Вы что тут, в комсомольцев играете?!

– Гусева, успокойтесь, – скелет‑Татьяна выступила вперёд. – Мы не возрождаем пионерские традиции. Мы не в коммунистической стране живём. Мы лишь усиливаем коллективизм и трудовую этику.

‑ Мы – «Дружина‑Иваныча». – подключился скелет‑Георгий. – Это польза обществу.

Не в силах сдержать ярость, Екатерина Гусева вихрем понеслась в кабинет директора. Семён Козловский ещё только просыпался, неспешно попивая вторую чашку кофе, которая едва не выплеснулась, когда разъярённая Гусева ворвалась внутрь.

– Если сейчас же не прекратите этот цирк…

– Тихо, тихо… – Козловский поднял руку, пытаясь остановить бурю. – Спокойно. Что такое?

– Идите сами посмотрите, Козловский! Они уже нацепили на себя пионерские галстуки! Вот что произошло! Будем барабанить торжественные линейки во дворе?!

– Какие ещё галстуки?

– Ну такие… знаете… пионерские!

Семён Козловский глубоко выдохнул, на мгновение прикрыв глаза, затем медленно поднялся, жестом приказав Гусевой остаться в кабинете. Несколько минут он беседовал со Скелетами в коридоре. Гусева следила за ним взглядом, полным надежды. Разговор оказался кратким, Козловский вернулся с неожиданно спокойным выражением лица. Присев, он начал тараторить с нарочитой уверенностью:

– Это никакие не пионеры, дорогая. Это всего лишь элемент школьной формы – для тех, кто приносит пользу школе. Это дружина нашего Ивана Ивановича, и это прекрасная мысль, ‑ наша школа будет выделяться теперь ни только компьютерами, как вы сказали, а коллективом. И не надо тут поднимать шум из‑за галстуков. У нас пол‑школы ходили со спущенными джинсами, и вы не врывались сюда в панике. Не отвлекайте меня на такие мелочи.

С этими словами директор решительно взял в руки телефон, давая понять, что разговор окончен. На этот раз Гусева не хлопнула дверью, она лишь тихо вышла из кабинета, оставив за собой напряжённую тишину.

– О, «Мастер и Маргарита»! – громко произнесла Скелет‑Юлия, словно обрадовавшись чему‑то очень значимому, и подошла к Макарову. Тот резко вынырнул из книги, услышав её голос, который, казалось, хоть и был механическим, но наполнился нежностью.

‑ Борис, я тебя отвлекла, ‑ сказала она.

‑ Нет … ничего страшного ...

‑ Ты уже близок к финалу? – спросила она с интересом.

– Да, Понтий Пилат… он мучается, что казнил Иешуа Га‑Ноцри… – ответил Борис, немного смущённый вниманием.

Скелет‑Юлия присела рядом, положив черепаху‑скелет на стол. Теперь уже смутился весь буфет, и особенно буфетчицы, заострив свои уши. Вова с дружками замерли в своих демонстративных позах. После недолгой паузы Скелет‑Юлия начала говорить:

– Это Совесть и Трусость, Борис. Пилат понимал невиновность Иешуа, но испугался гнева толпы и Синедриона, вынеся смертный приговор. Наш гениальный Михаил Афанасьевич считал «трусость» худшим из пороков. Ты видишь, как страдает Пилат из‑за бессилия изменить решение, несмотря на понимание, что поступает несправедливо? А попытка убить предателя Иуду не принесла облегчения, поскольку Иешуа учил, что убийство – это зло. И убийство Иуды не искупило вину. Но не отчаивайся за него слишком, ‑ прощение придёт в конце романа…

И тут, идиллия нарушилась: в Скелет‑Юлию полетела банка кока‑колы.

– На, попей, ботан! – выкрикнул Вова.

Скелет‑Юлия спокойно повернулась к обидчику, затем медленно приподнялась, да так, что Вова чуть не потерял равновесие.

– Мы вас научим приличиям. – проговорила Скелет‑Юлия. ‑ А пока ещё раз посоветую не гнаться с такой скоростью, с какой сегодня во дворе, пытаясь причинить нам вред. Это может закончиться плохо, особенно в близь дороги …

‑ Она по ходу боится, что мы под машину попадём ахах … – уродливо отозвался Юра.

Буфетчицы несколько раз скомандовали ребятам не нести «чепухи», но их сейчас никто не слышал. Вова же решил полностью выразиться:

‑ Ты смотри чтоб тебя машина не сбила, а то полетят косточки по Москве, и найти будет трудно хаха…

Макаров, который никогда не участвовал в перепалках, вдруг сорвался с места; впервые окружающие застали громкого и сердитого Бориса:

‑ Ты … ты грех на душу не бери …

‑ Ого, смотрите, Боря полез, ‑ удивился Вова, дёргая своих ‑ Пельменя и Юру.

‑ Идиот, ‑ смело продолжил Борис, ‑ потом если не дай бог что … мучиться будешь ….

‑ Он этого Понтий Пилата всерьёз начитался, ‑ засмеялся Пельмень.

– Займитесь их воспитанием, пока не поздно, – обратилась Скелет‑Юлия к буфетчицам.

– Так, а ну прекратили и извинились! – строго приказала одна из буфетчиц, но уже который раз.

– Перед роботом извиняться не буду! – упрямо заявил Вова.

Скелет‑Юлия повернулась к Борису, взяла черепаху в руки и добавила:

– Спасибо тебе Борис, заступаешься за товарища. А твоё сочинение я читала. У тебя большая душа, я с тобой согласна: человеческое сердце способно оживить даже робота. Ты очень талантлив и можешь подарить миру нового Булгакова.

С этими словами Скелет‑Юлия покинула буфет, оставив Бориса в глубоком потрясении. Он никогда не слышал таких слов в свой адрес от живых людей.

А напряжение внутри Вовы достигла предела, и он решил догнать Скелета‑Юлию, чтобы оставить последнее слово за собой. И едва оказавшись в коридоре, он стал выплёвывать слова ей в след:

– А ты что это меня про дорогу предупреждаешь? Чё думаешь, я машин боюсь?

Скелет‑Юлия не ответила, лишь чуть замедлила шаг – ровно настолько, чтобы дослушать его до конца. Её неподвижность, её безмолвие будто бросали вызов Вове, заставляя его злиться ещё сильнее. «Чего он хочет добиться?» – читалось в её застывшем взгляде.

– Чё думаешь, лекцию прочитала этому Боре, а я, типа, тупой? – продолжил Вова, с каждым словом повышая тон.

Юлия продолжала отдаляться, не поддаваясь на провокации; это бесило Вову ещё больше. Он агрессивно выдохнул, и в его голове уже более отчётливо промелькнула картина: «машина сбивает Юлию на огромной скорости, и её кости разлетаются в разные стороны, высоко и далеко». Эта мысль почему‑то принесла ему извращённое удовлетворение. Собравшись с духом, он выпалил то, что давно вертелось на языке:

– Да знай, я тебе ни Потий Палат… Или как там его… Я из‑за твоих костей плакать не буду, если что… Ты чё думаешь, я дурак? Давай, разлетись по Москве уже, вместе со своей черепахой… Надоела уже…

– Мо‑о‑л‑о‑одой человек! – внезапный голос уборщицы разнёсся чуть ли не по всей школе, резонируя от стен.

Вова вдруг осознал, что пересёк некую грань. Его взгляд скользнул вслед за Юлией, которая уже почти исчезла из поля зрения. На лице Вовы застыла глуповатая, почти детская улыбка, какая‑то смесь растерянности и попытки сохранить браваду.

– И ещё улыбается он! – не сдержалась уборщица, всплеснув руками. – Нет, ну вы посмотрите на него…

– Ой, обидел вашего Скелета, извините, – произнёс Вова, и его улыбка стала ещё шире, будто он пытался доказать самому себе, что всё под контролем.

Уборщица не стала сдерживать эмоций, она решительно толкнула Вову в спину, словно пытаясь вбить в него хоть каплю здравого смысла, и протараторила:

– Я твоей маме скажу, чтоб она тебе рот зашила… Скелет – ни скелет, но поумнее тебя явно. И это тебе не твой уличный двор!

Но Вова лишь рассмеялся ещё громче; его лицо светилось самодовольством, и он был абсолютно уверен в своей правоте, наслаждаясь собственной дерзостью и безнаказанностью.

‑ Я их сломаю на физре, ‑ отчаянно бросил Лёха, тот самый, который привык устраивать в школьном коридоре футбольный матч.

Мальчики переглянулись, и в их глазах внезапно появилась искорка надежды. Лёха вдруг почувствовал, что случайно выдал гениальную мысль. Его дружок засиял:

‑ Лёх, а чё, серьёзно, можешь мячом хорошенько влупить по ним, и сделать вид, что случайно, типо промахнулся?

‑ У них кости крепкие ‑ добавил один из пессимистов. – вряд ли получится …

И тут в друг в раздевалку вбежал более возбуждённый подросток:

‑ Блин эти Скелеты уже в коридоре на стенах висят …

Да уж, там в коридоре, ученики уже перешёптывались, еле справляясь с этим чувством несправедливости, и бросая косые взгляды на фотографии Скелетов‑победителей городских олимпиад, которые так гордо были развешаны на стенах. Только что Скелеты Татьяна и Георгий принесли школе им. Пушкина победы, о которых давно позабыли эти стены.

– Это типо честно? – с горечью произнёс кто‑то.

Учительница Екатерина Гусева, одна из первых свидетельниц среди взрослых, стояла в коридоре вся шокированная, и говорила сама с собой вслух:

‑ Я не понимаю, как можно роботов допускать на олимпиады? Наши дети должны соревноваться с компьютерами?

И тут послышался голос директора:

‑ Если бы наши дети хоть с кем‑то соревновались, до такого не дошло бы.

Козловский осторожно, но горделивыми шагами проходил мимо Гусевой. Та чуть не задела его своими резкими и широкими жестикуляциями.

‑ Козловский вы с ума сошли, развешивать роботов как пример? Это же роботы, вы понимаете или нет?

‑ Они ученики нашей школы, а значит и лицо нашей школы, ‑ уверенно проговорил Козловский. – Милая, если даже кошка победит на олимпиаде, я повешу её фотографию.

И учительница Гусева, ни веря своим ушам, смотрела на то, как директор довольно отдаляется, улыбаясь себе под нос. Школьники, слышавшие обрывки разговора, переглянулись с ненавистью.

Вскоре настала большая перемена. Скелеты, как обычно, направились к скамейке у школы. А там за деревьями уже затаились Вова Савельев и его банда; они ожидают подходящего момента, чтобы устроить долгожданное нападение.

– Как только заметите их, по моему сигналу, бежим и быстро пнём, и сматываемся, – сказал Вова. – Доказать не смогут, что это были мы… Главное чтоб никто не заметил!

– А может, в коридоре с ними разберёмся? Исключат – ну и пускай… – предложил один из дружков.

– Это моя школа, и я тут главный! Уйдут они, а не я! – отрезал Вова.

Четверо Скелетов неспешно подошли к скамейке, о чём‑то беседуя, и затем медленно, как‑то элегантно присели, не спеша разглядывая все детали вокруг, от деревьев, до травинок и неровностей на асфальте; они словно проверяли порядок окружающей природы, сканировали все детали, да бы убедиться, что порядок и гармония не нарушены. И когда эта советская металлическая четвёрка, прямо и неподвижно устроилась на скамейке, держа свои черепа высоко, что только добавляло шансы на то, что нападение будет незаметным, Вова поднял руку, готовясь дать сигнал.

– Ну всё, погнали, насчёт три…

И Банда рванулась вперёд. Вова Савельев приложил серьёзные усилия, чтобы бегать тихо,  но быстро. Однако план сорвался: Вова, явно перестаравшись, споткнулся и упал. Трое его друзей, оставшись без командира, застыли на месте, не зная, как быть.

Скелеты спокойно поднялись со скамейки.

– Товарищ, ты куда так спешишь? Под ногами нужно смотреть, – произнёс Скелет‑Дмитрий. – Марш в медпункт, если ногу подвернул.

Щёки Вовы побагровели от позора и злости.

В этот момент из‑за угла появилась Ксения Петрова на своём самокате. Она выскользнула так энергично, словно раскроет сейчас великую тайну.

– Это они хотели вас ударить, я всё слышала! – громко заявила она. – Я к ним тихонько подошла, а они‑балбесы даже не заметили.

Вова и его друзья переглянулись, униженно осознавая, что их план раскрыт. Пельмень и Юра только стиснули зубы, смотря на Ксюшу, и пытаясь воздушно передать ей слово – «Стукачка».

– Вот оно что… – удивилась Скелет‑Татьяна. – Значит, теперь за вами глаз до глаз! А ты, Ксюша, молодчина. Не волнуйся, это не донос, милая.

Банда уже убегала со своим поражением, а Ксюша на секунду повесила голову и задумалась – «хм, донос … донос …»

Скелеты присели обратно, и так, будто на них только что нёсся ни мальчик, а бультерьер, с двумя дружками ‑ кавказскими овчарками, выпуская слюни на их кости. И правда же, какой же это пир для собак, увидеть груду костей на скамейке … Да уж, собак нужно привязывать!

‑ Ксюшенька, посиди с нами. – прозвучал нежный голос Скелета‑Татьяны, которая заметила, что девочка всё ещё стоит на месте, задумавшись над сложным словом.

Ксюша подняла глаза, а там металлическая рука Татьяны хлопает себе по металлическому бедру, показывая, куда нужно присесть.

Ну чтож, пора к ней!

***

Класс, в котором училась Скелет‑Татьяна, отправился на экскурсию в кондитерскую. Школьники переглядывались с улыбками, предвкушая угощение, но сама Скелет‑Татьяна оставалась невозмутимой, и уже на пути начались странности. Скелет‑Татьяна холодно отгоняла от себя прохожих, которые с любопытством разглядывали её. Их взгляды, полные детского восхищения или взрослого интереса, казались ей вторжением в личное пространство. Она отстранялась с почти механической чёткостью.

В метро произошёл эпизод, когда к Скелет‑Татьяне подошла семья – вежливые мужчина и женщина с ребёнком. Они робко улыбнулись, попросив разрешения сфотографироваться, но девочка‑скелет застыла, её рука взметнулась вверх, и чёткий жест остановил семью: – Стойте, нельзя.

В её голосе не было ни капли снисхождения. Возможно, они видели в ней игрушку, экспонат, чтобы сфотографироваться, но Скелет‑Татьяна требовала уважения, и судя‑по всему, хотела, чтобы к ней обращались интеллигентно, и не принимали её за объект для развлечения. Скелет‑Татьяна не переставала доставать из своей базы важные культурные и творческие события, связанные с конкретными местами, и в метро она громко перебирала сведения изнутри, словно читая заголовки: – Метро, Екатерина Шаврина, легендарная песня, Москва в нотах, ‑ Москва глазами иностранцев …».

Когда группа школьников вышла из метро, перед ними развернулась панорама Москвы, и Скелет‑Татьяна восторженно заявила:

‑ Максимова и Васильев, лучшие балерины планеты, здесь где‑то недалеко площадь, где они выдали триумфальный номер!

Осенний город переливался красками, скверы шептали листвой, дороги лениво извивались среди домов. Но взгляд Скелета‑Татьяны не смягчился; она осматривала город с пристальностью следователя, изучающего место преступления, и её вердикт прозвучал как приговор:

– Москва у вас не чистая, не ухоженная.

Учительница нервно переглянулась с учениками. Они знали: у Скелет‑Татьяны своя Москва – идеальная, застывшая в базе данных, где улицы всегда подметены, а фонари горят в положенное время. Реальность же казалась ей оскорблением.

Её комментарии становились всё резче: – Москвичи у вас неулыбчивые, и счастливыми совсем не выглядят.

Учительница, не выдержав напряжения, попыталась смягчить ситуацию:

– Знаешь, девочка… Эти люди, может, с работы идут, уставшие, и не очень‑то хорошо живут.

Но Скелет‑Татьяна не дала ей шанса на компромисс; её ответ прозвучал холодно, с почти поэтической жестокостью:

– Знаете, люди улыбались, когда их насильно сгоняли на демонстрации, и тоже не очень хорошо жили. Ваш довод ни к месту. Счастье не зависит от материального достатка. Похоже, люди потеряли ценности, настоящие. Нельзя любить ради денег, и работать ради денег, и дружить по выгоде.

Учительница тяжело выдохнула, резко поправив волосы, будто пытаясь стряхнуть наваждение. Её взгляд говорил: «Чего ещё я могу ожидать от этого существа? Морали и философии о жизни от скелета?»

А Скелет‑Татьяна продолжала свой путь: вся элегантная, невозмутимая, словно королева, осматривающая завоёванные земли. Она смотрела на Москву с отчуждённой грустью, будто город предал её, изменившись без предупреждения.

Впереди уже маячило здание кондитерской, и школьники напряжённо гадали: не испортит ли Скелет‑Татьяна им экскурсию? Ведь в её базе данных наверняка хранится каждая деталь о кондитерских, каждая рецептура, каждый производственный процесс… Что, если для неё это будет не экскурсия, а рутинная проверка соответствия стандартам?

Впереди их ждали сладкие ароматы и шум производства – но также и новая порция сюрпризов от Скелет‑Татьяны. Никто не знал, чем закончится эта экскурсия. Одно было ясно: скучно не будет.

Неподалёку между мальчиками развернулась целая драма; трое младшеклассников вели ожесточённую битву за сотки. Мальчишка турецкой национальности по прозвищу «Таркан» (в честь популярного европейского певца) рискнул сыграть на последние фишки; и проиграл. Два русских мальчугана, не скрывая злорадства, хохотали, тыча в него пальцами.

– Отдай мои сотки! – Таркан вскочил, и глаза его горели неистовым огнём.

Два старшеклассника инстинктивно схватили его за плечи, пытаясь удержать.

– Неа, – лениво протянул один из соперников, демонстративно перебирая фишки.

– У тебя уже 100 соток! Отдай мои!

Русский мальчишка, застигнутый безумным взглядом противника, сначала нервно сглотнул, потом быстро взял себя в руки:

– Я отдам, если ты отдашь деньги на завтрак. Согласен?

– Даже сейчас жадничаешь! – прошипел Таркан, и взгляд становился всё безумнее. – Отдавай мои сотки.

Но русский мальчишка, сохраняя хладнокровие, твёрдо произнёс:

– Дай слово, что отдашь деньги на завтрак. Перед всеми.

И лицо Таркана теперь исказила мучительная борьба. Прошло несколько томительных секунд, прежде чем он выдавил:

– Даю слово. Отдай сотки.

‑ Скажи – Клянусь. – приказал русский мальчишка.

Таркан уже еле дышал, он так и хотел ударить по чему ни будь рукой, чтобы успокоиться, но из последних сил усмирил ярость и снова выдавил:

‑ Клянусь. Отдай сотки.

В этот момент, из‑за угла появилась Скелет‑Татьяна. Она выпорхнула из раздевалки, словно балерина, в белоснежной футболке и чёрных спортивных шортах. Её появление было подобно удару колокола; вся атмосфера затихла.

– Товарищи, это что такое?! – прозвучал голос Скелета‑Татьяны. – Это урок физического труда! Я пожалуюсь директору на вас! Вы абсолютно не формируете дисциплину и командную работу!

Физрук стоял так, будто сам превратился в младшеклассника.

Одна из девочек‑младшеклассниц, которой эти слова пришлись по душе, весело подпрыгивая на скакалке, воскликнула:

– Да, да, теперь у нас снова будет физкультура, наконец!

И вдруг случилось нечто неожиданное: Скелет‑Татьяна издала странный звук, напоминающий писк неисправного робота. Её тело на мгновение застыло, словно зависший компьютер. Она не отрываясь смотрела на девочку со скакалкой.

– Что она таращится? – невинно поинтересовалась малышка, перебрасывая скакалку.

В следующее мгновение Скелет‑Татьяна рванулась вперёд с ловкостью пантеры, выхватила скакалку и… начала прыгать! Причём не просто прыгать, а исполнять настоящий театральный номер. И её голос взмыл ввысь:

– Я любовь свою нашла, я полсвета обошла! Под собою ног не чую …

Затем, не сбиваясь с ритма, она добавила с театральным пафосом:

– Бейбутов, АХ‑ Бейбутов!

Детишки смотрели на неё, разинув рты. А Скелет‑Татьяна продолжала скакать, и из её костяных губ лилась некая информация, которую она будто смаковала:

‑ Товарищи, в далёкие 40‑ые, фильм «Арши мал алан» и голос Рашида Бейбутова стали светом на фоне войны и разрухи. Да‑да, девочки по всей стране нашей, от Москвы до Баку, прыгали со скакалками во дворах и пели его песни из чудной картины. Ах ты, моя дорогая, ааххх золотая!

По толпе прокатился шёпот. Побледневший физрук решил прокомментировать происходящее для своих подопечных:

– Это, кажется, модуль сороковых годов, культурное наследие, ей конец …

Потом физрук рискнул обратиться к Скелету, и осторожно пролепетал:

‑ Эм … да, Бейбутов – свет нашего детства. Верните мне скакалку, пожалуйста.

И тут Скелет‑Татьяна снова замерла, словно отключившись. Затем снова раздался писк, и она «ожила», и послышалась ровная речь:

– Прошу прощения, технический сбой, объект: Рашид Бейбутов! Так, урок сегодня провожу я. Друзья, начинаем с разминки: бег и приседания!

В то же самое время «сбой» произошёл со Скелетом‑Георгием на уроке рисования. В момент, когда звонок прозвенел, и класс испарился в мгновении ока, Скелет остался на месте. Его костлявая рука продолжала наносить краски на холст, и очень плавно, почти гипнотически, с мастерством; его кисть слишком профессионально скользила по холсту.

Учительница, заметив неподвижного Скелета, просто растерялась; её глаза расширились, а пальцы нервно сжали край стола. В голове у неё проносилось: «Что делать? Подойти? Как обратиться к роботу? Но ведь это же подросток… вроде бы…»

Затем она несколько раз громко произнесла:

– Урок окончен!  Урок окончен!

Но никакой реакции, Скелет‑Георгий был словно полностью поглощён своей картиной; его череп слегка был наклонён, глазницы неподвижно устремлены на холст.

Тогда учительница стала медленно приближаться к нему; её шаги были почти бесшумными, как у кошки; любопытство, смешанное с тревогой, овладело ею. Она внимательно наблюдала за движениями Скелета, за тем, как точно и выверено он наносит мазки. И вот, добравшись до холста, она увидела… Школу? Да, похоже, это была школа имени Пушкина, но в какой‑то невероятной симфонии жёлто‑синих оттенков, будто художник смешал рассвет и грозовое небо. Школа словно уплывала в ветру; её контуры дрожали и переливались, как мираж в пустыне; здание казалось одновременно знакомым и чужим, будто существовало в другом измерении; крыльцо плавно изгибалось, окна мерцали, а крыша терялась в вихре красок.

– Что… что ты рисуешь?! – не выдержала женщина, её голос дрогнул. Она инстинктивно отступила на шаг, будто боясь, что картина оживёт.

– Если это наша школа, так изобрази её реалистично. – добавила она.

И тут, череп скелета повернулся к ней так резко, что она вздрогнула, и на мгновение ей показалось, будто за ним действительно двигалась сама реальность; тени заплясали на стенах, а воздух стал густым, как сироп.

– Я рисую школу так, как она выглядит на самом деле, – произнёс Скелет ровным,  механическим голосом. Его челюсть слегка щёлкнула, подчёркивая каждое слово.

Учительница сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле.

– Но она плывёт?! – прошептала она, не отрывая взгляда от холста.

– Так вы её видите всю жизнь иллюзорным восприятием. А так школа выглядит из Вечности. Это наша школа в реальности! – Скелет сделал паузу, его глазницы блеснули в тусклом свете лампы. – Вы живёте в мире теней, принимая их за истину. И стоило Скелету это произнести, как раздался пронзительный «писк», короткий, режущий слух. Рука Скелета немедленно прекратила наносить краски, кисть застыла в воздухе, словно пойманная в ловушку времени, и механические суставы издали тихий скрежет. А затем наступила тишина, и через пару секунд Скелет‑Георгий произнёс:

– Тысячу извинений, произошёл технический сбой! объект – Винсент Ван Гог.

Голова молодой учительницы закружилась. Ван Гог? Она прижала ладонь ко лбу, пытаясь осознать услышанное. Класс вдруг показался ей тесным и душным, а стены давящими, как будто сама реальность начала трескаться по швам, обнажая свою истинную природу.

«Так кто видит школу реально, – я или Ван Гог?» – эта мысль пульсировала в её сознании, как назойливый ритм.

Когда учительница уже отходила от школьного здания, событие со Скелетом и Ван‑Гогом всё ещё не давало покоя, и те же вопросы крутились: «Кто видит школу правильно ‑ я или Ван‑Гог? Как выглядит школа в действительности? Неужели моё восприятие лишь иллюзия?»

Внезапно учительница остановилась как вкопанная, она упрямо перестала шагать. Школа осталась за спиной, а в душе вспыхнула решимость: разгадать эту тайну здесь и сейчас, или дорога домой, похоже, окажется неодолимой.

И в этот миг что‑то изменилось. Ощущения стали нарастать, словно открылись новые органы чувств; неловкие мысли о мнении окружающих растворились. Она вдруг осознала: никогда прежде не стояла вот так, в тишине школьного двора, не вслушивалась в его дыхание, не замечала игру света на стенах здания, не ощущала саму суть этого места.

Школа была за спиной, но не как неодушевлённый объект. Спина буквально чувствовала её присутствие, будто здание протянуло невидимые нити, связав их воедино, и тогда случилось нечто невероятное: когда чувствительность достигла апогея, дыхание учительницы изменилось, и волна гармонии прокатилась по телу. Время обнажило свою истинную природу – искусственность, хрупкую конструкцию, которую можно разобрать по винтикам. Глаза перестали быть главным источником информации. Учительница больше не видела – она ощущала. Школа плыла за спиной, теряя жёсткие контуры; здание размягчалось, как воск под солнцем, и растворялось в небе, сливалось с кронами деревьев и впитывалось в землю. Границы исчезали, и мир превращался в единое полотно.

Она застыла, но в этой неподвижности таилась жизнь. Руки двигались сами по себе, это были плавные, почти танцевальные движения; ветер касался кожи, ‑ но был ли он реален, или существовал только в этом изменённом восприятии?

Разум отключился, глаза закрылись, лицо учительницы расслабилось, отражая абсолютное понимание с едва заметной, скользящей улыбкой. В этот миг она познала Ван‑Гога, познала истинную школу; не кирпичи и окна, а сущность, уходящую корнями в Вечность.

Постепенно восприятие вернулось к привычному руслу. Но страха не было, только тёплая волна благодарности. Ван‑Гог приоткрыл для неё завесу истины, воспользовавшись проводником Скелетом, и эта истина навсегда изменила её взгляд на мир.